Кто же он, человек?

«Они превратили философию в театр теней, — думал Владимир, глядя на языки пламени в печи. Современная философия, раздробившая субъект на нейронные импульсы и социальные конструкты, уподобилась картографу, рисующему карту без территории. А ведь ответ даёт сама природа, и его можно понять через принцип голограммы, где каждая часть содержит целое.

Философы жизни выдвигают идею о том, что человек – это еще не установившееся животное (Ф. Ницше). Но не как существо, создавшее цивилизацию как «костыль», и которое не может избежать самоуничтожения. Благодаря разуму он постигает законы мироздания, открывает науки, изобретает технику, преобразует природу и создает новую среду обитания.

Человек вовсе не замыкает некую природную цепь, а попросту выпадает из ее звеньев. Биология же пытается доказать неизменность человеческой природы, историки же, наоборот, проявляют интерес к тому, как под влиянием культурных факторов преображается человеческое естество.

Разум, объявивший себя царём, оказался слепцом, тыкающим палкой в темноте. Человек начинается не с cogito Декарта, а с треска веток под ногами. С того, как почва передаёт холод через подошву, как запах хвои смешивается с потом, а рёв медведя заставляет кровь стынуть в жилах. Изучая ритмы своего сердца, мы познаём приливы океанов; анализируя сны — читаем мифы архетипов.

В этом ключе философия может быть трактована как развитие практик личной и социальной трансформации, а не только как абстрактные теории, что блестяще было доказано Мартином Хайдеггером.

Философия отражала мифологическое сознание и ранние попытки рационального объяснения мира. Она зародилась в эпоху, когда религия и миф ещё сильно влияли на мышление. Если зверь живёт в замкнутом Umwelt — среде, заданной инстинктами, — то человек, лишённый такой программы, вынужден конструировать мир заново через язык, миф, ритуал.

В избушке, вновь, набравши силы по кручам тайги, в длинной трубе железной печурки завыл ветер… Человек уязвим везде, и именно эта его природная недостаточность (M;ngelwesen) становится отправной точкой философской антропологии. И ведь даже язык — эта «высшая» способность — не совсем подходит, как и одежда «родившаяся» не в модных салонах, а задуманная у костров, где жестами и гортанными звуками описывали пути к воде и места, где прячется опасность.

Философская антропология будущего должна быть кентавром — наполовину гуманитарной, наполовину естественнонаучной. У этой дисциплины должна быть своя «кожа» — не граница, а интерфейс. Он говорил тогда с жаром, - новая антропология должна стать наукой о сопряжениях, но она параллельна со всем обитаемым человеческим миром.

Точно установлено, что в самом человеке сосредоточено много противоречий, разрешить которые пытается уже не одно поколение людей. Вместе с тем, социальная детерминация имеет обратную сторону, которая проявляется в подавлении индивидуальности человека, его творческого потенциала, превращении его в единицу толпы.

Но сегодня для сохранения планетарного человечества эта роль должна быть развернута не на индивидуальность, а на человечество как ценность, на универсальность его природы. Экономика же допускает, что человек способен к рациональному выбору, то психология исходит из того, что мотивы человеческого поведения в большей степени иррациональны.

Культура становится системой стабилизации, заменяющей утраченные биологические механизмы. Тот путь, что прошёл Владимир — от раны на ноге до прозрения: человек не царь и не раб природы, а её вопрошающий сокамерник. Все рассуждают о морали, игнорируя простую истину: этика началась с того момента, когда первый человек поделился добытым мясом, чтобы племя не погибло».

Когда человек забывает об этом, культура становится раковой опухолью, пожирающей собственное тело. Когда биолог расшифровывает ДНК, он не читает «книгу жизни», а вписывает новые главы в неё. И уже в мифе о Прометее заложена антропологическая парадигма: лишённый врождённых качеств, человек получает огонь — символ техники, компенсирующей его телесную неполноценность.

«Задача философской антропологии, – отмечал он, – точно показать, как из основной структуры человеческого бытия ... вытекают все специфические монополии, свершения и дела человека: язык, совесть, инструменты, оружие, идеи права и бесправия: государство, руководство, изобразительные функции искусства, миф, религия, наука, историчность и общественность»  [16, с. 187].

Мир, который до грехопадения, в божественной вечности входил в самого человека и был его внутренним достоянием, теперь отчуждается от него и объективируется.
Бердяев пишет: «Человек-микрокосм ответствен за весь строй природы, и то, что в нем совершается, отпечатлевается на всей природе. Человек живит, духотворит природу своей творческой свободой и мертвит, сковывает ее своим рабством и падением в материальную необходимость. Падение высшего иерархического центра природы влечет за собой падение всей природы, всех низших ее ступеней»  [5, с.306].

В религиозной философии это выражается тезисом о том, что личность есть образ и подобие Бога в человеке, следовательно, личность есть прежде всего смысловая категория, она есть обнаружение смысла существования  (С. 29).

Владимир перебирал в уме философские книги, прочитанные после того, как нашел первую растрепанную неизвестного коллектива авторов книгу в пыльном сельском сарае. Гегель с его диалектикой духа, Маркс с классовым борьбой, Фуко с дисциплинарными практиками — все они говорили о человеке, словно он возник из вакуума.

Философия, оторвавшаяся от земли, — мертворождённое дитя. И истина не в том, чтобы выбрать между редукционизмом и спекуляцией, а в том, чтобы вернуться к изначальному жесту философии — удивлению перед сплетением собственной конечности с бесконечностью мира. Познание исходит от человека.