Мой дед, Савелий Моисеевич

Хожу кругами вокруг стола, мысли одолевают, роятся воспоминания. Никак не усядусь. Пью кофе. Надо бы успокоиться и начать, но как и какими словами?

20 сентября 1904 года в Черкассах, в семье служащего Моисея Савельевича Таращанского, иудейскаго вероисповедания, как значится в сохранившейся метрике, родился сын, названный Савелием. Шестьдесят лет спустя появлюсь на свет я, а он станет моим дедом - самым мне близким и дорогим человеком.

Много времени минуло с тех пор, как его не стало. Ушли другие, те, кого не хватает теперь, но день 15 февраля 1988 года мне врезался острым ржавым штыком в сознание, застрял где-то повыше сердца и свербит душу уже тридцать семь лет. Очень сложно писать о человеке столь близком, с которым прожил куда меньше, чем без него.

Я помню ночь, оказавшуюся в жизни деда последней. Мы её провели вместе. Он и я в маленькой комнате, где он умирал. В окне, выходившем на веранду стояла чёрная мгла. Дом был наполнен тишиной. Я слышал ход его наручных часов. Они хранятся у меня по сей день. "Кировские" Сделано в СССР, с дарственной надписью:
"Подполковнику
Таращанскому С. М.
офицеры
в/ч 25453,
01.10.1961 г."

Накануне был врач. Он вывел домочадцев в другую комнату, сказав, что счёт жизни пошёл на дни. Сердце работает хаотично, пульс нитевидный. Назад дороги нет. Пожелал нам мужества. Ушёл, пообещав зайти дня через три-четыре. Он сдержал обещание. Зашёл. Как раз были похороны.

А пока при свете ночника я сидел у кровати деда. Он спал, равномерно, но натужно дыша. Я вглядывался в черты его лица, впитывая печаль наших последних совместных часов. Вспоминал его прежнего, рассказы о войне, времени послевоенном, о Первой мировой, о революции, об интервенции, о годах петлюровщины. Сколько же пришлось пережить его поколению.

Черкасское своё младенчество дед не помнил. Вскоре после его рождения семья переехала в Гродно. И с этим городом связаны его воспоминания детства, отрочества и юности. Российская Империя тогда велика была своими землями. Прабабка моя, деда мать, Анна Марковна, модница и сибаритка, частенько ездила в Варшаву приобресть что-нибудь этакое. Удивительным образом у меня остался обувной рожок той поры с надписью на русском языке:
"Гл. складъ загот. и сапож. приборовъ
Ш. Куликъ въ Варшав; .
Францишканс. ул. N31.
Телеф. 49-19.
Существ. съ 1886 г".
Рожок богато украшен выгравированной на нём модной обувью - дамскими сапожками, туфельками, щёгольскими ботинками, калошами и штиблетами.

Несбыточной мечтой деда осталось желание побывать в Гродно вновь. Пройтись кварталами своего детства, спуститься к Неману, вернуться в безвозвратно ушедшее навсегда время.

Прогуливаясь с женой по улицам этого города, я часто представляю себе шустрого первоклашку-гимназиста в синей форме, фуражке с золочёной кокардой и ранцем за спиной. Он торопится, бежит вприпрыжку, болтает со сверстниками и исчезает за углом польского костёла. Это мой дед. Он где-то здесь с шумной толпой однокашников бродил в городских переулках, сидел на зелёных кручах над Неманом у Старого Замка, а вечер пятницы проводил в синагоге. Впрочем, не берусь это утверждать. Семья наша никогда не отличалась набожностью, и принадлежность иудейской религии ограничивалась лишь метрической записью. Здесь ему, маленькому гимназисту, подарили на День рождения форму юнги с бескозыркой и повели фотографироваться. На фото мой дед с прабабкой, его мамой. А на оборотной стороне значится: Фот. М.А. Рубинштейна въ Гродн;.

До рассвета было ещё далеко. В феврале светает поздно. Дедушка проснулся и попросил чаю. Я принёс крепкого, доброго, с мёдом. Помог ему приподняться. Он с удовольствием выпил и лёг. Уснул. А я снова пустился в дебри воспоминаний.

День его семядисятилетия. Пришли друзья, коллеги. Людей в доме было много. Поздравляли с юбилеем, музицировали, выпивали под мясо со всевозможными гарнирами и салатами, выходили курить на балкон. Было шумно и весело.

Мне, в мои десять лет, семьдесят казались окончанием жизни. Осталось пусть два или три, может быть четыре года. Я закрылся в комнате и разревелся могучим детским плачем, живо представляя себе неизбежую скорую разлуку с дедом. Но судьба оказалась благосклонной, подарив нам ещё четырнадцать лет жизни вместе.

Сейчас улыбаюсь детской своей наивности, вспоминая, как вертел подаренную деду чеканку парусного фрегата, с выгравированным на оборотной стороне посвящением "В день семидесятилетия..." и т.д. Вертел и не знал, как бы стереть эту надпись. Так она и осталась, являясь напоминанием о далёких счастливых днях.

Каруселью перед глазами мелькали дни моего школьного детства, проведенные с дедом. Его обязательные прогулки со мной в выходные дни. Подаренный им на моё десятилетие велосипед "Орлёнок", привезённая из Сухуми первая советская Пепси-Кола. Перечислять нет смысла - слишком много нас тогда связывало. Едва ли мы проводили день друг без друга.

В молодости он оказался в Харькове. Учился, став инженером паровых котлов. Был одним из первых советских граждан, командированных в Америку для подробного их изучения. Вернувшись, написал весьма значимый инженерный труд. Был основателем и первым директором Харьковского завода "Теплоавтомат". Воевал на Черноморском флоте, а позже, когда семью перевели в Ленинград, служил военным инженером Балтфлота. Его погоны капитана второго ранга и офицерский морской кортик хранятся у меня поныне.

Годы спустя, дед вновь был направлен в Харьков, где занял чрезвычайно ответственную должность начальника военной приёмки, по сути главного военпреда Харьковского электро-механического завода. В сталинские времена это был вполне "расстрельный" пост.

Память выхватывала эпизоды его жизни, той, которую я знал и той, о которой он рассказывал.

Это было в Чикаго. После многомесячного пребывания в Соединённых Штатах дед, наконец, собирался домой. Завтра в Нью-Йорк, а оттуда компанией Hamburg-America Line теплоходом в Германию. Последний день было решено посвятить подаркам.

Жарко светило весеннее солнце. Город шумел вокруг. Небоскрёбы гигантами столпились у тротуаров. Сигналили добродушные авто. Настроение было великолепное. Он зашел в дверь с надписью "Jewelry store" - ювелирный магазин. Винтовая лестница круто вела глубоко вниз. Дед спустился и оказался в небольшом зале, обитом чёрным штофом, с витринами вдоль стен. Вдруг зажёгся свет. Никого не было. Уличные звуки сюда не доносились. Лишь глухо поигрывал джаз. Дед провёл у витрин минут десять, прицениваясь к подвескам, кольцам и браслетам. Ничего не выбрав, он отправился было наверх. Но в этот момент открылась потайная дверь, из неё вышли двое. Джентльменами их назвать было трудно. У каждого в руке кольт.
- Мистер, - обратились они к деду. По правилам нашего магазина никто из зашедших не должен уходить без покупки. Мы вам настоятельно, в целях вашей же безопасности, рекомендуем что-нибудь приобрести.
Дед купил бабушке какую-то золотую безделицу. Интересно, какую? Тогда я не задавался этим вопросом. Но это было тогда, а сейчас…

…сейчас на улице лютый февральский мороз. Ворота настежь, полон двор соседей. Прохожие останавливаются, крестятся. Незнакомые соболезнуют. Выстраивается взвод почетного караула. Дед в открытом гробу. Я рядом. Смотрю на него, стараясь запомнить черты лица. Дорога на кладбище. Мы больше никогда не увидимся. Никогда! Хотя, как знать, а может быть, а вдруг? Потом автоматный салют. Страшный, бьющий по нервам, гулкий стук замороженных комьев земли о крышку гроба. Поминки. Я вдрызг пьяный уезжаю в Харьков. Сбросив пальто, одетым ложусь на кровать. И так сплю в костюме сутки. Просыпаюсь. Комната плывёт. Встаю и снова бессильно падаю в полусне.