ДвоюРодные. Глава четырнадцатая. Рельсы-шпалы

Глава четырнадцатая. Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы

Конец июля встретил их не просто жарой, а раскалённым белым солнцем, которое прожигало небо. Несмотря на бабушкины запреты и увещевания, Петя и Соня, словно мотыльки, рвались к воде. Они валялись на горячем песке у речки часами, пока кожа не начинала пылать и слегка пощипывать.

«Ничего, загорит», — бодро говорил Петя.
«Ничего, пройдёт», — вторила ему Соня.

Расплата наступила на третий вечер. Их тела горели в темноте, как раскалённые плиты. Каждое прикосновение простыни было мукой. А наутро кожа на плечах, ключицах и носу начала медленно, неумолимо слезать. Сначала прозрачными плёнками, потом целыми лоскутами, обнажая нежную, розовую, новую кожу.

Первые дни были временем осторожного, почти медицинского любопытства. Сидя на крыльце спиной к солнцу, они по очереди снимали друг с друга эти странные «чехлы». С ключиц — сами, склонив головы и осторожно поддевая край ногтем. Но со спины и плеч...

— Петь, у меня тут... не отходит. Не видно. Помоги.
— Ага, повернись.

Он садился сзади, и его пальцы, обычно такие неуклюжие и резкие, становились удивительно точными и бережными. Он находил край отставшей кожи, аккуратно подцеплял и медленно, почти нежно, тянул. Раздавался едва слышный шелест, похожий на звук разворачивающейся папиросной бумаги.

— Больно?
— Нет. Щекотно.

Она сидела, затаив дыхание, сосредоточившись на этих новых, странных ощущениях. Было стыдно обнажать такую уязвимую часть себя. Но было и безопасно. Его прикосновения были лишены любопытства, только функциональны и сосредоточены. Он был её личным хирургом по снятию старой кожи. А потом наступала её очередь.

— Теперь у тебя на лопатке. Дай-ка.

Её тонкие, прохладные пальцы касались его обгорелой спины. Она работала ещё осторожнее, будто боялась повредить что-то важное. Он сидел, сгорбившись, и молчал, и только по лёгкому вздрагиванию кожи она понимала, где нужно быть ещё нежнее.

Когда основная «уборка» была закончена, а новая кожа ещё пылала, они придумали игру. Назвали её просто — «массаж». Правила были позаимствованы у всех детей Советского Союза: «Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы» — скользящие и постукивающие движения пальцами по спине. Считать до ста должен был тот, кому делают. Потом — смена.

Петя лёг первым, упёршись подбородком в сложенные на кровати руки. Соня устроилась сверху.

— Начинай, — скомандовал он. — Раз... два... три...

Её пальцы скользили по его спине, выписывая незамысловатые фигуры. Его кожа под её прикосновениями постепенно переставала гореть, становится прохладнее, успокаивалась. Он зажмурился от неожиданного, глубокого удовольствия. И, конечно, тут же начал хитрить. 

— ...девяносто восемь, девяносто девять... сто... сто один, сто два...
— Петь! — возмутилась она, прекратив движения. — До ста же!
— А? Ой, сбился. Ну, ладно, давай ещё немного, — буркнул он, не открывая глаз, весь расслабленный и довольный.
— Нечестно!
— Да какая разница? Тебе же не тяжело?

Она хотела рассердиться, но не могла. Потому что это действительно не было тяжело. Наоборот. В сосредоточенности на ритме, в наблюдении за тем, как под её пальцами напрягаются и расслабляются его мышцы, была странная, медитативная радость. Она чувствовала свою власть дарить покой этому вечно двигающемуся, беспокойному существу. И это чувство было тихим и приятным.

Когда очередь перешла к ней, и его натруженные, чуть шершавые пальцы легли на её хрупкие плечи, она поняла другую сторону этой игры. Быть объектом заботы. Позволить другому человеку касаться тебя так просто, так доверительно. Его «рельсы-шпалы» были менее аккуратными, более сильными. Но в этой грубоватой силе был свой уют. Она считала до ста, и её голос постепенно становился тише, монотоннее, пока она почти не уснула под этим размеренным стуком.

Игра стала их вечерним ритуалом. И Соня, к собственному удивлению, скоро переняла его хитрость. Лёжа под его ладонями, она растягивала счёт:

 — ...девяносто семь... девяносто восемь... девяносто девять... сто... а, забыла, какие числа дальше... сто... опять сто...

Он фыркал, понимая подвох, но не останавливался. Потому что ему тоже нравилось водить пальцами по её спине, чувствовать, как исчезает дрожь от прохлады вечера, как она вся растворяется в этом простом прикосновении. Это была не игра в доктора, не детское любопытство. Это был их способ легитимного касания. Способ, дозволенный больной кожей и детской игрой, но несущий в себе что-то гораздо более глубокое — молчаливое разрешение вторгаться в личное пространство, ухаживать, доверять телу другого.

Однажды вечером, после особенно долгого сеанса, когда Соня уже почти дремала, Петя, не прекращая движений, тихо спросил:

— Сонь... а тебе не странно?
— М-м? Что? — она едва приоткрыла глаза.
— Ну... вот так. Трогать друг друга.

Она помолчала, прислушиваясь к ощущениям: его тёплая ладонь на лопатке, полное отсутствие желания отстраниться, только глубокий, спокойный комфорт.

— Нет, — так же тихо ответила она. — Не странно. Это же просто игра.
— Ага, — кивнул он, но в его голосе слышалось, что он думает о чём-то другом.
О том, что ни с кем другим — ни с мамой, ни с друзьями — он бы так не стал. Это было их исключительное право, рождённое от ожога и выросшее в ритуал.

Они так и не обсудили это больше. Но с тех пор «массаж» стал их тайным языком примирения, утешения, простой близости. После ссоры один мог молча лечь на кровать в горнице, и второй без слов садился рядом и начинал «рельсы-шпалы». Слова были опасны, они могли ранить. А эти условные, игровые прикосновения лечили. Они стали их тайным языком, на котором можно было сказать все, не рискуя ошибиться в словах.