Алексей Максимович Каледин. Очерк

Алексей Максимович Каледин (ударение на последнем слоге) большинству людей, интересующихся историей нашей страны, известен, прежде всего, как "Атаман Каледин", боровшийся против Советской власти в первые три месяца после свержения Временного правительства. При этом во многих современных публикациях и высказываниях о Каледине и других участниках гражданской войны в России основополагающим является тот факт, на чьей стороне боролся конкретный человек. Всё остальное прилагается автоматически и получаются пасквили о "кровавых палачах" или панегирики о "легендарных борцах за правое дело". (Авторы подобных сочинений и размышлений, естественно, "знают, кто был прав" и готовы по сей день "размахивать виртуальными шашками".)
Я считаю, что подобный подход не даёт ничего хорошего ни уму, ни сердцу. Я против гражданской войны, но не могу скопом осуждать её участников, будь то "белые", "красные" или "зелёные". Везде были и субъективно честные люди, боровшиеся за свои убеждения; и "случайные" люди, оказавшиеся на той или иной стороне "в силу обстоятельств"; и "отморозки", делавшие карьеру на чужой крови. И у всех этих людей была своя жизнь до начала гражданской войны, иногда более яркая и интересная…
Мне очень нравится высказывание персонажа одного из рассказов писателя О. Генри: «Дело не в дороге, которую мы выбираем; то, что внутри нас, заставляет нас выбирать дорогу».
Но люди и сами о себе не всегда могут правильно понять, что у них "внутри", какая у них душа на самом деле. Как же понять людей, живших более века назад?
…Об Алексее Максимовиче Каледине я узнал давно, когда был ещё советским школьником. Читал книги Михаила Александровича Шолохова «Тихий Дон» и Алексея Николаевича Толстого «Хождение по мукам». Смотрел экранизации этих книг. (Тогда удивило, что советские писатели отзываются о "белогвардейском атамане" с уважением.) Значительно позже я побывал в Новочеркасске, "столице" донского казачества. Был два или три раза в Атаманском дворце, в том числе и в мемориальной комнате, в которой Каледин застрелился. И там захотелось понять этого человека, к которому я отношусь с большим уважением и искренней симпатией…
Не буду оценивать, насколько мне это удалось. Я верю, что правильно понял  личность Алексея Максимовича Каледина. Но человеку свойственно ошибаться и я – не исключение. Могу лишь сказать, что если я в чём-то ошибся – это честные ошибки, в которых нет никакого тайного умысла.
******
Почти все даты в моём очерке приведены "по старому стилю" (по Юлианскому календарю). Именно так датировал свои письма и документы сам Каледин. "Новый стиль" (Григорианский календарь) был официально принят в нашей стране почти сразу после самоубийства Каледина.
******
Воспоминания об Алексее Максимовиче Каледине и другие материалы о том времени можно прочитать в Интернете на сайте «Донской временник. Краеведение Ростовской области» и новочеркасском сайте «Частная лавочка». Из отдельных книг я бы особенно отметил три.
В 1922 году за рубежом вышло первое издание второго тома «Очерков русской смуты» генерала Антона Ивановича Деникина: «Борьба генерала Корнилова. Август 1917 – апрель 1918». [1] В Первую мировую Деникин воевал в основном под началом Каледина, потом они сотрудничали на Дону. Книга Деникина основана на его личных воспоминаниях, воспоминаниях, полученных от других эмигрантов и архивных документах. У Деникина были незаурядные литературные способности и его очерки стали одним из источников для М.А. Шолохова и А.Н. Толстого.
Книга Н.М. Мельникова «А.М. Каледин – герой Луцкого прорыва и донской атаман» [2] была впервые издана намного позже, к пятидесятилетию со дня смерти Каледина. Работа над этой книгой началась с того, что года за два до выпуска книги на собрании казаков-эмигрантов в Париже было принято решение об увековечивании памяти своего Атамана. Написать книгу было поручено Николаю Михайловичу Мельникову (1882-1972), одному из близких сотрудников Каледина времён исполнения им обязанностей донского атамана. Книга основана на личных воспоминаниях Мельникова и на воспоминаниях, переданных ему другими эмигрантами. (Следует особо отметить воспоминания Николая Всеволодовича Шинкаренко (1889-1968), воевавшего в Первую мировую войну, как и Деникин, под началом Каледина.)
Уже в нашем веке вышла ещё одна (возможно, самая важная) книга о Каледине: «Генерал А.М. Каледин. Фронтовые письма 1915-1917 гг. Составитель С.П. Чибисова». [3]
Это письма Каледина его жене Марии Петровне. Первое письмо ещё довоенное, от 30 декабря 1912 года. Остальные 91 письмо с фронта, написаны в период с 1 сентября 1915 года по 13 марта 1917 года. Ещё в книге много фотографий, предисловие историка Светланы Павловны Чибисовой, заведующей отделом «Атаманский дворец» Новочеркасского музея истории донского казачества, и подробные комментарии к письмам.
Информация о предках и некоторых фактах из жизни А.М. Каледина, сообщаемая Мельниковым, несколько отличается от того, что пишет С.П. Чибисова. Я полагаю, что следует больше доверять С.П. Чибисовой, изучавшей архивные документы, в то время, как Н.М. Мельникову в ряде случаях приходилось полагаться на слухи, перепроверить которые не было возможности. Но когда  Н.М. Мельников пересказывает не то, что люди "слышали", а то, что люди рассказали ему на основе личного опыта – это важно.
******
Фамилия Каледин происходит он названия казачьего хутора, в котором жили несколько поколений его предков.
Дед будущего Атамана, майор Василий Прохорович Каледин, заслуживший потомственное дворянство, участвовал в Отечественной войне 1812 года и последующих заграничных походах Русской армии. Вернулся домой инвалидом, потерявшим ногу. Мы не знаем, дожил или нет Василий Прохорович до рождения внуков.
Отец Алексея, Максим Васильевич Каледин (1823-1898), участвовал в подавлении антиавстрийской Венгерской революции 1848-1849 годов, около 10 лет отслужил на Кавказе, отличился во время подавления антирусского Польского восстания 1863-1864 годов. Вышел в отставку в чине войскового старшины (подполковника). Его жена Евпраксия Васильевна (1831-1909) была дочерью сотника из казачьего рода Мишаревых. У них было три сына (Василий, Алексей и Мелетий) и три дочери (Елена, Александра и Анна). [3]
Алексей Каледин родился 12 (24) октября 1861 года в донской станице Усть-Хоперской. (Ныне в Волгоградской области.)
Каких-либо подробностей о детстве Алексея не сохранилось. В письмах жене он ни разу не упоминает мать, один раз упоминает отца и один раз – родительский дом.
«…Боюсь, что мои письма скоро сделаются похожими на посылавшиеся когда-то отцу из корпуса: "Жив, здоров, чего и Вам желаю"». [3] (При этом жене он старался писать по два раза в неделю и находил слова и для нежности, и для юмора.)
Получив однажды от жены фотографию родительского дома, Каледин пишет: «Получил карточку Усть-Хоперского дома. Я в нем видел мало радостей, и много тяжелых сцен осталось на душе; но все-же, при взгляде на него, как-то сердце заныло, и потянуло на родину. Это признак, Ма, старости. Как-то все чаще обращаешься к прошлому, и оно к себе притягивает». [3] Наверное, можно сказать, что Алексей Максимович был из тех людей, у которых "не было детства".
В родительском доме Алексей прожил недолго. (Может быть, оно и к лучшему.)
«Начав образование в Усть-Медведицкой классической гимназии, он перешёл оттуда в Воронежскую военную гимназию, переименованную потом в Михайловский Кадетский корпус, окончил 2 Военное Константиновское и Михайловское Артиллерийское училища». [2] (Оба училища находились в Санкт-Петербурге.)
Из Михайловского училища Каледин выпущен младшим офицером (сотником) и вступил на службу 1 сентября 1879 года в Троицкосавске. (Ныне город Кяхта в Бурятии.) Алексею Каледину тогда ещё не было 18 лет.
Во время службы в Забайкалье он подготовился к поступлению в Николаевскую академию Генерального штаба (лучшее высшее военное заведение Российской Империи) которое закончил по 1-му разряду (весьма успешно) в 1889 году. Военными стали и оба брата Алексея, Василий и Мелетий. Сомнительно, что они сами выбирали профессию. Скорее всего, подчинились родительской воле…
Старший брат Василий Максимович (1859-1919) дослужился до чина генерал-майора и в Первую мировую войну командовал полком, а затем дивизией. Умер своей смертью в Новочеркасске. (Алексей Максимович в письмах к жене неоднократно упоминал брата, которого называл "Васей". Братья жили дружно. Судя по письмам, служебная карьера Василия складывалась не очень хорошо…)
Младший брат Мелетий родился в 1875 году. «Умер в раннем возрасте вскоре после производства в офицеры – по одним сведениям он застрелился, по другим – разбился, упав с лошади»… [2]
******
Одним из важнейших и очень хороших событий в довоенной жизни Алексея Максимовича Каледина была его женитьба.
После окончания Академии Генерального штаба он служил в Варшаве где и познакомился, а 16 августа 1895 года обвенчался с уроженкой одного из французских кантонов Швейцарии Марией-Елизаветой или, – как звали её в России, – Марией Петровной. Мельников пишет, что у Марии Петровны была фамилия Гранжан, [2] а  Чибисова – Оллендорф (уроженная Ионер). [3] У Марии Петровны это был второй брак, у Алексея Максимовича – первый и единственный.
Неизвестно, как Мария Петровна попала в Россию и что стало с её первым мужем. Разводы в то время "не приветствовались" и скорее всего она была вдовой.
Некоторые современные авторы утверждают, что Мария Петровна была "красавица" и Алексей Максимович отбил её у мужа. Это "чистой воды беллетристика". Мария Петровна не была красавицей, а подобная сомнительная "романтика" наверняка отразилась бы негативно на служебной карьере Каледина, чего в реальности не было.
На основании фотографий можно предположить, что Мария Петровна была старше Алексея Максимовича.
Но это не важно, а важно то, что они любили друг друга и были счастливы в браке…
Но с этим утверждением можно поспорить.
Мельников пишет: «У них был единственный сын, в возрасте 11-12 лет утонувший во время купания в р. Тузлове. Имени его установить не удалось». [2] (Эта информация дублируется в «Википедии».)
Чибисова пишет: «Брак Калединых был счастливым, но детей у супругов не было». [3]
Я  полностью согласен с Чибисовой. Гибель сына – это большая трагедия, а в письмах Каледина нет ни намёка на какую-то семейную трагедию.
Наоборот, в одном из писем генерал обращается к жене: «Ты знаешь, как я всегда сердился, когда ты (еще до войны) начинала мечтать о моей карьере, повышении и т.п. Разве, сhou (фр. "дорогая"), не достаточно того, что судьба нам послала? Не следует ее искушать и говорить еще о чем-нибудь». [3]
Так говорят о счастливой судьбе.
******
После свадьбы Каледин служил в Новочеркасске, Темир-Хан-Шуре (ныне г. Буйнакск в Дагестане), Проскурове (ныне г. Хмельницкий в Украине). Все эти годы, до войны, жена была рядом с ним. Своего дома или квартиры у Калединых никогда не было.  «Мария Петровна старалась создать уют в каждом их временном пристанище и горько сетовала при очередном переезде, что "практически все опять придется оставить". Она очень сожалела об этом, ибо считала, что "в хорошем доме эти вещи просто необходимы", и "если Господь позволит" им "обосноваться окончательно", то она постарается "снова ими обзавестись"». [3] После начала войны Каледин отправил жену в Новочеркасск, где она снимала жильё, пока не дождалась возвращения мужа…
******
Накануне войны Каледин имел военный чин генерал-лейтенанта и командовал дивизией недалеко от границы с Австро-Венгрией. Затем последовательно командует дивизией, корпусом, армией…
«В победных реляциях Юго-Западного фронта всё чаще упоминались имена двух кавалерийских начальников, только двух, так как конница в эту войну перестала быть "царицей поля сражения" – графа Келлера и Каледина, одинаково храбрых, но совершенно противоположных по характеру: один пылкий, увлекающийся, иногда безрассудно; другой спокойный и упорный. Оба не посылали, а водили в бой свои войска. Но один делал это (вовсе не рисуясь – это выходило само собой) эффектно и красиво, как на батальных картинах старой школы; другой – просто, скромно и расчетливо. Войска обоим верили и за обоими шли. Неумолимая судьба привела их к одинаковому концу: оба, следуя совершенно разными путями, в последнем жизненном бою погибли на проволочных заграждениях, сплетенных дикими парадоксами революции». [1] (Фёдор Артурович Келлер был убит петлюровцами в декабре 1918 года.)
«Соратники отмечают бережное отношение Каледина к жизни человека… Каледин, никогда не думавший о своей личной безопасности, проявлял большую заботу о своих сотрудниках». [2] Он требовал, – иногда в грубой форме, – чтобы подчинённые по возможности берегли себя, но эти требования не подкреплялись личным примером. Каледин никогда не укрывался от опасности. Может быть, он считал, что посылая на смерть других людей, сам не имеет права "прятаться" от возможной смерти.
Мельников пишет, что бывшие подчинённые рассказывали о прекрасной интуиции, "чутье" Каледина и как командира, и как человека, болеющего за судьбу страны.
Шинкаренко вспоминал, как в конце осени 1914 года Каледин "неофициально" разговаривал с офицерами на эскадронном празднике:
«Еще не все победы остались позади, ни одна надежда еще не была изжита, и ни грусти, ни стыду не приходилось еще спускаться на наши полки…
Каледин заговорил, не улыбаясь и серьёзный, как всегда – больше, чем всегда; и то, что он говорил своим ровным, медленным голосом, с большими паузами, было так же неулыбчиво и серьёзно. И сверх того – необычно.
Он говорил офицерам про то, что война еще далека от конца, что она еще только начинается. Говорил про то, что главная тягота её еще впереди, впереди бои бесконечно более тяжёлые, чем те, что прошли, потери более кровавые, чем уже понесённые, и многих из тех, что сейчас сидят в этой халупе, не станет.
Каледин говорил про работу и про победы, которые заслуживаются, которые нужно заслужить. Говорил про войну и еще про что-то смутное, чего он сам не мог точно назвать, и чего мы не могли в то время понять.
Каледин говорил, чувствовалось, что он не знает, заслужит ли победу Россия, заслужит ли её армия. Более того: что-то неуловимое, казалось, говорило о том, что он знает обратное, что отлетит победа и надвинется на тех, кто не будет в это время зарыт в галицийскую землю, нечто страшное и бесформенное…» [2]
******
По мнению генерала А.А. Брусилова Алексей Максимович Каледин «знал и любил военное дело». (Эта фраза довольно часто повторяется в статьях о Каледине…)
То, что Каледин знал военное дело, понятно и без Брусилова. (И не только знал, но очень хорошо умел применять на практике свои знания.) С "любовью" сложнее…
Судя по письмам, Алексей Максимович любил читать книги, в том числе художественные, любил горы, любил собак (у Калединых "в семье" было да пуделя), любил отдыхать с женой в Гаграх… А вот "любовь к военному делу" в его переписке почему-то незаметна…
Большинство людей значительную часть жизни занимаются не тем, что любят, а тем, чему научились, тем, что должны делать…
Писатель Антон Павлович Чехов сказал: «Талант – это прежде всего труд». Каледин много трудился и до войны, и на войне. «В совершенстве зная военное дело, Каледин, как человек долга, всего себя, все мысли свои и всё своё время отдавал взятым на себя обязанностям». [2] Он стал одним из лучших генералов Первый мировой войны. Но это всё "внешнее".
А что было "внутри"? Что происходило у него в душе?
******
Приведу несколько выдержек из писем Каледина:
«9 сентября 1915 г. …Вообще на войне в отношении поведения в бою, как отдельных людей, так и целых частей, удивительные контрасты: наряду с замечательным бесстрашием и самопожертвованием случаи самого позорного поведения; что странно, это то и другое повторяется иногда с одной и той же частью; поведение очень часто является результатом случайных причин...
20 сентября 1915 г. …Живу довольно замкнуто, по своему внутреннему миру; впрочем, к этому я привык...
23 сентября 1915 г. …Начинают возвращаться на свои места крестьяне-беженцы из деревень, еще занятых австрийцами. Пропускать их, конечно, нельзя (все равно и австрийцы бы не пустили), а между тем они нам снова загромождают дороги. Жалко ужасно этих несчастных, тем более, что погода начинает портиться и жить под открытым небом теперь с детишками и всем домашним скарбом станет скоро тяжело. Не понимаю, что делает наша администрация…
9 октября 1915 г. …Больше всего меня мучает, что я чувствую, что все более и более расхожусь во взглядах на ведение дела с высшей инстанцией и в этом отношении, думаю, скоро возникнут осложнения. А переносить их мне спокойно делается все более трудно, т.к. нервы порядочно раздерганы. Меня, как и раньше, только поддерживает сознание моего долга перед Родиной. Не подумай, чтобы что-нибудь произошло особенное; но я стал очень щепетилен и даже мелочь меня волнует...
25 декабря 1915 г. …Мне ужасно тяжело последнее время; болит душа. Причин слишком много и не личного характера. Не подумай, чтобы у меня были какие-либо личные неприятности. (…) Живу прежней жизнью; занят исключительно касающимся до боевой работы; отвлечения нет, ибо не с кем делиться тем, что переживаешь; виноват, конечно, мой характер. Иногда, когда невтерпеж, начинаю бранить все и вся. (…) Больше всего донимает грязь (не лично меня, конечно); в окопах вода и грязь буквально по колено. Глина хватает, как собака; на днях, идя ходом сообщения (канава для укрытого движения), я едва не растерял сапоги...
8 января 1916 г. …Душа моя не спокойна и болит по-прежнему. Сегодня мне показали вырезку из газеты о капитуляции Черногории. Еще одна несчастная страна, принесенная в жертву колоссальными нелепостями стратегии союза и черствым эгоизмом "дружественных" наций. Впрочем, об этих вещах лучше не говорить во избежание бесполезных волнений и нервного расстройства… Мне теперь приходится очень многое переживать. Иногда становится невтерпеж, и тогда начинаю неистово ругаться. Это дает некоторый разряд нервному напряжению.
30 декабря 1915 г. …Чем более приближаешься к старости, тем известия о смерти знакомых и близких становятся, увы, обычными и частыми вестями; пока, дорогая моя, наши знакомые не получат таких же вестей и про нас с тобой, чтобы через несколько дней забыть об этом…
13 января 1916 г. …Мое настроение не улучшается. Но лечиться от него отпуском, как ты пишешь, нельзя; об этом нечего и думать. Мы теперь в положении почтовой лошади: нужно умирать в оглоблях. (…) Я вполне здоров и даже удивляюсь, что нервы выносят относительно легко все, что приходится переживать. Как всегда, худшее – это люди с их всевозможными дрязгами. Это портит больше всего крови…
 21 января 1916 г. …Старость понемногу отнимает у нас все, что ранее доставляло наслаждение. Это облегчает переход к небытию. (…)
Сегодня вернулся из отпуска наш воен. следователь (полк. Совчинский); семья его в Киеве, где все страшно веселятся. То же рассказывают и про Москву и Петроград. Мне как-то становится жутко, когда я слышу про этот разгул и веселье…
27 января 1916 г. …То, что рассказывала Анна Павл. о Петроградских нравах, я уже слышал и из других источников; в Киеве, Москве и других больших городах делается то же. К стыду нашему, в обществе господствует чрезвычайное легкомыслие в отношении переживаемого нами периода. Эта общая погоня за наживой, не стесняясь средствами, распущенность нравов, оргии и наряды – скверные признаки, и знаменуют ничтожество и отсутствие глубокого патриотизма в обществе, в так называемой интеллигенции. Подлое время. Общество не хочет знать, что оно танцует, быть может, на краю пропасти. Впрочем, на эту тему лучше не распространяться; быть может, я слишком мрачно смотрю на вещи...
30 января 1916 г. …Сегодня целый день подписываю наградные листы. Побед мы не одержали; но начальство представило неимоверное количество всяких отличий, в расчете, конечно, соответственно возвеличить и себя. Что единственно охотно подписываю, это награды прапорщикам и подпоручикам. Чин поручика уже встречает во мне некоторое сомнение; что же касается до более высших, то награды подписываю им, только осмотрев со всех сторон, и если придется утвердить, то все-таки в глубине души остается чувство, как будто меня надули. Конечно, я немного утрирую в рассказе, но действительно, в общем, это так. (…) Мы можем воевать только кое-как. Никто не знает свою судьбу и, может быть, в этом;– счастье...
9 июня 1916 г. …Теперь в официальных бюллетенях пишут так много (и напрасно, по-моему), что об общих делах ты из них больше узнаешь, чем я считаю возможным сказать. Газетные корреспонденты тоже изощряются и разводят ужасные стратегические вензеля, причем весьма часто тычут пальцем в небо. Что касается до батальных картин, то в большинстве это отчаянная брехня, над которой вы, бедные жены, проливаете слезы умиления. Пожалуйста, только не разглашай этого, ибо фантазии газетные все-таки имеют значение для общего настроения…
12 июня 1916 г. (О газетной заметке.) …Это – та самая заметка, о которой пишешь ты, и где меня называют "молодым". Увы, chou-chou, я чувствую себя очень старым…
16 июня 1916 г. …Я дошел до того, что несколько дней тому назад едва не подал просьбу об отставке. Моя прямота и резкое отстаивание своих убеждений, по-видимому, не нравятся. Кажется, воображают, что, мол, я зазнался, тогда как у меня ничего нет кроме сознания правоты моих взглядов и необходимости применения их для пользы Армии и всего дела. По-видимому, считают меня недостаточно почтительным и послушным. У меня глубокое равнодушие к моей личной судьбе и моей карьере; я об этом совершенно не забочусь. Мне только дорога моя честь и ответственность перед Родиной. Не правда ли, дорогая, все это для тебя страшный сюрприз? (…) У меня нет людей, с которыми я мог бы поделиться душевно с переживаемым. Штабные знают возникшую разладицу между мной и Брусиловым и уже принимают свои меры, чтобы гарантировать себя от возможных неприятностей; сказываются мелочные и подлые душонки. (…) Мои отношения с верхами восстановятся только новой победой, если таковую суждено мне еще видеть. При сколько-нибудь крупной неудаче я сейчас же подам в отставку. Будь об этом предуведомлена, сherie, и не строй воздушных замков для будущего. Пожалуйста, дорогая, храни все, здесь сказанное, только для себя и никому не рассказывай. Я совершенно спокоен и хладнокровно смотрю на возможность ухода со службы, которому, мне известно, чрезвычайно будут рады в сферах, считающих меня выскочкой...
19 июня 1916 г. …Боюсь, что я тебя очень встревожил своим прошлым письмом; но, как говорится, нервы не выдержали, и я разразился. Во всяком случае, лучше предупредить, чтобы ты не думала, что моя дорога устлана розами. Постоянное огромное нервное напряжение, и когда к нему присоединяются разные пререкания с Начальством, то по временам так озлобляешься, что готов на все. Иногда кажется возможность ухода со службы совершенно нормальной; но потом как подумаешь, что отставка для военного, в сущности, жалкое прозябание, доедание пенсии и бесполезное житие в ожидании более или менее обидной смерти, то становится страшно той огромной пустоты в жизни, которая неразлучна с отставкой. (…) Не рассказывай о моих переживаниях; для посторонних – ведь это будет только матерьял для сплетен; нужно пережить все в себе, хотя это и очень трудно…
22 июня 1916 г. …Бои у нас продолжаются и, вероятно, будут все больше и больше развиваться, пока не истощатся обе стороны. (…) (8-я) армия делает свое дело и бьется не только за свои прямые задачи, но и помогает другим. В этом отношении моя совесть спокойна, и меня ни в чем упрекнуть не имеют права...
19 июля 1916 г. …Вчера ездил в автомобиле в Штабы моих Корпусов, чтобы поговорить о делах на месте; была ужасающая пыль; много транспортов с раненными; на меня всегда эта картина болтающихся на телегах солдатских тел в окровавленных повязках, часто полуобнаженных, производит тяжелое впечатление; кажется, пора бы уже было привыкнуть…
28 июля 1916 г. …Приходится делать то, чего бы мне не хотелось, по моим взглядам на дело...
14 августа 1916 г. …В общем здоров, но душа болит и по-прежнему чувствую себя в таком положении, что ежедневно могу уйти в отставку. Война все-таки сказывается на всех, и нервы у всех чрезвычайно натянуты; посмотришь, с виду как будто и вполне здоровый человек, а поговоришь или посмотришь на дело – нервная система никуда не годная...
28 августа 1916 г. …Следует спокойнее относиться к событиям, ибо никакое сердце и никакие нервы не выдержат волнений, длящихся уже третий год...
6 сентября 1916 г. …Я;тебя крепко целую и надеюсь на тебя, мою единственную опору...
9 сентября 1916 г. Живу все время с неспокойной, тяжелой душой, что нехорошо, когда ведешь крупное дело; нервы сильно раздерганы именно от ожидания всяких пакостей. (…) Возможно, скоро я к тебе приеду, чтобы мирно дремать остаток жизни где-либо в глуши в ожидании переселения в лучший из миров. Однако, довольно. Боюсь, дорогая, что я тебя даром терзаю. Отчасти виновата ты, прося откровенно делиться настроением. Пишу тебе также, чтобы приготовить ко всяким неожиданностям в нашей судьбе…
17 сентября 1916 г. …Как я понимаю твое состояние, когда ты мне пишешь, что иногда тебе кричать хочется. Это именно в тех случаях, когда все перерабатываешь в себе, когда чувствуешь, что надвигается что-то непредотвратимое и невыразимо тяжелое. Дорогая моя! Нужно быть бодрее и не сокрушаться перед тем, что готовит нам судьба…
18 сентября 1916 г. …Для меня большая поддержка твоя вера и любовь. Ведь ты знаешь, я редко с кем близко схожусь и стою одиноко среди окружающих, из которых каждый заботится только о собственных интересах. Перевариваю все в себе, а переживать внутренно приходится много…» [3]
Можно подумать, что это пишет очень старый человек, хотя Каледину не было и шестидесяти…
******
 Луцкий прорыв в мае 1916 года – "звёздный час"  генерала Каледина.
2 июня 1916 года он пишет жене: «Я не люблю хвастаться, и несколько даже суеверен; военное счастье переменчиво; неизвестно, что ждет меня в будущем; но, тем не менее, за эту операцию, с 22 по 28 мая, являющуюся законченным эпизодом, я могу, что бы ни случилось, гордиться, как блестящей, очень крупной победой. Мы к ней готовились 2 месяца, но результаты превзошли ожидания. В армии, благодаря победе, страшный подъем духа. Да и на всей России это отразилось. Таким образом, сhou-сhou, ты можешь быть спокойна за своего мужа: слава Богу, я исполнил свой долг перед Родиной…» [3]
С 10 июня 1916 года командующий 8-й армией Алексей Максимович Каледин получил старшинство в чине, стал генералом от кавалерии. Согласно Табелю о рангах это чин 2-го класса, наивысшего класса, возможного для русского боевого генерала в то время.
Но радость победы к этому моменту уже прошла…
******
Многие крупные исторические события не имеют общепринятых оценок. О них спорят, не приходя к общему мнению. То же самое можно сказать и о многих знаменитых исторических деятелях.
К числу "очень неоднозначных" относятся "Брусиловский прорыв, проведённый с 22 мая (4 июня) по 7 (20) сентября 1916 года"  и "увековеченный" в этом названии генерал от кавалерии Алексей Алексеевич Брусилов (1853-1926).
Потребовалось бы много времени и страниц для того, чтобы нормально рассказать о разных оценках "Брусиловского прорыва" и личности Брусилова. А это очерк, прежде всего, о  Каледине, а не о Брусилове. Поэтому я лишь кратко изложу своё понимание тех  событий и конкретной роли в тех событиях  генералов Брусилова, Каледина и Ханжина.
Основной замысел наступательной оперции войск Юго-Западного фронта принадлежит командующему фронтом Брусилову. Именно он выдвинул новаторскую для того времени идею нанести нескольких мощных ударов по всему фронту, а не концентрировать все силы на одном главном участке. В состав Юго-Западного фронта входили четыре армии: 3-я, 7-я, 8-я и 11-я. Руководство каждой из этих армий разрабатывало планы наступлений на своих участках.
Самого значительного успеха достигла 8-я армия, освободившая от противника город Луцк. Именно этой армией с 20 марта 1916 года командовал Алексей Максимович Каледин. Ещё одним человеком, чьи заслуги нельзя не отметить, был генерал-майор Михаил Васильевич Ханжин (1871-1961) инспектор артиллерии 8-й армии, подчинявшийся непосредственно А.М. Каледину. Именно тщательно спланированная артподготовка позволила совершить прорыв с минимально возможными потерями. (За это М.В. Ханжину было присвоено звание генерал-лейтенанта.)
Основные успехи всех четырёх армий Юго-Западного фронта были достигнуты в первые несколько дней с начала проведения фронтовой операции. Конечно, в этом есть и личная заслуга Брусилова…
Но "Брусиловский прорыв" продолжался 3,5 месяца…
Последующие 3 месяца русская армия понесла тяжёлые потери, не достигнув существенных результатов и это произошло во многом по вине Брусилова, чьи личные амбиции оказались важнее, чем оценка реальных возможностей для дальнейшего наступления. Кроме того, Брусилову, как командующему фронтом, не удалось в должной мере скоординировать действия 8-й и 3-й армий, наступавших на Ковель. В итоге Ковель так и не был взят, а Луцкий прорыв плавно перешёл в "Ковельскую мясорубку". Основные сражения происходили на реке Стоход,  к востоку от Ковеля.
Много лет спустя Мельников писал: «У Брусилова была своя система, получившая наименование "Стоход" – полевым способом рвать фортификационную систему врага – система бесчеловечная, крайне кровопролитная и бессмысленная. По свидетельству профессора Е. Месснера… огромные потери, как неизбежное следствие этой системы, были так велики, что в военных кругах говорили об "истреблении" армии… По выражению ген. А.М. Драгомирова, "войска вели не в бой, а на убой". Проф. Месснер заявляет, что командовавший 8 армией Каледин настойчиво протестовал против бесчеловечной системы и, ввиду неуспеха своих возражений, намеревался даже уйти со своего поста…». [2]
Быть может, есть историки, которые могут привести серьёзные аргументы в защиту Брусилова. (Если я таких не знаю, это ещё не значит, что их нет.)
Но больше похоже на то, что правда мало кого интересует. У генерала Брусилова "хорошая репутация" и это вполне устраивает большинство чиновников от истории.
******
Связанный с боями под Ковелем конфликт между Калединым и Брусиловым удалось кое-как погасить "соблюдая субординацию".
Каледина не отправили в отставку и даже формально оставили в должности командующего 8-й армии, но перевели с Волыни на Буковину, в Черновцы. (Уважаемым читателям, не очень хорошо знающим географию, я советую просто взять карту Украины и посмотреть, где находятся Луцк и Ковель, а где – Черновцы. Многое станет понятно без словесных комментариев.) 
Больше генерал от кавалерии Каледин не принимал участия в крупных боевых действиях.
******
На фронте Алексей Максимович Каледин заслужил славу одного из лучших русских генералов Первой мировой войны. Об этом редко вспоминают…
******
Каледин спокойно встретил известие об отречении Императора Николая II и принёс присягу Временному правительству.
Сейчас довольно модно утверждать, что Николай II фактически был свергнут с престола в результате "заговора верхов", а офицеры и генералы, признавшие власть Временного правительства якобы "нарушили присягу". Но в Российской империи присягали императорам, а  Николай II Александрович освободил Армию от данной ему присяги, подписав Манифест об отречении от престола Российского и сложении с себя верховной власти в пользу своего брата Михаила Александровича, который также отказался от престола и призвал «всех граждан державы Российской подчиниться Временному правительству».
У Каледина, как и у других генералов и офицеров не было ни юридической или моральной обязанности, ни возможности вникать в "подковёрную борьбу", связанную с отречением...
Каледин считал, что «Армия должна быть вне политики» и что в Армии необходима дисциплина. Принципы, безусловно, правильные и вроде бы элементарные, но в 1917 году многие думали по-другому. На третьем году мировой войны в России началась "демократизация армии"…
Уже 13 марта 1917 года Каледин пишет жене: «Из-за всяких распоряжений по войскам, которые я считаю крайне вредными в настоящее время, у меня идут постоянные пререкания с Брусиловым; делаю все, что в моих силах, чтобы поддерживать в армии дисциплину и сохранить для Отечества боеспособную армию. (…) Я здоров, но нравственно глубоко страдаю из боязни за нашу армию. Если ее расшатают, то это грозит катастрофой…» [3]
Среди тех, кто расшатывал армию, оказался и Брусилов, заявивший, что «Каледин потерял сердце и не понимает духа времени. Его необходимо убрать. Во всяком случае, на моём фронте ему оставаться нельзя».  [1]
На этот раз победил Брусилов, но "уйти на покой" Каледину не пришлось…
******
Летом 1917 года оказавшийся не у дел Алексей Максимович Каледин поехал "отдыхать на юга". Почти три года войны основательно расшатали его нервы. Ещё в феврале 1915 года Каледин был серьёзно ранен в бедро, толком не долечившись, вернулся в строй. Нога "работала, как барометр". Кроме того у него, как и у жены, была "больная спина"… Каледины не были богатыми, но генеральское жалование позволяло делать накопления… Можно было спокойно "пожить для себя"…
Он заехал за женой в Новочеркасск, где в это время проходил Войсковой Круг, на котором делегаты от станиц и полков донского казачества решили выбрать себе войскового атамана. Было около 20 кандидатов на эту должность, но ни один из них не мог рассчитывать набрать большинство голосов. Каледину предложили выставить свою кандидатуру. Он не сразу, но согласился. «Все остальные кандидатуры отпали сами собой, и Алексей Максимович баллотировался один, получив 18 июня 1917 года из семисот (приблизительно) свыше шестисот голосов... Голосование было тайным…» [2]
Все радовались. Торжественный молебен. Парад…
Была громко зачитана «Грамота от Первого Войского Круга всего Великого Войска Донского избранному вольными голосами Войсковому Атаману, нашему природному казаку, генералу и Георгиевскому кавалеру, Алексею Максимовичу Каледину.
По праву древней обыкновенности избрания Войсковых Атаманов, нарушенному волею царя Петра I в лето 1709 и ныне восстановленному, избрали мы тебя нашим Войсковым Атаманом…» [2]
Мельников вспоминал об одном эпизоде этого дня, когда ещё многим казалось, что наступает свободная и достойная жизнь:
«К Алексею Максимовичу подошёл седой, с большой бородой казак и, обращаясь к избраннику Войска, сказал:
"Смотри, не измени, Атаман…"
Алексей Максимович тихо ответил старику:
"СЕБЕ не изменю, станичник!"» [2]
Некоторые считают этот эпизод выдумкой, но Мельников был там и мог действительно мог слышать этот разговор. Независимо от того, есть ли здесь "правда факта", эти слова правдиво выражают убеждения Каледина…

******
Задним умом мы все сильны и сейчас, конечно, можно говорить, что он сделал большую ошибку, согласившись участвовать в этих выборах. Я полагаю, что он предполагал, каков может быть результат, но то, что внутри него, заставило выбрать дорогу, ведущую к гибели.
Авторитетный, умный, честный, опытный руководитель… Но, возможно, он действительно до конца не понимал "дух времени"…
«Еще закон не отвердел,
Страна шумит, как непогода.
Хлестнула дерзко за предел
Нас отравившая свобода…»
Эти слова поэта Сергея Александровича Есенина, на мой взгляд, лучше всего передают ту реальность, в которой Каледину пришлось выполнять обязанности Атамана.
Всё распадалось: и армия, и тыл… «Власти нет, силы нет…» [1]
Каледин был Атаманом в то время, когда шёл "процесс распада".
Деникин вспоминал об одной из встреч с Калединым: «Атаман был под свежим, ещё гнетущим впечатлением от разговора с каким-то полком или батареей, стоявшими в Новочеркасске. Казаки хмуро слушали своего атамана, призывавшего их к защите казачьей земли. Какой-то наглый казак перебил:
– Да что там слушать, знаем, надоело!
И казаки просто разошлись…» [1]
В другой раз Деникин посетил Каледина в Атаманском дворце: «…Никакого просвета, никаких перспектив. Несколько раз при мне Каледина вызывали по телефону, он выслушивал доклад, отдавал распоряжение спокойным и теперь каким-то бесстрастным голосом. Положив трубку, повернул ко мне своё угрюмое лицо со страдальческой улыбкой:
– Отдаю распоряжения и знаю, что почти ничего исполнено не будет…» [1]
29 января (11 февраля) 1918 года Каледин на заседании донского правительства официально сложил с себя полномочия. Началось обсуждение вопроса о том, кому формально передать власть. В ходе обсуждения Каледин сказал:
– Господа, короче говорите. Время не ждёт. Ведь от болтовни Россия погибла!
В тот же день генерал Каледин выстрелом в сердце покончил с жизнью». [1]
******
Обычно самоубийц хоронят вне кладбищ, но архиереям дано право делать исключения. Тело Каледина после отпевания похоронили около Кладбищенской церкви. К Новочеркасску подходили красные и их противники покинули город. Овдовевшую Марию Петровну укрыли в женском монастыре под видом монахини. Вскоре Новочеркасск вновь перешёл к белым. Мария Петровна очень часто навещала могилу мужа, умерла в 1919 году и была похоронена рядом с ним. 8 января 1920 года Новочеркасск окончательно перешёл в руки большевиков и могилу вскоре снесли. Сделали это "по тихому", подробности неизвестны. Ходили слухи о надругательстве над прахом Каледина, но в источниках, заслуживающих доверия, эти слухи не подтверждаются…
******
Споры о причинах самоубийства Каледина начались сразу же после его смерти. Общепринятого ответа нет. «Никакого письма, никакой записки он не оставил». [2] ("Записка Алексееву" явная подделка, причём неумелая.) Есть даже конспирологическая версия, согласно которой это было заказное убийство, а не самоубийство. (Я считаю эту версию глупой и не хочу тратить время на опровержение подобной "болтовни".)
Генерал Деникин, лично знавший и безоговорочно уважавший Каледина, объяснял это самоубийство так: «Когда пропала вера в свои силы и в разум Дона, когда атаман почувствовал себя совершенно одиноким, он ушёл из жизни. Ждать исцеления Дона у него не было сил». [1] А через несколько десятков страниц Антон Иванович добавил, что это была «тяжелая искупительная жертва». [1]
Может быть, я чего-то не понимаю, но полагаю, что это два разных объяснения.
"Искупительная жертва" предполагает наличие единомышленников, а не чувство совершенного одиночества. Кроме того перед самоубийством Каледин, будучи в здравом уме и не испытывавший внешнего принуждения, официально сложил с себя полномочия атамана. Для "искупительной жертвы" следовало бы остаться атаманом, а он ушёл из земной жизни, как "частное лицо"…
Про «ждать исцеления Дона у него не было сил» вообще звучит абсурдно…
Чего и где мог «ждать» Каледин?
Какого «исцеления Дона» он мог дождаться?
Как я уже говорил, через два года в Новочеркасске окончательно (в рамках гражданской войны) установится власть большевиков.
Это «исцеление»? Кому как…
Лично для Каледина (по моему мнению) "советская власть образца января 1920 года" была бы более приемлемой, чем та советская власть, какой она была в январе 1918 года. По крайней мере за эти два года большевики смогли понять, что "демократизация армии" в военных условиях равносильна гибели и вместо "очень демократических" отрядов Красной гвардии, с которыми был вынужден бороться Каледин, создать нормальную РККА…  (Но Каледин в январе 1918 года не мог знать об этом, а Деникин и в 1922 году не смог этого понять…)
Лучше многих других людей понимал своего бывшего начальника Шинкаренко: «А.М. Каледин за всю свою военную жизнь привык во всякой своей власти видеть прежде всего свой долг и ощущал обязанность даже там, где была лишь тень права». [2] (Возможно, эта "привычка" и стала главной причиной его согласия на должность Атамана.)
Каледин жил, водил людей в атаки, а позднее боролся против Советской власти пока видел в этом свой долг и обязанности… А в итоге оказалось, что это почти никому не нужно…
Долга и обязанностей не осталось. Нужно бы выбирать, как жить дальше.
Выбор был не велик.
Чисто теоретически Каледин, известный после Луцкого прорыва за границей и прекрасно знавший французский язык, мог эмигрировать во Францию, но это была бы "измена себе".
Он был слишком заметной фигурой в последние месяцы, чтобы попытаться тихо и незаметно прожить в России оставшиеся годы вдвоём с любимой женой, отгородившись от того, что творится вокруг.
Нужно было либо публично признать законность Советской власти, либо вместе с Корниловым и Алексеевым бороться против красных по своей воле, а не по обязанности.
Но "тени права" (кроме "права сильного") не было ни на Красной гвардии, ни на Добровольческой армии. По разные стороны фронта были люди, не согласные на какие-либо компромиссы и готовые беспощадно воевать с "внутренними врагами"…
У Ивана Лукьяновича Солоневича есть замечательное высказывание: «Внешний враг родит героев, внутренний родит палачей». [4]
Каледин не мог добровольно стать палачом.
******
Последнее в своей жизни приказание генерал Каледин отдал за три с половиной часа до смерти:
«Части Добровольческой Армии сосредотачиваются в районе города Ростова, перед Донскими партизанами на Сулимском фронте встаёт роковая необходимость стрелять в своих же Донских казаков… Это недопустимо ни при каких условиях. Объявите моё приказание, что каждый партизан, каждый отдельный партизанский отряд может считать себя свободным и может поступать с собой по своему усмотрению. Кто из них хочет, может присоединиться к Добровольческой Армии, кто хочет, может перейти на положение обывателя и скрыться. Этим я открываю фронт с единственной целью: не подвергать город всем ужасам гражданской войны». [2]
Скорее всего, это приказание не имело никакого практического значения. Возможно даже, что большинство казаков о нём не узнали…
******
Алексей Максимович Каледин был христианином и знал, что самоубийство – это грех. Но в нашем земном мире далеко не всегда можно избежать греха. Тем более, во время гражданской войны. Его самоубийство не было результатом слабодушия или отчаяния. В тех конкретных условиях он выбрал для себя наименьший из возможных грехов.


ПРИМЕЧАНИЯ:
[1] Деникин А.И., Очерки русской смуты. Борьба генерала Корнилова. Август 1917 – апрель 1918. – Минск: Харвест, 2002.
[2] Мельников Н.М., А.М. Каледин – герой Луцкого прорыва и донской атаман. – М.: Книжный Клуб Книговек, 2013.
[3] Генерал А.М. Каледин. Фронтовые письма 1915-1917 гг. Составитель С.П. Чибисова. – Ростов-на-Дону: Издательство «Альтаир», 2021. (В Интернете: Фонд имени священника Илии Попова WWW.POPOVFOUNDATION.ORG, Каледин.pdf)
[4] Солоневич И.Л., Народная монархия. – М.: Издательство «РИМНИС», 2005