Голос между строк

Большой, надутый, кожаный — он приближался, летел прямо ко мне. Я подпрыгнул, пытаясь поймать, отнять у этих глупых людей, которые не позволяли ему упасть. Что они понимают? Ведь гораздо интереснее бегать за мячом, играть с ним в догонялки. А они, эх…

Я оттолкнулся изо всех сил, чтобы подпрыгнуть выше, но песок всё испортил — лапки провалились, разъехались в разные стороны, я потерял равновесие и шлёпнулся неуклюже, как щенок. Конечно, все смеялись. Мяч не дали, в игру тоже не позвали. Беда.

Хозяин подхватил меня на руки, погладил по голове и отнёс к хозяйке. Лёгкий ветерок налетел с моря, старался меня утешить — я знаю, он пах рыбой и ещё чем-то знакомым, но я забыл чем.

Она всё поняла без слов — она всегда меня понимала. Достала из сумки мой любимый мячик, прыгучий, он пищал, если слегка прикусить. Я бегал по берегу, оставляя на мокром песке следы. Волны шипели, накатывали — тоже хотели играть, отнимали, уносили любимый мячик.

Сначала я лаял, рычал, ругался, как умел, но они не испугались. Тогда решил, что выпью воду, много воды — она забоится и не станет отнимать игрушку. Не получилось — вода оказалась солёная, солёная и горькая. Кашель сдавил горло, да больно так, что мне расхотелось её пить. Совсем.

Хозяева принесли ещё один большой мяч. Я подумал, что это подарок для меня, а они взяли и разрезали мячик — стали его кушать. Я незаметно подобрался к ломтику — как же он пах! Свежей травой и ранним утром. Лизнул — вкусно ! Я даже не заметил, как так получилось — съел кусочек вместе с корочкой. Ох и досталось же мне… Хозяева вовсе не жадные — просто оказалось, собакам нельзя кушать такую еду.

А ещё мне нельзя сыр. Я его уже попробовал — случайно, когда ломтик уронили на пол. Однажды я нашёл забытую на столе шоколадку и всего-то маленький кусочек успел попробовать — отняли… Хозяин тогда улыбался, глядя, как у меня от счастья тряслась нижняя челюсть. Ему крепко досталось от хозяйки, а мне она пригрозила, что отведёт к врачу.

                ***


Рваный серый рассвет лениво вползал через незанавешенное окно. Пёс открыл глаза, зевнул, поплёлся на кухню проверить, не лежит ли в мисочке корм. Посуда была пуста. Он попил воды, вздохнул, поковылял в комнату — проверить, как там хозяйка.

Женщина спала на диване прямо в одежде. Спутанные каштановые волосы разметались на подушке, плед сбился, свесился на пол. На столе догорала свеча, рядом — портрет хозяина с траурной лентой. Пахло воском, горем, одиночеством.

Пламя вдруг затрепетало, свеча заплакала густыми мутными слезами. В мерцании огня казалось, что портрет ожил, что хозяин шевелит губами. Пёс пытался разобрать слова, но не мог…

Женщина проснулась от того, что пёс трогал её лапкой, заглядывал в глаза.

«Опять уснула в одежде, — пронеслось в голове. — Нужно вставать, нужно жить».

Засохшие цветы в жёлтых кашпо на подоконнике, опухшее от слёз лицо, пыль на столе… Грустные голодные глаза собаки, недавно купленная книга, которую не успела прочесть… Нужно жить…

Скучный рассвет сменился золотистым ясным полднем — пустым, безрадостным, безнадёжным. Тягучая вязкая тишина, лишь изредка нарушаемая мягкими шагами собаки. Снова сумерки — безжалостные, равнодушные, снова бессонная ночь. Пёс, беспокойно сгребающий лапками подстилку, снова тишина…

                Продолжение следует.