Мэгги Кларк - Мягко мы идём вниз

МЭГГИ КЛАРК

МЯГКО МЫ ИДЁМ ВНИЗ



Харрел не понимал, зачем нужны торговые улицы, когда отец впервые взял его в портовый квартал — перенимать хитрости межпланетной торговли. Каждый модуль на «Голиафе» был
необходим, идеально встроен в общую конструкцию и отличался компактностью, но на Пелудо мокрая, зернистая, воняющая биологическим распадом дрянь липла к ботинкам и имела
беспорядочную геометрию, а всё, что тянулось по обе стороны от главной магистрали, было неряшливым, бессистемным и неэффективным. Харрел не был уверен, что выберется из этой
трясины, если провалится в неё.

Странно было ощущать и неприязнь к этому месту, и прилив сил — оба чувства сразу, одновременно.

Отец Харрела посоветовал выбрать точку фокуса, если всё вокруг станет слишком ошеломляющим, — но не поселенца и не другое живое существо, снующее в толпе, потому что эти
тела двигались слишком быстро по законам этого пространства и к тому же так, как Харрел со своими длинными, тонкими конечностями не мог за ними угнаться. Игры в догонялки с
другими детьми были здесь для него закрыты — как и ловкие пируэты взрослых посыльных, лавирующих между перегруженными телегами и санями, — и всё, чем бы ни занимались другие
животные, огибая углы и просовывая головы в двери лавок, чтобы залаять или замяукать, привлекая внимание.

Харрел сосредоточился на зернохранилищах, самых дальних от посадочной площадки их челнока: это был жёсткий предел того, как далеко в этот город они осмелятся забраться, и
обещание, что, как только они закончат с зерновым пайком, каждый их шаг будет приближать их к посадочному модулю и к морю наверху.

По крайней мере, в зернохранилищах была своя логика — даже если драные мешки, деревянные стропила и шумные вьючные животные составляли возмутительно расточительную систему
перевозки, где зерно постоянно просыпалось на пол, а двуногие и четвероногие твари то и дело норовили проскочить сквозь него. Отец Харрела вёл переговоры и улаживал бартер,
пока Харрел сидел на штабеле мешков с мукой, пытаясь подсчитать, сколько затраченной энергии уходит в отходы с каждым днём — по цифрам потерь на полу складского помещения.
Столько, что Каррагин на «Голиафе» стал бы урезать десятые доли с пайка, пока долг не будет выплачен. Но здесь…

— Всё одно всё в одно место в конце придёт, звездопарень, — оскалился мужик, который, видать, отродясь в руках зубила;аугментатора не держал, — судя по всем этим кривым
жёлто;серым клыкам, что сверкнули из;за прилавка. — Так али иначе. Ты сам заберёшь али нам слать?

Последнее было обращено к отцу Харрела, и Харрел поднял взгляд с тревогой, удивившей его самого. Одна мысль о том, чтобы толкать зерно вместе с отцом по улицам из мокрой,
чавкающей земли — даже на взятых напрокат санях — наполняла его ужасом. Но его отец, длинный и угловатый в облегающем комбинезоне, поверх которого он накинул плащ — в знак
уважения к местным обычаям — положил на стойку ещё две платы.

— Северное поле, посадочная зона, будьте добры. Думаю, корабль угадать нетрудно.

Торговец фыркнул, разделяя его веселье, сгрёб платы на свою сторону стойки и сунул их в карман. «Голиаф» был единственным нездешним судном во всём районе, а большинство
местных «кораблей» в той посадочной зоне напоминало Харрелу скорее плохо обслуживаемые артефакты, чем готовые к полёту средства передвижения.

Уже при прибытии Харрела потрясло, насколько стара и изношена здешняя техника — как раз в тот момент, когда он на бесконечных бетонных плитах проверял свои добавки, которые
принимал всю жизнь, и то, как тренировки на «Голиафе» подготовили его к настоящей гравитации, и учился дышать в атмосфере, более разнообразной и едкой, чем в столовой, когда
там готовит Ставрос. А ветерок! Сначала он вызвал панику — на «Голиафе» это значило бы пробоину, резкую декомпрессию! — но потом усики этого воздушного ощущения растекались
по коже, даря странное удовольствие.

Команда «Голиафа» и раньше видела, как корабли приходят в негодность в открытом космосе, но здешние старые конструкции были не столько заброшены, сколько… перепрофилированы?
Им позволили стать чем-то большим, чем предполагал их первоначальный замысел. Единственные местные суда, которые ещё могли работать, сейчас и близко не поднялись бы в
верхние слои атмосферы и служили в основном для наблюдения, спасательных работ, доставки воды и переселения местных жителей по мере необходимости. Что до остального…

В металлообрабатывающих мастерских, куда отец с сыном отправились следом, лежали детали от тех самых кораблей, пущенных на запчасти. В этих мастерских тоже была своя логика,
которую Харрел мог понять. Целые уголки этого строения можно было принять за причудливые отсеки на корабле, полные древних машин, которые продолжали работать только
благодаря упорству и проклятиям одержимых механиков. То, что на «Голиафе» всё держалось на жёсткой экономии и дисциплине, не означало, что команда полностью утратила
человеческое. У каждого был свой способ сделать пространство своим.

Но даже самый заядлый барахольщик на «Голиафе» померк бы рядом с этими странными полу-святилищами из древних материалов в цехах Пелудо: стены, заставленные бесполезными
безделушками, которые, похоже, годами не сдавались в общую переработку; конструкции, давно окислившиеся и превратившиеся в бесформенные нагромождения, которые хранили либо
из сентиментальных соображений, либо по инерции — не задумываясь. И где же местное возмущение всем этим расточительством? Уши Харрела горели от одной мысли о таком
пренебрежении — на корабле даже лёгкая влажностная коррозия могла надолго вывести из строя ключевые электрические системы, а борьба с радиацией и термоциклическими
нагрузками никогда не заканчивалась.

Прямо посреди сделки — нужно было раздобыть запасные части, для производства которых требовались более сложные процессы, чем те, что они могли запустить на «Голиафе», —
взгляд Харрела упал на обрезок металла позади пожилой женщины, принимавшей от отца чертежи, чтобы успеть сделать детали и доставить их до того, как в этом мире погаснет
свет. Обрезок был привинчен к деревянной стене и покрыт рыжей ржавчиной, но, пусть и выцветшие, символ и надпись читались отчётливо:

«НЕБЕСА, ПРИНИМАЙТЕ ГОСТЕЙ!»

— над стилизованным деревом-ракетой, врезающимся в тёмно-синий круг.

Иногда мать рассказывала ему о Небожителях. Она родилась на одном из отделившихся кораблей, среди горстки беспокойных, кому наскучил сам путь или не пришлось по душе место
назначения. Они «пошли своей дорогой», говорила она, из-за каких-то принципиальных разногласий о том, какие истории и уроки им следует нести дальше. Но другим, судя по
всему, удалось добраться до Пелудо — и, возможно, даже преуспеть. И их корабли — вроде того дерева на эмблеме — в конце концов прижились здесь, хоть и самым странным
образом. Их суда перестали быть годными к полётам и превратились в памятники прошлому, дорогие сердцу.

И это тоже показалось Харрелу смутно знакомым обычаем. Ещё до того, как отец закончил свои дела и, хлопнув его по плечу, коротко бросил: «Пошли», — его мысли уже перенеслись
с этого ветхого памятника на маленькие таблички, отмечавшие каждую потерянную жизнь на «Голиафе»: одни выстроились вдоль трюма, другие — вдоль коридоров, но все утоплены
заподлицо, чтобы не создавать выступов, за которые мог бы зацепиться скафандр или груз в панической спешке общекорабельной тревоги.

Харрел споткнулся на пороге металлообрабатывающих мастерских — слишком увлёкшись внезапным воспоминанием о том, как с бесконечной лёгкостью носился по «Голиафу», цепляясь
одной рукой за края открытых проёмов между отсеками, чтобы вихрем пронестись вокруг углов, а затем, оттолкнувшись, ракетным рывком пронзить чрево своего единственного и
неповторимого дома. Лабиринт, который он знал с рождения. Песнь корабля, которую он знал наизусть и во сне. Закоулки и щели корабельных коммуникаций, по которым он мог
летать с закрытыми глазами.

Отец подхватил его, удержал, велел дышать и снова найти свою точку фокуса.

Но Харрел ещё не выбрал новую. Позади маячили зернохранилища, а впереди раскинулась бесконечная, тяжёлая громада главного города.

Ошеломление было настоящим, и он позволял себе плыть по течению.

Как бы то ни было, он кивнул отцу и двинулся дальше.

                ***

Затем потянулись заведения, существовавшие, казалось, лишь потому, что их владельцу приспичило что-то смастерить или продать — не заботясь об их полезности. Целые шаткие
ларьки и просторные крытые строения с ломаными крышами, которые местные называли «руфами», пестрели диковинками вроде несъедобных растений для особых случаев, декоративных
обрезков обожжённого дерева и цветного стекла, чтобы «оживить жилище», а также фигурками, изображавшими мультяшные версии вечно снующих под ногами животных.

Харрел протянул руку, чтобы коснуться свисающих растений и скользнуть по полкам с глянцевой керамикой. Они не держались на месте так же прочно, как вещи на магнитной
фиксации на «Голиафе», но и не вели себя как вещи без крепления на корабле. Растения колыхались иначе, а маленькие пузатые фигурки не разлетались в разные стороны от
малейшего прикосновения. Харрела также мучило ощущение богатства, которое охватывало его, когда он осторожно шагал вдоль контейнеров с мелкими безделушками и украшениями.
Кто мог позволить себе тратить время и жетоны на такие вещи?

Но, вопреки этому внутреннему чутью, хаос пелудских товаров ассоциировался не столько с богатством, сколько с безудержным излишеством — ещё одной причудой этих людей: они
предпочли жить, пользуясь лишь зачатками той технологии, которую Харрел использовал каждый цикл в море космоса над головой.

Ему показалось, что он бродил между этими рядами уже по крайней мере четверть часа, но когда он вернулся к стойке, отец всё ещё проверял заказанные товары: груз для
перевозки и обмена. Когда отец заметил недоумённое выражение на его лице, что-то дрогнуло в уголках его глаз и рта. Отец всегда казался Харрелу измождённым — и сеть шрамов
на руках, торсе и ногах объясняла почему, — но ему был не чужд и сдержанный юмор.

— Это называется «туристическая экономика», сынок. Всякий раз, когда заходит какой-нибудь корабль, мы забираем часть этих безделушек с собой, чтобы передать их на следующей
станции или планете, которую встретим.

Он поднял одну из них: крошечную картину поля под жёлтым небом Пелудо — магнитную пластинку с четырьмя обрезками сухой палки, которые образовывали, похоже, дешёвую рамку.
Слово «Пелудо», выведенное крупными пузырчатыми буквами, красовалось на небе.

— Не обязательно, чтобы это было красиво или добротно. Важна подлинность. Предмет, который пересёк галактику, чтобы в итоге оказаться в чужих портах. Требуется время, чтобы
платёж вернулся на первую планету, но когда это происходит, наценка на товар даёт кругленькую сумму. А мы получаем фиксированный процент, что мотивирует нас найти для этого
добра хорошего покупателя, верно?

Харрел мог только кивнуть. Девушка за прилавком была примерно его возраста и совершенно не интересовалась разговором. Возможно, подменяла взрослых, пока те не вернутся. Отцу
пришлось спрашивать её дважды, сможет ли она организовать доставку груза к челноку — и даже тогда она сначала вздохнула, прежде чем буркнуть: «Ага, ща», — и перетащила ящик
на свою сторону стойки.

Увидев её реакцию, Харрел покосился на отца. Если бы он сам ответил хотя бы с десятой долей такого же настроя, на «Голиафе» разразилась бы буря, но сейчас они были на чужой
территории, и это всё меняло. И всё же…

Не то чтобы отец был безразличен к поведению девушки. Он реагировал не так, как на Харрела, но в его взгляде было что-то странное, какой-то расчётливый блеск, и Харрел
запечатлел этот образ в памяти — обдумывая, переваривая, — когда они выходили.

Они остановились у уличного лотка перекусить, прежде чем двинуться дальше. Харрел и надеялся на это, и боялся. Парящие в воздухе пряные смеси сбивали с толку своей
сложностью не меньше, чем привлекали — полная противоположность скудному набору вкусов, которые команда поглощала перед песнями и сказаниями на «Голиафе», — но Харрела
охватила тревога, пока он наблюдал, как мужчина и женщина работали в унисон, справляясь с потоком покупателей. Женщина с большими мягкими руками подняла из гигантских котлов
массивный металлический черпак, с краёв которого переливались через край наваристые бульоны, лапша и местные источники белка, переложила содержимое в две деревянные миски и
поставила их на стойку перед ними.

А что, если ему не понравится? Что, если он заболеет после того, как съест это — эту замысловатую трапезу, стоящую под открытым небом на улице, в этом бесконечном
человеческом поселении, которое воняло всем сразу?

— Тебя это не убьёт, — сказал отец, словно читая его мысли. Высокий, худощавый мужчина оседлал одну из скамеек перед лотком с супом, чтобы съесть свою порцию, и откинул
половину плаща назад — из-под него показался корабельный комбинезон, — чтобы было удобнее наклониться над миской. Отец даже прихлёбывал из ложки, чмокал губами и показывал
большой палец мужчине с женщиной.

— Ну как на вкус? — спросила женщина, несмотря на все эти одобрительные жесты.

Харрел заметил, что местные жители использовали множество подтверждающих речевых оборотов — любое утверждение нужно было высказать, обдумать или похвалить несколько раз,
прежде чем разговор можно было считать законченным. Он не знал, было ли это отличительной чертой пелудцев или вообще разницей между звездолётчиками и теми, кто всю жизнь
живёт на планете. Он не мог понять, раздражает его это или интригует.

У звездолётчиков были свои способы выражать себя — тирады Каррагина, песни матери, скабрёзные истории Ставроса — но эта манера всё повторять была иной. Возможно, необходимая
для укрепления общинных связей там, где каждый легко мог уйти и существовать своей отдельной группой? Или, может быть, эта привычка возникла из менее напряжённого образа
жизни — где никому не нужно говорить с такой точностью, как экипажу, выполняющему критическое действие для выживания корабля, когда все каналы связи должны оставаться
свободными от лишних разговоров.

— Как в Раю, — ответил отец. После того расчётливого блеска в лавке с безделушками на его лице теперь засияла куда более изощрённая улыбка, чем Харрел когда-либо видел. Он
не был уверен, но он знал своего отца — знал, как тот сгибается в звуковом душе, скрывая рану, полученную в тяжёлую смену; как проявляет нетерпение пальцами во время долгих
совещаний; как ведёт себя, когда ему холодно или жарко, или когда он с отчаянной потребностью тянется к матери в их каюте. В улыбке, которую он сейчас демонстрировал, было
презрение — и во всей его театральной постановке ответа женщине за суповым лотком. Но почему?

Харрел осторожно сел и принялся за еду. Он не прихлёбывал.

                ***

Затем был Зверинец — многоярусное стойло, где торговали скотом и где можно было также приобрести «домашних любимцев», хотя Харрел с трудом понимал, что; подразумевается под
некоторыми из них. Собаку, крысу и кошку он уже видел, но когда отец завёл его внутрь за кормовыми насекомыми — мучными червями и брикетами из сверчков, — Харрелу велели
ждать в длинном тускло освещённом коридоре, полном ярко раскрашенных насекомых — все до единого бесполезные.

— Бесполезные для нас, — мягко поправил отец, и тут Харрел понял, что последнюю фразу произнёс вслух. Щёки его горели; он повернулся к смотрителю этого заведения — старику с
редкими пучками белых волос, торчащих из подбородка, носа и ушей. Было удивительно, как эта копна волос торчала во все стороны, словно не замечая гравитации — в отличие от
щиколоток, бёдер и коленей Харрела, остро ощущавших её тяжесть в 1,2 g.

Старик усмехнулся.

— Не-а, дружок, этот парень прав насчёт этих. Глянь, я покажу.

— О, не стоит…

Старик замахал обеими руками, призывая отца Харрела замолчать, а затем заковылял за прилавок и достал большой прямоугольный ящик. Ещё не успев полностью выйти из тени, он
вынес его наружу, и Харрел увидел за стеклом маленькое извивающееся существо — оно, казалось, ползало по ветке, с двумя огромными глазами и заострённой головой.

Старик поставил ящик на прилавок и легонько постучал по стеклу.

— Это с Земли. Много таких нам прислали, проверяли, как приживутся, — и забраковали. Знакома тебе эта?

Харрел порылся в памяти, пытаясь вспомнить, каких животных он видел по видео. — Змея?

Старик усмехнулся. — Неплохо угадал. Задумка была в том, что некоторые летуны на Пелудо подумают то же самое, оставят их в покое и дадут им опылять цветы с длинными
стеблями. Нужно было чем-то заменить виды, которые мы постоянно угробиваем своими машинами. Местные жуки беззащитны перед такими пришельцами, как мы. Вот мы и заказали эту
вот — гусеницу, которой предстоит стать бабочкой. Но и эта тут не приживается — её всё время жрут, — хоть она и похожа на змею — напугала бы какого-нибудь летуна там, на
Земле.

— Но зачем? — спросил Харрел.

— Здесь нет змей, охотящихся на птиц? — предположил отец.

Старик одобрительно присвистнул и ткнул пальцем в сторону отца Харрела.

— Нету такой змеи, — согласился он. — По крайней мере, чтоб летуна напугать. Нет, эта вот миллионы лет развивалась, чтоб стать аккурат под своих изначальных… сотоварищей,
как вы, космические, говорите. А потом мы эту вот через всю галактику перевезли, бросили её тут — и на что? Чтоб летунов откармливать, а наши цветы так и сидят неопылённые,
и всё впустую. Так что, как ты сказал — бесполезная.

К этому моменту Харрел почти прижался носом к стеклу, разглядывая коричневое насекомое с выпуклыми чёрными глазными пятнами на V-образном выросте и ярко-жёлтым брюшком.

— Так почему бы не убить её? — спросил он. — Добавить её биомассу в проект и начать заново?

Старик залился скрежещущим, как шестерёнки, смехом, наполнившим всю комнату. — Только такое решеньице тебе в голову лезет, а? Никаких других в голову не приходит?

Отец Харрела первым расхохотался — от внезапно нахлынувшего осознания. — А, вот зачем тебе понадобились эти.

Он легонько коснулся ботинком привезённого с ними товарного ящика.

Старик кивнул и подмигнул Харрелу.

— Змеи, да, парень — змеи, что летунов жрут. Теперь мы научим летунов пугаться по-настоящему. И тогда эта вот, — он снова постучал по стеклу, как раз когда маленькая
гусеница заканчивала своё представление, — вовсе не будет бесполезной. Цветы снова начнут опыляться. Урожаи пойдут вверх. Равновесие восстановится. Вопросы есть, парень?

Выражение лица Харрела выдало его, но он сам не мог понять, чего в нём было больше — недоумения или скептицизма. Планеты были больше «Голиафа» — и куда беспорядочнее.
Наверное, строгие корабельные правила, направленные на предотвращение заражения — будь то смертельная бактерия или грибок в гидропонике, или новый штамм стафилококка в
звуковых душах, — можно было ослабить в месте, где всё так свободно смешивалось со всем остальным: животные в зернохранилище, грязь на ботинках, вонь в воздухе.

— А что, если эти змеи не сработают так, как вы хотите? Как вы сами сказали, Пелудо уже случайно уничтожил одного опылителя. А этот оказался скорее источником пищи, чем
заменой опылителя. Что, если добавление ещё одного хищника только сильнее нарушит всю местную экосистему?

— Харрелсон, — отец положил руку ему на плечо.

Но старик снова отмахнулся от отца Харрела и подмигнул сыну. — Тогда мы закажем новеньких, и ваш корабль — или какой там ещё к нам прилетит — никогда без протеиновых
брикетов не останется. А в обмен — все при деле. А теперь вы вдвоём эту партию потащите, — он указал на стену позади себя, где дожидались ящики, — или мне другие руки для
прогулки искать?

— Мы сами их понесём, — сказал отец Харрела. — Это его первый раз при настоящей гравитации. Мы и так планировали немного размяться на поверхности.

— Впервой, что ль? — Старик одобрительно присвистнул, глядя на Харрела, и мотнул головой в сторону стеклянного ящика, где гусеница теперь лежала тусклым комком, сливаясь с
ветками и листьями. — Значит, теперь твоя проверка, парень. Приживёшься тут али тоже бесполезным окажешься?

Харрел хотел возразить, что прилетел на Пелудо вовсе не для того, чтобы «приживаться», но что-то застряло в горле при попытке заговорить — к тому же торговец уже посмеивался
и ковылял прочь со стеклянным ящиком, чтобы осторожно поставить его на место.

Возможно, дело было и в том, как выглядел этот контейнер: таким маленьким на фоне остального Зверинца; всего одним крошечным «кораблём» среди множества на полках старика.
Сколько других «Голиафов» прилетало на Пелудо за долгие солнечные циклы, полных людей, которые потратили большую часть своих жизней, оттачивая каждую свою грань ради
выживания в одной крошечной экосистеме?

Харрел неуверенно почесал руки, прежде чем подойти к отцу, который стоял у первого ящика. Снаружи для них были приготовлены сани — они помогут с грузом, но это всё равно
отнимет уйму времени.

И пока они работали вместе, в той тесной, привычной тишине, которую Харрел с отцом хранили и на корабле, Харрел всё представлял, как его кожа покрывается огромными глазными
пятнами, как он извивается и покачивается перед местными жителями, пытаясь отпугнуть их языком устрашающей демонстрации, который ничего не значит для людей Пелудо. Но он не
мог понять — почему, — пока вокруг них не начал гаснуть свет. На «Голиафе» после отбоя жизнь проста — отправляйся в свою каюту или на дежурство в другую смену, — но здесь…

Вокруг них начали распеваться ночные создания, а по переросшим стеблям биоматериала, выстилавшим главную магистраль, засвистел ветер новыми регистрами. А затем…

— Здесь, — сказал отец, останавливая сани у скамейки возле здания, из которого струился яркий свет и доносился раскатистый хохот. — Жди здесь.

Отец не предложил никаких объяснений по поводу царапин на своей шее, когда вернулся.

                ***

Пока Харрел ждал, он был не один. Рядом бездельничали две женщины в облегающих нарядах того типа, который Харрел иногда видел в станционных портах — предназначенных для
привлечения внимания. Они не столько прикрывали, сколько подчёркивали, с обувью, которая, как предположил Харрел, могла сойти и за средство самообороны. Сначала он не понял,
почему уставился на них. Когда понял, отвернулся и принялся изучать каракули пелудского текста на боку груза, который они везли.

— Ну чё, звездопарень? Нравится тебе наш городок? Или уже навоевался и домой захотел?

— Элли, цыц. Думаешь, ему в радость вот так торчать, дожидаться своего папаши? Да ещё и впервой на настоящей планете — Фосетт так и баил. Он, небось, ужасно устал.

Первая женщина скрестила руки на груди с обиженным видом.

— Ой, прости, малыш, я ж не со зла. Просто любопытно, и всё. Знаешь, к нам сюда чужаки редко заглядывают. Ты для нас тоже вроде как особенный.

Харрел нервно поднял глаза, стараясь не смотреть ниже её лица.

— Всё нормально, спасибо, — сказал он. — Я в порядке.

И он улыбнулся, чтобы подтвердить свои слова.

— Видишь? — сказала Элли. — С ним всё пучком, Джулс. Всё тип-топ, всё пучком.

— Ага, ага, всё пучком, — сказала Джулс, которая была пониже ростом, и в её голосе было что-то, напомнившее Харрелу его мать. Джулс села рядом с ним и протянула упаковку с
чем-то похожим на еду.

— Орешки, — сказала она. — Очень хорошие, кстать. Силы поддержат, пока ждёшь.

Харрел взял их и сжал в руках.

— Спасибо, — спохватился он, хотя то, почему он запинается там, где на корабле всё получалось автоматически, сбивало его с толку. Здесь всё чувствовалось… иначе. Как выбор.
Как будто он мог выбирать — сказать или сделать, или не сказать и не сделать — множество вещей, на которые на «Голиафе» не было времени ни думать, ни сомневаться.

— Слышь, можно тебя спросить?

Харрел снова внимательно посмотрел ей в глаза и кивнул.

— А знаешь, чё ваш корабль «Голиафом» назвали? Спрашиваю просто, потому что во мне кровь Небожителей, понял? Я корни свои держу, где могу.

Она показала висевшую у неё на шее безделушку — синий круг, дерево-ракету. Харрел взглянул на эмблему и тут же отвернулся.

— Мой отец говорит, — начал он, но слова застряли в горле. Он откашлялся и попробовал снова. — Отец говорит, что это — для силы. В космосе нельзя позволить себе быть слабым.
Ты должен быть самым большим, самым несгибаемым, куда бы ни отправился, и никогда не позволяй другим указывать тебе, как будет развиваться история, — иначе как ты выживешь?

Джулс откинулась назад, в её глазах засверкал интерес.

— Вона чё? Это твой отец тебе про Голиафа баял?

Харрел не понимал, почему ему так хочется говорить с этими женщинами, но что-то в их внимании заставляло его им открываться.

— И моя мать, — быстро сказал он. — Она тоже так говорит. В ней тоже течёт кровь Небожителей — ну, из тех, что отделились в пути, не долетев до планет.

Две женщины быстро переглянулись, и их настрой переменился.

— Ой, мила-а-ай, — сказала Элли.

— Нам пора, — сказала Джулс, похлопав Харрела по колену, прежде чем подняться. — А ты ешь, ладно? Силы тебе понадобятся больше, чем нам, звездопарень, — чтоб выжить.

В смятении, когда женщины уходили, Харрел и правда чуть не надорвал уголок упаковки, чтобы попробовать орешки, — но тут появился отец, весь в царапинах, с тяжёлыми, налитыми
веками и щеками, более одутловатыми, чем обычно. А когда Харрел заглянул ему за плечо на захлопывающуюся дверь, он увидел внутри мужчин и женщин вместе.

— Пойдём, сын, — только и сказал отец. — Мы закончили. Пора идти дальше.

Но когда Харрел попытался встать, его снова качнуло — он с трудом удерживал равновесие. Дело было не столько в самой планете, сколько в иного рода гравитации. Внезапная,
рвущаяся изнутри тяжесть осознания: когда они вернутся… обратно в его крошечную крепость-дом, в мир, отрезанный от всего до следующего дальнего сброса груза — и следующего,
и следующего, — ну… что он скажет? Что он может сказать? Что будет правильным? Что причинит меньше всего вреда?

Отец возвышался над ним, пока Харрел выпрямлялся.

— Найди свою точку фокуса, — сказал отец. — Я не потащу эти сани один.

Харрел кивнул, сглотнул и изо всех сил попытался подчиниться.

Пелудо было примитивным по многим меркам. Да, откат назад, но в этом откате была своя смелость. И открытость — столько открытости. Когда Харрел сказал «спасибо» добрым
женщинам, которые составили ему компанию, это было первое «спасибо», которое он сказал не потому, что был вынужден: совсем не похожее на спасибо за моё рождение, спасибо за
мою жизнь, спасибо за моё дальнейшее существование в глубоком море космоса, которое наполняло все его дни.

Спасибо за воздух, которым я дышу.

Спасибо за твои строгие, немедленные наказания, когда я ошибаюсь.

Спасибо за работу, которую мне дают, чтобы я тоже стал таким, как ты.

В сгущающейся темноте Харрел уставился на пятно грязи у двери, из которой только что вышел его отец, — на пятно мягкой, влажной земли, освещённой размытыми оранжевыми и
красными отблесками ярких окон здания. В этом беспорядке не было совершенства, но… он был здесь уместен.

Харрел вдохнул, выдохнул и осторожными шагами направился к своему месту у саней.

Они налегли вместе.

Вместе дотащили последний груз до ждавшего челнока, где уже лежали все остальные сокровища, собранные за этот цикл.

Затем Харрел позволил себе один быстрый взгляд на беспорядочную, по-разному устроенную человеческую жизнь Пелудо, прежде чем взобраться на наклонную платформу челнока, чтобы
отец мог закрыть люк и запечатать их внутри.

Пока они пристёгивались к полёту, Харрел снова представил себя той самой змее-бабочкой — но на этот раз не извивающейся и не сверкающей предупреждающими цветами перед
хищниками.

Просто… ждущей — в одной маленькой стеклянной клетке, на полке среди множества других.

Пачка орешков, засунутая в комбинезон, давила на грудь во время взлёта.

Чтобы сделать его сильнее, сказала женщина. Но достаточно сильным для чего?

Когда они пронзили верхние слои атмосферы, в чёрном, как смоль, море космоса проступили звёзды-булавки, и Харрел посмотрел на отца, который что-то кричал, пристёгнутый в
своём кресле, а три багровые полосы за одним ухом проступали всё отчётливее. Контраст поразил его — отец и безбрежность космоса, — и он удивился, почему никогда не замечал
этого раньше:

Как легко даже великан может стать маленьким.