Технология сновидений

Отрывок из романа «Технология сновидений» был опубликован в литературном журнале «Отчий край» в №2 (58) за 2008 год с таким предисловием: «Вашему вниманию предлагается отрывок из романа «Технология сновидений», над которым в настоящее время работает автор. Стилистика текста продолжает традиции романа «Понтонный мост». И здесь автор смело пользуется приёмом, который Виктор Шкловский назвал остранением. Явь и сновидения включены в тело повествования как равноважные составляющие жизни»


От автора.
Мне всегда хотелось описать тот перекрёсток моего бытия, где пересекаются улицы реального существования, фантазии и сновидений. Думаю, на этом перекрёстке я был бы не одинок.




   ...крутой поворот горной дороги, осторожничаю, жмусь к кустистой обочине под нависающей скалой. И далее: блуждание по каким-то залитым морем пригородам, блуждание по первому этажу железобетонного костяка портовой постройки, - море плещет в пустых проёмах низких окон... И вдруг в одном из них возникаешь ты, с нейлоновой сеткой полной мидий и морских ежей. В левой руке ржавый прут арматуры, заточенный о камень самопальный гарпун примитивных народов Океании. И тут же – сноровливый, очень экономный тычок в мутноватую от прибрежного мусора воду прямо у загорелых лодыжек, и очарованному страннику предъявляется экзотическая добыча – юный осьминог, обвивший щупальцами железный шип, в попытке стащить с него своё массивное, бегущее оттенками серого, сиреневого и, наконец, негодующе-фиолетового, тело.
      Воспоминание прикатило во всей противоестественности мельчайших деталей, сохранённых в тайных кладовых памяти: с послевкусием морской соли на твоих губах, с каплями плавленого золота, гуляющими в странно расширенных тёмных зрачках, с запахом реликтовых елей и эвкалиптов. С твоим запахом, Берна. Он остался тем же. Впрочем, бездна лет отлетела в безнадёжный плюсквамперфект. Ну, не бездна, ну, пять. «Находки в лабиринтах жизни непредсказуемы как смерч или цунами»…
    
     Декорации слегка изменились, но – мы снова вместе, Берна.
     С подножья горного склона наше прибежище выглядело вполне достойно:  канонический островной городок, не выступающий за грань балеарского стиля ни на йоту. Белый, покорно следующий рельефу местности, с церквушкой, украшенной остреньким шпилем. Сюрреалистически пустынный в этот послеполуденный час.  Мне почти слышалось, как в крашенных извёсткой домишках, в зашторенных душных комнатах постанывают в тяжёлом забытье послеобеденной сиесты покрытые испариной обыватели.
       Сквозь лёгкое марево просматривалась кобальтовая полоса ленивого полусонного моря. Моя чудесная водительница, стоя в рост за ветровым стеклом нашего «Самурая»,  битого-перебитого джипа класса  «мал, да удал», и за него придерживаясь, нашла наконец взглядом возможный путь к побережью, пала на раскалённую кожу своего сиденья, ойкнула, простонала нечто маловразумительное, и включила  первую передачу.

     Мы выехали к берегу совсем недалеко от городского парка, странным образом обустроенного в опасном соседстве c довольно глубокой лощиной, поросшей до самого дня колючим кустарником. Территория парка была отмечена помпезной оградкой высотой  чуть выше колена в фундаментально-колхозном и хорошо мне знакомом стиле сталинского ампира. Его интернациональность показалась мне забавной.  Периоды толстеньких колонок в форме псевдо-античных вазонов, шинированных по капителям неаккуратной полосой слегка замалёванного белой краской бетона. Калиточка из кованых с претензией на стиль копий-коротышек, выделенная остатками голубой, вспухшей от натиска бурной коррозии, краски самого плебейского оттенка. (В смутных временных пределах, совсем недалеко от границы первых лет школьного существования, таких неуютных, таких одиноких, именно этой краской было покрыто деревянное строение сортира в самом центре нашего школьного двора). Калиточку охраняли две цветочные отлитые из цемента чаши. Из бесплодной сухой земли, их наполнявшей, торчали чахлые кустики «Парижской красавицы» и блеклых петуний. Там же располагалась порядочная коллекция сигаретных бычков, - с красивыми золотыми обрезами, терракотовые, цвета прокисшей бирюзы, сиреневые, ослепительно белые – украшенные порой красивыми репликами чьих-то неизвестных губ. Все это кулёрное великолепие напрочь забивало ничтожную флору вазонов и даже заставляло задуматься об их назначении.
 
     Берна лихо вырулила к самой кромке прибрежной дороги, тормознула и… судорожно стала дёргать ручку переключения скоростей, пытаясь сдать назад.
Я же окоченел в каком-то странном ступоре, и всё не мог оторвать взгляда от огромной и совершенно одинокой волны, которая неслась прямо на нас, шипя крылом по рёбрам скалистого мыса, на котором был обустроен скромный маяк. Шестерни передачи пришли в долгожданное зацепление, джип дёрнулся и прыгнул назад. Волна покатила по пологому берегу, дала красивую пену, вскарабкалась до асфальта и лизнула шины «Самурая».
     - Чёрт! – глаза Берны недоумённо округлились, – откуда она взялась?
 В дальней перспективе море оставалось совершенно спокойным, но у берега вода приобретала нехорошую белесость, клочья неаппетитной ряски плавали там и сям, белый песок у самой воды был обезображен обрывками пластиковых пакетов, раскисшим наполовину журналом «Вог», прочим придонным мусором и четой исковерканных ударом погибающих каракатиц.
     – Нам  здесь не искупаться, - подытожила Берна. – Не нравится мне здесь.
Она тронула машину и покатила к одинокой сосенке на другой стороне мыса.
То, что мы увидели там, совсем не укладывалось в обыденное сознание. В сотне метров от обрывистого скалистого края ультрамарин спокойной воды терял насыщенность, приобретал уже знакомую известковость, поверхность шла рябью, - дрожаще-мелкой, чуть ближе – пугающе-стоячей,  предштормовой, наконец, вскипала и била в скалу мощным тараном неестественно частых волн.

       -Боже мой, господи, - просто Бермудский треугольник какой-то, -  задумчиво сказала Берна.
       -Хуже, - погнали отсюда. Быстро! – скомандовал я: волна - монада поднялась неизвестно откуда и со свистом неслась, пожирая водяную пыль и пену прибоя, прямо к нам.
     Мы прыгнули в машину, развернулись и позорно отрулили в тылы, к городскому парку.
     Я вдруг подумал, что за всё время пребывания в городишке  мы так ни разу и не почтили вниманием эту достопримечательность.
     – Как насчёт романтической прогулки? – предложение прозвучало беспечно и  фальшиво одновременно. – Кстати, здесь, как я слышал, есть бассейн.
     – Знаю, знаю, –  в этом самом бассейне на прошлой неделе местный судья утонул, – сообщила Берна. - Мне наша хозяйка рассказывала.
     – Ты бы побольше её слушала…– начал было я бранчливую филиппику и вдруг вспомнил странный разговор, обрывок из которого нежданно и отчётливо реконструировала своевольная память.
     «Он что, кришнаитом был?» – спрашивал маленький рыжий тип у толстяка за стойкой с открытками, сувенирными раковинами, замшевыми кошельками местной работы и прочей дребеденью. «Каким там кришнаитом! Он был абсолютно блазэ! Кришнаит не может быть блазэ.» Рыжий заморгал белыми ресничками: « Как это блазе?» Толстая физиономия расплылась в самодовольной улыбке и стала похожа на одну из масок Бенни Хилла. «Блазэ – по-французски «пьяный», - назидательно сообщил  продавец, - а судья был не просто блазэ, он был блазэ абсолютно!» Рыжий мелко закивал головой, изображая благодарное понимание, и снова спросил: «А всё-таки, зачем он вырядился в этот оранжевый балахон?». «А потому, что дурак. Дурак, что вырядился как пугало, дурак, что в бассейн попёрся, да ещё ночью. Вот и утонул, как дурак. Запутался и погиб ни за что ни про что. А ведь умнейший человек был, четыре раза переизбирался». «Да-да-да, ваша правда, - согласился рыжий. – Значит блазэ по-французски – пьяный? Ну, буду знать…») 
    
      Зеркало бассейна легко просматривалось от самой калитки. Это было довольно прогрессивное для захолустного городка сооружение с претензией на аквапарк, - три причудливой формы чаши с голубой водицей, ажурные мостики между ними, водяная горка, здоровенный эксцентрический барабан, нагоняющий искусственные волны. Интересно, в которой из чаш дал дуба бедовый судья?
      К бассейну вела асфальтовая дорожка, совсем узенькая и явно нуждавшаяся в ремонте. Справа от неё, у самой ограды, за которой виднелась неухоженная растительность на границе ущелья, шла полоса мелкой гальки, насыпанная, по-видимому, как раз для обустройства новой дороги и уже освоенная любителями солнечных ванн. Их пёстрые попонки на кремово-сером фоне гальки давали живописную картину в духе Грэхэма Байфилда.
    -Что-то у меня всякое желание пропало, - вдруг сказала Берна.
    - Это от жары, - вяло пошутил я.
Она изобразила вынужденную улыбку.
    -Нет, в самом деле, плыть и думать, как бы тебя за лапу мертвяк не цапнул.
    -Фу-фу-фу, что ты такое говоришь!..
    -К тому же, быть на море и купаться в бассейне с хлорированной водой – это моветон.
     Крупная, облитая красивым кофейным загаром брюнетка шагах в десяти от нас, лениво листавшая в розовой тени зонтика номер местной газетки, вдруг отложила её в сторону, сняла тёмные очки - очень нервно сняла, - почти сорвала – и быстро поднялась во весь свой великолепный рост. Взгляд её болотно-карих глаз был направлен мимо нас, напряжен и растерян. Я вдруг сообразил, что могло испугать красавицу, и догадка моя подтвердилась немедленно: наполняя пространство змеиным шипом, волна - гигант перебросила-таки через дорогу несколько тонн морской водицы! И теперь они неслись со скоростью курьерского поезда по расположенной несколько ниже общего уровня насыпи, увлекая за собой шумную гальку, волоча застигнутых врасплох мужчин и женщин, унося по ходу своего движения полотенца, пестрые зонты, надувные матрасы и чью-то соломенную шляпу с желтым цветком на тулье.
   
   Брюнетка, первая заметившая волну, сумела противостоять её напору, устояла и теперь выбиралась к нам на дорогу. Я подал ей руку и почувствовал, каких усилий стоило преодолеть нежданный потоп.
   Она упёрлась руками в слегка расставленные колени и стояла, согнувшись, около минуты, пытаясь восстановить дыхание, как это делают спортсменки после тяжёлой дистанции.
    -Зонтик, - вдруг сказала она, и распрямилась. – Обидно. Подарок. К тому же настоящая китайская вещь. Ручная работа.
    -Бог с ним с зонтиком, - сочувственно сказала Берна. – Слава богу, что вы-то в порядке.
    -Чёрт, локоть ссадила, – брюнетка вывернула руку и неожиданно миниатюрным пальцем другой руки осторожно потрогала кожу вокруг овальной ссадины.
    -До свадьбы заживёт, - попытался утешить я.
    -Нет, хватит с меня свадеб, - усмехнулась красавица. – Вот только зонтик жалко.
Волна исчерпала свой ресурс и покатила обратно, оставив тяжёлые людские тела напротив водяной горки центральной чаши и прихватив с собой их пляжные пожитки.
-Господи, смотрите, зонтик! мой зонтик! – с неожиданной для такой крупной женщины резвостью она бросилась в теперь уже неопасные струи и выхватила его из кучи несущегося мимо хлама. – Успех, успех! – она выбралась на дорогу, подняла зонт к небу, внимательно рассмотрела розовый шёлк на свет и весело резюмировала: - Без потерь!
    
     После секундного замешательства она протянула руку Берне и представилась:
"Нина". Та приняла предложенную ладошку и чинно назвалась. Нина повернулась ко мне, нагоняя волну ореховых ароматов, и пропела ещё раз, но терцией выше, своё имя.
   - Тристан, - я подхватил её пальчики и лёгкие фаланги поцеловал.
      Моей нагловатой игре она поддалась со странной готовностью, задумалась на один краткий миг и вдруг сказала:
    - У меня какое-то странное впечатление… Мы ведь уже где-то встречались? - почувствовала невольную бестактность вопроса, и спросила у Берны: - Вы давно в наших краях?
    - Неделю, около того. Только это номинально – неделю. По большей части мы ездим на Сон Бу. Но, вообще, на Менорке… - Берна подняла глаза к голубым небесам и изобразила умственное усилие, - уже порядочно. Так что можете считать нас островитянами.
   
    Я также пребывал в замешательстве. Не доверять своей памяти оснований у меня никаких не было: ни в городе, ни вообще на острове мы, конечно, не виделись. Но эти лёгкие фаланги я уже где-то целовал.
Народец оправлялся от неожиданного потрясения, до нас доносились возбуждённые голоса, стайка молодёжи опасливо потянулась по следу отступившей волны в поисках своих матрасиков, тапочек и прочих пляжных аксессуаров. Основная часть публики ожидала развития событий. Однако ничего не происходило.
- Странно, - сказала Нина, - ну, я понимаю: штормит, порывы ветра, и прочее такое, естественно...
- Или цунами, - вклеила Берна. – Это когда подводное извержение. Волны с дом высотой. Кошмарные волны. А там что-то непонятное, такая белесая полоса у берега, рябь… Волны неизвестно откуда. Какие-то искусственные волны, слишком частые, - она на секунду задумалась, - совсем как в бассейне.
- А что – отличные волны от этой машины получаются, – воодушевилась Нина. - Кстати, нет желания охладиться? – Она указала подбородком в сторону бассейна.
Берна в нерешительности переминалась с ноги на ногу.
- Мне не жарко, - каким-то извиняющимся тоном сказала она наконец.
- Мне тоже не жарко, - очень хотелось быть солидарным. – Тем более что поговаривают, будто совсем недавно здесь городской судья утопился.
- А, понятно… - протянула Нина. – Только он не утопился, а утонул, потому что был абсолютно blase.
- Что значит blase? – не поняла Берна.
- Утратил вкус к жизни. Но не настолько, чтобы топиться. Он был очень пьян, - учительским голосом сказала Нина. Она сложила зонтик, который принял форму аккуратненького бамбукового поленца, задумчиво похлопала этим поленцем в раскрытую левую ладонь, и вдруг сказала:
- Это он мне зонтик подарил.

   Последовало неловкое молчание, которое сама Нина и нарушила.
 – У меня была вечеринка, вообще-то, день рождения. Но без больших акцентов на этом деле. Две-три пары из соседних домов, кой-какие новые знакомые из отдыхающих, бывший мэр с супругой. Ну и судья… Как-то сразу завёлся по поводу одного моего приятеля, устроил мне совершенно дурацкую сцену.
- Ревности? – не удержалась Берна.
- Ну что-то в этом ключе… Удалился на обрыв – у меня дом над самым морем – с бутылкой бурбона, засел там со своей вонючей сигарой… А потом, вроде бы, отошёл. Исчез по-английски и без эксцессов. А наутро -полиция и все прочие удовольствия.
- Мрачная история, - сказал я, чтобы что-то сказать. – А вы с ним давно были знакомы?

  Нина как-то странно усмехнулась.
-Собственно, дом-то я у него и купила, – она стала загибать красивые маленькие пальцы. – Четыре года назад. Даже четыре с половиной.
- Тут о нём ходят такие слухи…
- Ну, со слухами у нас на острове, полный порядок. Например, по поводу этих волн, у мыса. Вот такая чудная история: пару месяцев назад видели маленькую белую субмарину. Всплыла, прошлась вдоль всего побережья, встала напротив мыса на рейд и с музыкой пошла на дно.
- Что значит с музыкой? – не понял я.
- В полном смысле с музыкой: под увертюру к вагнеровским Валькириям. Они врубили там эту увертюру, пустили штук пять осветительных ракет. Эта штуковина дала крен, стала вертикально, как поплавок и утонула.
- Не нашли? – спросила Берна.
- Конечно, не нашли. Если было что искать. Но мнение такое: новейшая русская подлодка, потерпела какую-то аварию, затонула, но не совсем. Как-то они там умудрились спастись. Лежат теперь под скалой и периодически пытаются всплыть. А эти волны – от её винтов или чего там у неё есть.
- На какой-то фильм похоже, - сказала Берна. – «Охота за «Красным Октябрём».
Нина усмехнулась.
- Ну, довольно о грустном. Сигареты не найдётся? А то мои тоже утонули.
Я с готовностью вынул из нагрудного кармана мятую пачку «Партагоса», с трудом выбил из неё сигаретку, протянул Нине, и щелкнул зажигалкой.
   
  Она затянулась с видимым удовольствием и выпустила серию дымных колец.
- Вы новый источник видели? Неплохая работа. Можно сказать произведение искусства.
- О, а вот это интересно, - оживилась Берна. Было ясно, что в бассейн она ни под каким видом не полезет.
Нина проводила нас до водяной горки, показала направление к местной достопримечательности, сказала: - Буду рада, если зайдёте на огонёк. Найти просто – Санта Томас, вилла Нины Карузо.
Очень профессионально прыгнула в голубую воду.
Мы постояли с минуту на мраморном парапетике наблюдая как Нина безупречным кролем  словно по линейке режет зеркало бассейна на две равные части.
-Просто торпеда какая-то, - завистливо сказала Берна. – Ну, да ладно, каждому своё.

   …Дорожка галсами шла между невысокими плохо стрижеными кустами цветущих азалий и вдруг упёрлась в изгородь из кованных стальных копий, с красивой каменной аркой, совсем недавней постройки, с массивными дубовыми воротцами, очень гармонично в неё вписанными. Воротца были украшены мощным засовом, в петле которого висел солидный замок.
-Не ждали, - сказала Берна.
   И ошиблась.   
-Эй, есть там кто-нибудь? – раздалось из-за ворот. – Филипп, это ты?
Никакого Филиппа вокруг не наблюдалось, пришлось брать инициативу на себя.
-Филиппа здесь нет! – сообщил я невидимому собеседнику.
-Как это нет! А с кем же я говорю? Филипп, кончай придуряться! Открой меня немедленно, тебе говорят!
-Мы туристы! – встряла Берна. – Мы на родник пришли посмотреть!
-Бога ради, никуда не уходите, я вам сейчас ключ переправлю! – и после короткой паузы: – Ну, Филипп, если это ты, скотина!..

    Послышался треск сломанной ветки, кряхтенье, чья-то рука показалась из-за арочной колонки, ухватилась за ржавые копья парковой решётки, напряглась, и мы увидели пожилого человечка, кавказской наружности, в каком-то странном полувоенном френче и с тирольской шляпой на маленькой голове.
Некоторое время он с очевидным удивлением разглядывал нас, затем на его лице образовалась виноватая улыбка.
- Бога ради, меня извините! Совершенно дурацкая ситуация. Филипп, наш водопроводчик, очень странный малый, менял вентиль, прекрасно видел, что я спустился вниз… ну, в ущелье. А он закончил свои дела - и ушёл! Я поднимаюсь к роднику – никого! И ворота закрыты! Ключ – вот он, ключ! – он сунул руку в нагрудный карман френча и действительно вынул порядочных размеров ключ. – И у Филиппа – тоже ключ. Он меня закрыл и ушёл. А я с той стороны, то есть – с этой… - вконец запутавшись в объяснениях человечек сообразил, что и без них всё ясно, и попросил проникновенно: - Откройте меня, пожалуйста.

   Освобождённый из нежданного плена явил собой само радушие.
Галантно поддержал локоток Берны своей сухонькой ладошкой, провёл под аркой. На мою долю досталась последовательность разнообразных приглашающих пассов и мимических сигналов, выражающих высшую степень гостеприимства.
  Он прикрыл створки воротец и набросил на  петельку миниатюрный никелированный крючок.
  - Профилактика, - пояснил он. - Закрыл, чтоб публика не беспокоила. - Что-то там постоянно засоряется. Фильтры нужны другие. С дренажем. А то народ приходит, а источник – сухой. Публика этого не понимает.
Он вдруг застыл в мгновенном столбняке, озадаченно нас оглядел, и также неожиданно обрёл гостеприимную живость.
- Ну, вас-то это никак не касается. Вы, можно сказать, свои. – Без видимой связи сказал: - Филипп.
- Ну вот, мы закрылись, а он вернулся, - сказала Берна. Хотя никаких звуков из-за воротец вроде бы не доносилось.
Дядька весело заржал.
- Я - Филипп! Просто, пора же наконец представиться. Я – Филипп Григорян. Я – смотритель источника. А тот Филипп – Готье. Он водопроводчик. Он ушёл.

   Совершив формальности знакомства, мы спустились по ступенчатой дорожке до аккуратной площадки на склоне ущелья, и оказались у достопримечательности.
Источник представлял собой вырубленную в скале довольно глубокую нишу, переходящую на уровне бёдер среднестатистического человека в чашеобразный объём, в котором запросто могла бы поместиться какая-нибудь свинья-рекордистка. Эта миниатюрная пещерка была отделана  розовато -  бежевым камнем. В нише располагались бронзовые барельефы. Центральный изображал разгневанного Посейдона с раскрытым в немом крике ртом, в темной глубине которого посторонней деталью виднелась медная трубочка. По бороде божества стекала хилая струйка воды. Медуза и Евриала Горгоны по обеим сторонам  от морского повелителя выглядели и вовсе по-дурацки с этими крошечными медными пенисами в довольно чувственных ртах. Хотя, в целом, композиция - несмотря на свою школярскую дубоватость и наив художественной беспомощности (все эти барельефы были скопированы из так хорошо мне знакомой «Детской энциклопедии античного искусства» добропорядочного германца г-на Лемана ) – всё-таки производила ощущение некой приятной фундаментальности. Недоставало лишь бирюзовых окислов меди на бронзовых физиономиях, россыпи монеток на дне чаши, да непременных инскрипций дебиловатых туристов с датами посещений. Впрочем, воды в чаше тоже не было.
- Подождите, я сейчас вентиль открою, - сказал Филипп, спустился ещё на один марш, и исчез за скалой.

     Вода рубанула внезапно и отовсюду сразу: пенными потоками изо ртов, глаз и ушей разгневанных богов, полсотни змеек на голове Медузы Горгоны также выбросили тонкие  струйки, в горле Евриалы клокотал маленький гейзер. Картина чудесным образом ожила и уже не казалась расхожей поделкой подёнщиков по части парковых инсталляций. Вода стала слоиться, пошла рябью, вскипела, и черты ликов обрели противоестественно натуральную динамику. Берна стиснула моё предплечьё с силой совсем неженской, я чувствовал дрожь её испуганного тела, но взгляда от мрачно-притягательной картины оторвать не мог: инстинкт уже проторил первые ходы в будущее, пусть отделённое от судороги текущего момента лишь секундами – но будущее! С ослепительной ясностью я понимал – видел! – что происходит у маяка: вода слоится, словно слюда, из ниоткуда на поверхность набегает рябь, поверхность её вдруг вскипает, и странно частые волны начинают таранить берег!
Вода пошла из щелей по всей поверхности кладки, вскипела, накрывая барельефы, и в пульсе прибрежного ритма – я точно знал это! – ударила из разверстых ртов ожививших масок! В невротическом ступоре я ждал кульминации - волны-гигантессы в том или ином её проявлении (мне уже чудилось, как она срывает с розоватой кладки тяжелые барельефы и, обессиленная, выносит прямо из скалы обломки лежаков, знакомый журнал, безжизненные останки каракатиц, раковину с красивым нутром зеленоватого перламутра и спасательный круг с надписью «Красный Октябрь»). Увы-увы, ничего подобного не случилось: водные ресурсы неожиданно исчерпались, остатки влаги стекли в чашу, и лики на барельефах вновь обрели выражение театрального гнева, состряпанного по примитивным рецептам «Детской Энциклопедии».

   - Я сейчас! – донеслось снизу. – Боюсь, ничего не получится, вентиль заклинило!
Лицо Берна выражало настороженное недоумение.
- Он его повернул, - мне хотелось хоть как-то её успокоить. – А потом он...  его,.. вентиль этот как раз и заклинило.
- Ну, если заклинило, - соображала Берна, – как он его закрыл? То есть, наоборот, - почему всё прекратилось?
      Филипп приполз к нам в крупных каплях пота на лбу, обмахиваясь своей охотничьей шляпой, в полнейшем расстройстве чувств.
 - Так я и думал, - не работа, а тяп-ляп. Как прикипел – ни туда, ни сюда. – Он собрал на лбу озадаченные складки, посмотрел на Берну, перевёл взгляд на меня и вдруг спросил: - А, может, он его вообще не менял?
Мы молчали. Вопрос был фигурой вполне риторической, однако в нашем молчании Филипп-смотритель угадал некое смятение, неловкую двойственность ситуации. И вышел из положения с честью.
- И слава богу, что не менял. Зато всё можно рассмотреть, - брызги не мешают. Всё-таки произведение искусства. Тут важна каждая деталь. Тут, вообще, смысл не в этих, ээ… струйках, смысл – в идее.
   
    Он театрально повёл рукой, обращая наше внимание на композицию, а когда мы покорно развернулись, вдруг сделал невольную паузу, пытаясь сообразить,  откуда взялась порядочная лужа у основания чаши, не сообразил, и бодро начал излагать запутанную историю взаимоотношений Посейдона, Медузы и её не столь известной сестрицы. (Этот вольный пересказ статеек из «Детской энциклопедии» я слушал  в пол-уха, - гневные лики из ожившей в таинственных водах бронзе стояли перед моим внутренним взором, и сердце никак  не могло опомниться от странных догадок). Затем дошла очередь до некого Эккехарта, молодого тевтонского красавца, у которого на Менорке вилла, а на родине слава гения новой архитектуры. Он-то и выиграл муниципальный конкурс с лёгкостью необычайной. Он же и припёр на остров нетлен – полудерево-полукамень, а точнее окаменевшее дерево, залежи которого он со товарищи, такими же сумасшедшими тевтонцами, открыл в бывшем немецком Того.

- О, - воскликнула Берна, - что-то я  об этом читала. Что-то там связано с динозаврами. Какая-то ужасная эпидемия миллион лет назад… Короче, массовая гибель от… - последовала короткая пауза, - нетлена? Они им отравились?
Горячо! Горячо! – но всё наоборот! Там, в газетах, чего только не напишут! – оживился Филипп.
- Я вспомнила, - Берна хлопнула себя по лбу. – Я видела это по Си-Эн-Эн. Западная Африка, кладбище динозавров. Горы здоровенных мослов. Ужас!..
- Всё правильно, только всё наоборот. Мне Эккехарт лично всё это дело изложил. Очень подробно.
Филипп погнал дальше. И дальше было интересно. (Если, конечно, этот тевтонец не какой-нибудь чокнутый фантазёр). Рептилии вымерли от холода, как и написано в учебниках. Действительно, случился массовый падёж. Сплошной слой мороженых трупов. Эпоха оледенения, затем – оттепель. Туши стали разлагаться, а семена каких-то там растений, которыми они питались, и которые сохранились у них в желудках и кишечниках, пошли в рост. И на этом динозавровом мясе дали целый лес гигантских деревьев, больше эвкалиптов и разных там секвой. Находили стволы по 350 – 400 метров! Предполагают, что это были не просто деревья, - у них был свой гомеостаз. Дерево-рептилия. Однако и им пришёл конец,  но особый. Ни угля, ни нефти из них не получилось. Они как бы окаменели. Но какая-то жизнь в них продолжается и сейчас, спустя сотни миллионов лет.

     Холодок приятной жути прихватил сердце при мысли о том, что это химерическое полотно может оказаться правдой. Однако в следующее мгновенье сосредоточенные складки на лбу Филиппа уже казались мне очевидным признаком praecox dementia, разносторонний Эккехатр виделся нибелунгом в жестяных латах среди театральных декораций и с арией наготове, а пресловутый нетлен – больным, бредом. «Нетлен. Не-тлен», - по слогам произнёс я про себя. - То есть: не поддающийся тлению! Боже, какой милый примитив, - но какой поэтический!»
   - Нетлен, значит «не тлеющий»? – потребовал я подтверждения.
Филипп озадаченно посмотрел на меня, на Берну, и просветлённо улыбнулся:
   - Никогда не задумывался! Мне Эккехарт сказал – это нетлен. Я и повторяю: нетлен - нетлен. А ведь это же не-тлен! Он ведь действительно не гниёт. И не горит, кстати.
    
   «Старикан и в самом деле ничего не выдумывает, - я был озадачен. И попытался скрыть свою растерянность действием. Подошёл к бронзовым физиономиям, осторожно потрогал розоватый камень, увидел крошечный скол размером с пару спичечных головок, поддел его ноготком, рассмотрел самым подробным образом – он вызвал смутную, совсем косвенную ассоциацию: начало юности,  пещерные полости в Новом Афоне, мутноватая сталактитовая сосулька, отломанная тайком от строгого экскурсовода. Символ концентрированного времени. Острое желание попробовать её на вкус. Неожиданное разочарование: собственно вкуса – не оказалось.
    Вполне машинально я приложил осколок к кончику языка и ощутил его вкус, - вкус поваренной соли с каким-то знакомым, но нездоровым, тягостным оттенком. Это был привкус рвотного камня, вдруг понял я.  Дальнейшее происходило в темпе presto – prestissimo.
    Я попытался сплюнуть неприятный камешек и – не смог. Он словно приморозился к языку. Я почувствовал странную, какую-то послеоперационную слабость, гриппозная, больная тяжесть   заполнила голову. Аура подступающего беспамятства накрывала меня неотвратимым чёрным колпаком. В голове неслось: отравлен! отравился! И тут же: инсульт! (тётка умерла от инсульта!). И, наконец: - Господи, как это будет неудобно перед Филиппом - грохнуться оземь и умереть! - Эта совершенно дурацкая и неуместная мысль вдруг мобилизовала меня на действие: я зацепил осколок нетлена ногтями большого и среднего пальцев и рванул его, как рвут больной зуб, с решительностью отчаяния. Рот заполнился солоноватой кровью, и я ощутил облегчение, - тошная слабость вдруг отступила, и голова с каждым мгновением очищалась от тяжкого болезненного морока.
    Я стоял тет-а-тет с Посейдоном, боясь – не желая – повернуться к Берне и Филиппу, ещё не веря, что удержался на самом краю этой неожиданной пропасти, но уже надеясь что всё может пройти незамеченным. Впрочем, надежды эти рассеялись, когда я поднял каменную пиявку к своим глазам. Ничего подобного увидеть я не ожидал: кусочек плоти, который я вырвал вместе с осколком, был пронизан золотисто-жёлтыми нитями, очень похожими на нити кевлара, из которого шьют облегченные бронежилеты. Корешки! – вдруг сообразил я. – Нетлен дал эти корешки, так мгновенно, так жадно проросшие в мою плоть. Сродство этого камня с живыми тканями оказалось пугающе-несомненным.

   - Чего ты там разглядываешь? – спросила Берна.
Я вороватым движением сунул камешек в карман шорт. Неторопливо повернулся к милой парочке. Улыбнулся.
- Боже, у  тебя кровь на губах! – испуганно воскликнула Берна.
- Язык прикусил, - следуя неожиданному наитию я выудил из нагрудного кармана трубочку барбарисовых леденцов, которые получил на сдачу в винном магазине, вытряс парочку на ладонь и оттуда транзитом в рот.
Филипп весело рассмеялся, закрутил головой.
- А я слушаю и думаю: как же так – стоял человек, Посейдона разглядывал, а главное молчал! И вдруг – язык прикусил!
- Дай конфетку, - Берна протянула ладонь. – Мне тоже хочется.

   Филипп от леденцов отказался. А вот от «Партагоса» не отказался. Затянулся горьковатым дымком и сообщил:
- В субботу будем всё это хозяйство открывать официально. Так что милости прошу. Не пожалеете, это я вам обещаю. Масса интересного народа соберётся. Мэр  пригласил кой-кого из Барселоны, Эккехарт – свою команду, ну, естественно, местная публика. Вы кого-нибудь из местных знаете?
Ответить на этот невинный вопрос оказалось нелегко. Рикардо, продавец из винной лавки, единственный из местных, с кем мы общались регулярно, вряд ли мог послужить нашей славе. Как, впрочем, и квартет голландских нудистов, постоянных соседей по пляжу на Сон Бу.
- Знаем, - неожиданно сказала Берна. – Мадам Карузо знаем.
   Глаза Филиппа округлились.
- Вы знакомы с Ниной?! Вот так совпадение… Но тогда вы и Эккехарта должны знать! Они ведь последнее время не разлей вода. Она ему, как бы это поточнее,.. патронирует.
Пришлось пояснить, что знакомство наше случайно и только что состоялось. И наше появление здесь – по её совету.
Филипп рассыпался в комплиментах Нине, - было очевидно, что достоинства красавицы он оценивает в самой полной мере, хотя мнения о её независимой натуре бытуют самые разные.

    «Чёрт побери, - неожиданно прозрел я, - да ведь этот Эккехарт, этот немецкий дружок Нины… из-за него психанул неврастеник судья, из-за него напился с таким печальным результатом».
Филипп наконец иссяк, достал из кармашка на поясе внушительный часовой агрегат на толстенной серебряной цепи, изучил циферблат с расстояния вытянутой руки и сказал:
- Три, без четверти. Представляете совпадение. В три у нас встреча с Эккехартом. Он сюда придёт, - инспекционный визит автора проекта. А вся эта… - старикан пожевал губами, подбирая верное слово, - канализация толком не работает. Вы же никуда не спешите? Побудьте здесь, пока я за Филиппом сбегаю. Я моментально. А если этот бездельник появится, скажите ему насчёт вентиля. Что не работает. А если Эккехарт придёт… Скажите, что я за водопроводчиком - и тут же назад. Скажите, что вы мои друзья. Да вы, можно сказать, с ним знакомы. Прекрасный молодой человек…
   
   Уговаривать нас не было никакой необходимости. Приятель Нины был мне, несомненно, любопытен. К тому же отказать милейшему старику было бы верхом бестактности.
- Да с большим удовольствием, - улыбнулась Берна. – Мы тут найдём, чем заняться.
- Вот и отлично, - вы чуточку спуститесь – там столик, скамейки. Я – мигом.
Проворный старикан исчез  за воротцами. Мы же прошли по короткому лестничному маршу и действительно обнаружили массивную плиту полированного мрамора, установленную на здоровенном мшистом валуне и пару камешков поменьше. Их макушки были стёсаны и углублены по форме порядочных ягодиц. Скамейки – догадался я.
     – Здорово, - Берна легко вскочила на «скамейку», повернулась ко мне, поставила загорелую ножку на стол, и развела руки, словно для объятья. – Одни, наконец, одни! Ну, иди ко мне, негодяй.
   
    Она смотрела на меня сверху вниз, положила лёгкие свои руки мне на плечи, словно готовясь отпустить какие-то неведомые грехи.
    «Что-то с нами будет? - тоскливо заныло под сердцем. – Что-то с ней будет? Снова исчезнет невесть куда лет на пять? Или навсегда?»
- Так какие у нас планы на жизнь, птица моя?
Она вскинула руку, зачем-то посмотрела на часы, беззвучно пошевелила губами, словно прочитала  короткую молитву, и объявила:
- Дождаться субботы и порезвиться с аборигенами по полной программе: с шампанским и икрой, или что у них тут к шампанскому подают: вот такие у нас планы, странник.
«Господи мой, боже, как она может быть такой легкомысленной!» – я поднял глаза, и увидел глаза Берны, -  полные слёз, но неожиданно счастливые, мечтательная, совсем незнакомая мне улыбка цвела на её вдруг по-детски припухших губах. И в замечательной тишине этого момента, - момента нашей отчаянной близости, - я неловко и жарко обнял её за оголившиеся из-под коротенькой юбки бёдра, слегка развёрнутые – растопыренные -  словно в па страстного фламенко, и зарылся лицом в её живот. Она обняла мою голову, целовала медленными лёгкими поцелуями меня в затылок и вдруг сказала:
- Мы с тобой уже девять с половиной недель вместе, сумасшедший. Тебе знакомо это число?
Нашумевшего романа Мак-Нейл я принципиально не читал, в кино не ходил из-за фобии перед толпой любого рода и одноимённого фильма не видел, в магию чисел не верил. Но её намёк для меня был печально-прозрачен. Впрочем, неизвестно откуда появилась твёрдая уверенность, что субботняя вечеринка уродится на славу.
  А, следовательно, до субботы нам ничего не грозит.               





P.S.
Черновые наброски из этого недописанного романа последуют. Если дочитали и интересна мысль автора и логика развития сюжета, загляните сюда чуть позже.