Белый список не одобряет

Белый список не одобряет

Лавочка у Патриарших прудов. 2026 год, апрель. Холодно так, что синицы падают с веток замертво, но им уже всё равно — они в белом списке разрешённых птиц, а остальных отстреливают на подлёте. Трое на лавочке.

Печенькин сидит в косухе, которая помнит ещё Егора Летова, но Егор уже в белом списке запрещённых поэтов, поэтому косуха официально считается мешком для картошки. Футболка с надписью «Жизнь — боль» выцвела до полной нечитаемости, и теперь это просто белая тряпка с намёком на то, что даже боль можно зацензурировать.

Бобровский рядом. Его рубашка стиралась столько раз, что стала прозрачнее намёка ФСБ. Галстук съехал набок и теперь напоминает указательный палец, показывающий в сторону «выхода», но выхода нет, есть только лавочка и пруд, в котором, по слухам, утопили последнего диссидента, но слухи не подтверждены, потому что источник слухов внесён в реестр.

Демон Аркаша — в чёрном сюртуке, на коленях ноутбук 2015 года выпуска. Он загружается уже пятнадцать минут, и за это время можно было бы прочитать «Войну и мир», выучить китайский и успеть состариться. Но ноутбук всё ещё показывает крутящийся кружок — символ вечности, только без надежды.

Печенькин (тычет в экран телефона пальцем, который вот-вот прожжёт дыру в пространстве-времени):

Не грузится. Опять не грузится. Я уже три раза сменил VPN, четвёртый мне предлагают купить за 500 рублей в месяц, но я эти 500 рублей ещё вчера потратил на дошик. Свободный доступ к информации стоит дешевле, чем свободный доступ к лапше. Это ненормально. Это как если бы хлеб резали по талонам, а талоны выдавали только тем, кто сдал кровь на антитела к свободомыслию.

Бобровский (откладывает телефон, который тут же гаснет, будто его выключили на пульте в Кремле):

Знаешь, Печенькин, я тут подумал. Когда-то Россия была локомотивом цифрового развития. Я до сих пор помню, как в 2010-м серфил форумы и внезапно поймал себя на осознании, что я пишу сообщение в своём Поволжье, а буквально через несколько секунд на него уже отвечает парень из Дортмунда. Я тогда ещё подумал: «Вот она, свобода. Без границ, без виз, без таможни». А теперь этот парень из Дортмунда, наверное, сидит и смотрит тот же ютуб, что и я, только без буфера и без мысли: «А не забанят ли меня за то, что я посмотрел этот ролик?» У него хотя бы есть право на сомнение. А у меня есть только право на молчание. И на подписку о неразглашении.

Демон Аркаша (ноутбук наконец издаёт звук, похожий на хрип умирающего бизона, и показывает рабочий стол — чёрный экран с одной иконкой «Калькулятор»):

В Дортмунде, между прочим, тоже не рай. Там налоги, бюрократия, соседи жалуются на громкую музыку по воскресеньям. Но они хотя бы могут пожаловаться. А вы? Вы можете пожаловаться только в специально отведённое для этого окно, которое открывается раз в год и только для тех, у кого есть электронная подпись, полученная в результате квеста, который проходили только Иван Сусанин и то заблудился. Вы можете написать жалобу, но её прочитает робот, который запрограммирован отвечать: «Ваше обращение принято. Срок рассмотрения — до наступления конца света».

Печенькин (достаёт из кармана просроченный паспорт, сдувает с него пыль, пыль принимает форму двуглавого орла и улетает в сторону Кремля):

Какая электронная подпись? У меня даже паспорт просрочен, потому что запись через госуслуги — это квест с уровнем сложности «ад». Я три дня пытался подтвердить учётную запись, а потом мне пришло уведомление: «Ваш аккаунт заблокирован за подозрительную активность». Какая активность? Я пытался записаться к стоматологу! К стоматологу, Карл! Теперь я буду лечить зубы заговором и водкой. И бормашиной, которую я собрал из деталей старого пылесоса и двигателя от вентилятора. Белый список одобрил только заговор от зубной боли, но он работает только если читать его стоя на одной ноге лицом к востоку в полночь.

Бобровский (смотрит на воду, в которой отражается не луна, а огромный QR-код, ведущий на сайт «Объясняем.рф»):

В 2019 году то, что происходит сейчас, казалось немыслимым. Но вот мы здесь. До 2022-го я работал на американскую компанию из своего города в России и был счастлив. А в 2026-м я даже видео на ютубе не могу нормально посмотреть. Не потому, что видео плохие, а потому, что ютуб тормозит, реклама не грузится, а комментарии — это вообще отдельный квест. Я хочу написать: «Ребята, вы классные», а мне пишет: «Ваш комментарий содержит запрещённую информацию». Какую? Слово «классные»? Или то, что я обратился к ним на «вы»? Я уже боюсь ставить смайлики. Вдруг улыбка — это теперь иностранный агент? Вдруг точка в конце предложения — это скрытый призыв к смене власти? Я теперь пишу всё с многоточиями... чтобы было похоже на размышление... а не на утверждение...

Демон Аркаша (закрывает ноутбук, и тот издаёт звук, похожий на всхлип):

Вы знаете, чем отличается интернет сейчас от интернета десять лет назад? Раньше вы искали информацию. Теперь информация ищет вас. И когда она находит — она не спрашивает, хотите ли вы её видеть. Она просто приходит. И чаще всего это новости о том, что всё плохо. А если вы попытаетесь найти что-то, что не входит в белый список, вы увидите надпись: «Доступ ограничен на основании Федерального закона». Красивая надпись. Как печать на гробу. Как татуировка на лбу у каторжника. Как штамп «Одобрено цензурой» на книге, которую вы хотели прочитать, но теперь она стоит в списке литературы, рекомендованной для душевнобольных.

Печенькин (смотрит в телефон, где наконец загрузилась страница — белый лист с одной надписью «Всё хорошо»):

Я вчера хотел посмотреть, как чинить унитаз. Унитаз, блин! Это не политика, это сантехника! Мне выдали список разрешённых роликов. В них был только один способ: вызвать мастера по телефону. Но телефон, который мне дали, не отвечал. А тот, который отвечал, брал за вызов пять тысяч. Я починил унитаз сам. Скотчем и молитвой. Теперь он течёт, но зато я не нарушил закон. Теперь вместо унитаза у меня фонтан. Маленький, но патриотичный. Струя бьёт в форме буквы Z.

Бобровский (достаёт из кармана флешку в виде маленького гроба):

У меня здесь три фильма. Их скачал ещё в прошлом году. Я пересматриваю их по кругу. Я уже знаю все реплики. Даже на языке оригинала. Знаете, какое это счастье — смотреть фильм, в котором никто не говорит про спецоперацию? Никто не перебивает рекламой «Мы вместе»? Никто не вставляет титры: «Содержит информацию, не соответствующую действительности»? Действительность — это когда ты сидишь на лавочке, пьёшь тёплое пиво и понимаешь, что завтра ты посмотришь тот же фильм, потому что нового тебе неоткуда взять. Действительность — это когда ты пересматриваешь «Брат-2» в трёхсотый раз и понимаешь, что Данила Багров сейчас был бы внесён в список нежелательных лиц.

Демон Аркаша (достаёт пачку дошика, и из неё вылетает мотылёк с крыльями в цвет российского флага):

А вы знаете, что дошик — это тоже своего рода интернет? Лапша, специи, бульон. Всё искусственное, всё химическое, но это еда. И когда у вас нет выбора — вы едите дошик. Когда у вас нет интернета — вы читаете то, что дают. И постепенно вам начинает казаться, что дошик — это вкусно. Что белые списки — это безопасно. Что единственный правильный источник новостей — тот, который одобрен. А потом вы просыпаетесь и понимаете, что уже год не знаете, что происходит в соседней области, потому что область теперь — это тоже «иностранный агент». И вы начинаете скучать по временам, когда вас обманывали красиво, а не уродливо. Когда ложь была с сахаром, а не с аспирантом.

Печенькин (жуёт дошик, и изо рта у него идёт пар в виде вопросительного знака):

Слушай, Аркаша, а ты вообще можешь как-то это всё… ну… отменить? Ты же демон. У тебя там, наверху, свои связи. Может, есть какой-нибудь чёрный список, который отменяет белый? Может, ты можешь позвонить главному цензору и сказать: «Эй, ребята, вы перегнули»? Или у тебя тоже интернет не грузится?

Демон Аркаша (усмехается так, что у Печенькина запотевают очки):

Демоны не отменяют. Демоны наблюдают. И иногда дают советы. Например, сейчас я советую вам скачать всё, что можно скачать. Фильмы, музыку, книги, карты. Карты мира, на которых Россия ещё не успела присоединить новые территории. Карты, где ваша свобода — это не просто строчка в законе, подписанная человеком, который эту свободу видел только в учебнике истории. Потому что завтра этих карт может не стать. А послезавтра вы забудете, что они были. Ваша память — тоже будет внесена в белый список. Разрешено помнить только то, что одобрено.

Бобровский (смотрит на воду, и вдруг из пруда выпрыгивает рыба с табличкой «Нет рыбы»):

Знаешь, я в последнее время очень часто думаю о том, какая была бы реакция у меня из 2018 года, если бы я рассказал даже малый кусок того, что сейчас происходит. Наверняка я бы даже не поверил. Сказал бы: «Ты бредишь, старик. Так не может быть». А вот может. Всё может быть. Потому что чудес не бывает. Бывает только постепенное привыкание. Сначала ты не замечаешь, что гайка закрутилась. Потом ты не замечаешь, что дышать стало труднее. А потом ты просыпаешься и понимаешь, что уже не дышишь, а просто имитируешь дыхание по гайдам из белого списка. Вдох — разрешён. Выдох — запрещён, если выдохнул не в ту сторону.

Печенькин (откладывает дошик, и тот превращается в голубя, который улетает в сторону Белого дома):

Я всегда верил в чудо. Всегда была надежда, что ещё чуть-чуть — и будет лучше. Но теперь нет этой веры. Я не знаю, во что верить. В рубль? Он падает быстрее, чем мой VPN подключается. В Будду? Он в солнцезащитных очках и продаёт индульгенции оптом. В Демона Аркашу? Он сам сидит на лавочке и жуёт дошик. В друзей? Друзья разъехались. Кто в Грузию, кто в Армению, кто просто в психушку, потому что психушка — это единственное место, где интернет не нужен, там и так все белые списки внутри головы. Остался только ты, Бобровский. И ты, Аркаша. Но ты, Аркаша, — это даже не друг. Ты — свидетель. И, наверное, этого достаточно. Потому что свидетель — это тот, кто может потом рассказать. Если, конечно, его не внесут в белый список свидетелей.

Демон Аркаша (закрывает пачку дошика, завязывает её в узел и убирает в карман, откуда доносится звук, похожий на загрузку Windows 95):

Эх, как жить-то, чуваки.

Бобровский и Печенькин (хором, глядя в разные стороны, но мысли у них одни):

А вот так.

Бобровский (встаёт, поправляет галстук, который тут же снова съезжает):

Всё, что остаётся, — копить деньги. С большим трудом, учитывая цены и зарплаты. И валить отсюда. Валить туда, где белые списки — это просто бумажки в поликлинике. Где интернет не спрашивает твой паспорт. Где можно посмотреть ролик про унитаз без опасения, что за тобой выехала машина с надписью «Хлеб».

Печенькин (смотрит на пруд, в котором отражается его собственное лицо, но лицо уже с цензурой — чёрный квадрат):

Но даже на переезд в другую страну нет особых надежд. Там хоть и будет свобода, но не будет моей родины, которую я люблю. Люблю, как алкоголик любит свою печень — больно, безнадёжно, но до последнего надеется, что она выдержит ещё одну дозу. Родина — это не территория. Родина — это привычка страдать.

Демон Аркаша (встаёт, отряхивает сюртук, и из-под него вылетают искры — статическое электричество от долгого сидения на лавочке):

Родина — это не только территория, чуваки. Это ещё и запах. Запах дошика на лавочке. Запах тёплого пива из пластиковой бутылки. Запах интернета, который не грузится, но ты всё равно сидишь и ждёшь, потому что надеешься. Родина — это когда вы здесь. Вместе. И даже когда интернета нет — вы есть. И это уже много. Это больше, чем весь белый список. Это больше, чем все запрещённые сайты. Это больше, чем свобода. Это — дружба. А дружба пока не внесена в реестр. Пока.

Печенькин (грустно, голосом, похожим на звук отключаемого модема):

А что, если завтра нас не будет?

Демон Аркаша (улыбается, и в этой улыбке мерцают огоньки — то ли от фонарей, то ли от пожаров где-то далеко):

Завтра будет новый день. И в нём снова будет дошик. И лавочка. И этот пруд. И белый список, который вы научитесь обходить. Потому что чуваки — они не сдаются. Они просто переходят на другие протоколы. И живут дальше. Пока есть связь. Или пока есть желание. Или пока есть тот, кто готов сидеть рядом и молчать. А молчание, как известно, — самый быстрый протокол. Он не требует пароля. Не требует подтверждения. Не требует белого списка. Просто сидишь и дышишь. И это — уже акт сопротивления.

Он развернулся и пошёл прочь, растворяясь в сумерках. Сюртук его постепенно становился прозрачным, потом невидимым, потом просто исчез, оставив после себя только лёгкий запах — чего-то давно забытого. Может, свободы. А может, просто старого ноутбука, который наконец-то выключили.

Печенькин и Бобровский остались сидеть. Вода в пруду была чёрной, как экран выключенного телефона. Фонари горели жёлтым, болезненным светом — светом, который не разгоняет тьму, а только показывает её границы.

Печенькин (через минуту, не глядя на друга):

Бобровский, а ты не знаешь, как чинить унитаз?

Бобровский (смотрит вперёд, в темноту, где когда-то был горизонт):

Скотчем и молитвой. Другого способа нет.

Печенькин (вздыхает, достаёт из кармана моток синей изоленты):

Белый список не одобряет.

Они замолчали. И в этом молчании было больше смысла, чем во всех новостях, которые не прогрузились за последний год. Ветер донёс запах дошика. Где-то вдалеке залаяла собака — наверное, её тоже внесли в белый список, но она ещё не знала.

Конец.

Веселые огурцы
2026