8. Павел Суровой Тень золотой герцогини

ГЛАВА IX. Мадридские ночи и заговор пяти чувств

 Мадрид 1638 года встретил нас пылью и тяжелым запахом ладана. Филипп IV, король Испании, был человеком, чья меланхолия могла соперничать только с его благочестием, однако при виде Мари — «шевалье де Жермона», сбросившего мужской плащ и представшего в шелках, присланных самой королевой-матерью, — его величество забыл о молитвах на целую неделю.

 Я же, Жан-Луи де Орильяк, мушкетер в изгнании, чувствовал себя здесь как волк в овчарне, где овцы носят шпаги и говорят на языке, похожем на скрежет металла по камню.

Веер против четок

 Двор Филиппа напоминал застывшую картину Веласкеса. Дамы в огромных кринолинах-вердугадо передвигались с грацией парусников, а кавалеры застывали в поклонах, которые длились вечность. Мари ворвалась в этот склеп как весенний ураган.
— Посмотри на них, Жан-Луи, — шептала она мне на балу в Алькасаре, прикрываясь веером из павлиньих перьев. — Они так боятся ада, что забыли, как жить на земле. 

 Король Филипп смотрит на меня так, будто я — явление Мадонны, но в его глазах я читаю желание объявить войну Франции просто ради того, чтобы я еще раз ему улыбнулась.
— Мари, осторожнее, — я стоял за её плечом, рука на эфесе, взгляд — на графа-герцога Оливареса, всесильного временщика Испании, который наблюдал за нами из тени колонны. — Оливарес хитер не меньше Ришелье. Он не даст тебе играть королем, если не увидит в этом выгоды для своей казны.
— Оливарес? — она едва заметно повела плечом. — Он думает, что я — беженка. Он не понимает, что я — его лучший полководец.

Заговор в апельсиновом саду

 Через неделю Оливарес пригласил нас в свои сады. Воздух был напоен ароматом цветущих цитрусов — сладким, дурманящим, почти непристойным. Граф-герцог, человек грузный, с тяжелым взглядом, жестом отослал стражу.
— Мадам, — произнес он, его голос был подобен скрипу несмазанных колес кареты. — Вы просите у Испании денег, солдат и союза с Лотарингией. Вы обещаете нам голову Ришелье на блюде. Но что получит Испания, кроме гнева Людовика XIII?

 Мари подошла к апельсиновому дереву, сорвала плод и медленно, не сводя глаз с Оливареса, вонзила в него свои острые ноготки. Сок брызнул на её пальцы.
— Вы получите не гнев Людовика, — сказала она певуче. — Вы получите его бессилие. Пока Ришелье жив, Франция едина. Но уберите Кардинала — и принцы крови вцепятся друг другу в глотки. Гастон Орлеанский уже ждет моего сигнала. Королева Анна... — она сделала паузу, — королева Анна устала быть испанкой в Париже. Она хочет быть королевой в стране, где её   подозревают в измене на каждом шагу.

— И кто же нанесет удар? — Оливарес прищурился. — Ваши друзья-мушкетеры?
— Удар нанесет сама Франция, — Мари протянула ему половинку апельсина. — Мне нужны только ваши порты для связи с Англией и ваши золотоносные галеоны, чтобы оплатить верность тех, кто еще сомневается.

 Я слушал этот торг и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Моя Мари, девочка из Куврона, сейчас продавала свою родину врагу, и делала это с таким изяществом, что предательство казалось актом высшего милосердия.
Тень Красного Кардинала в Мадриде

 Но Ришелье не зря называли Сфинксом. Его руки были длиннее, чем дороги из Парижа в Мадрид.

 Той же ночью, возвращаясь в свои покои, я заметил в тени коридора фигуру. Человек в темном плаще, неприметный, как тень от свечи. Я выхватил шпагу, но незнакомец лишь поднял руки. Это был один из тех «серых братьев», что служили отцу Жозефу.

— Граф де Орильяк, — прошептал он по-французски. — Кардинал шлет вам привет. Он просил передать: «В Испании слишком много солнца, оно сушит разум. Помните о прохладных лесах Пикардии». И еще... он просил передать мадам герцогине, что её письмо к герцогу Бэкингему, которое она считала отправленным, уже лежит на его столе.

 Человек исчез в лабиринте переходов прежде, чем я успел его схватить.
Я ворвался к Мари. Она сидела у зеркала, смывая белила с лица.
— Он здесь, Мари! — выпалил я. — Ришелье знает о каждом твоем шаге. Твои письма перехвачены. Оливарес играет с тобой, он просто использует тебя как пугало для Кардинала!

 Мари медленно повернулась. На её лице не было паники. Только та самая улыбка — смесь азарта и безумия.
— Значит, игра становится по-настоящему интересной, Жан-Луи, — она встала и подошла ко мне. — Если Ришелье перехватил письмо к Бэкингему, значит, он прочел то, что я хотела, чтобы он прочел. Он думает, что я готовлю высадку в Кале. На самом деле... — она наклонилась к моему уху, и её дыхание обжегло мне кожу, — на самом деле наши люди уже в Седане. Пока он смотрит на море, мы ударим с суши.
— Ты погубишь нас всех,но я так люблю тебя — пробормотал я, обнимая её. — Испанцы не выпустят нас живыми, если заговор сорвется.
— Тогда нам придется не сорваться, — она прижалась ко мне. — Знаешь, Жан, в Испании удивительные ночи. Здесь кажется, что звезды ближе. Но я всё равно скучаю по нашему сенокосу в Кувроне. Скажи, если мы выживем... мы вернемся туда когда-нибудь?
— Только если ты согласишься сжечь все свои шифры, — ответил я, понимая, что лгу и ей, и себе.

 В ту ночь в Мадриде мы любили друг друга так, словно завтра нас ждал эшафот. А за окнами Алькасара шпионы Оливареса и соглядатаи Ришелье плели свои сети, не подозревая, что главная паучиха уже начала перерезать их нити своими маленькими, испачканными в апельсиновом соке пальцами.