Зачем я ела сельдерей?

Алла Степановна готовилась к морю так, будто ее пригласили сниматься в ремейке «Спасателей Малибу» на роль надувного круга, и требовалось срочно переквалифицироваться в доску для серфинга.
Три месяца ада. На кухне поселился враг — сельдерей. Алла смотрела на него с ненавистью, он на нее — с безмолвным укором углеводного голодания. Спортзал она называла не иначе как «филиал гестапо», а своего тренера Игоря — «этот живодер с секундомером». Игорь бодро орал: «Алла, чили сел! Чили сел, я сказал!» Алла, путая английские глаголы с мексиканской закуской, мысленно посылала его есть этот самый чили сел самостоятельно, причем ложкой и без рук.
Она голодала так, что холодильник начал бояться темноты. Однажды ночью ей приснился батон нарезного. Она плакала во сне, гладила его и шептала: «Прости, родной, я не могу, я на Дюкане».
За неделю до отпуска она встала на весы. Цифра дрогнула. Алла зажмурилась, как перед расстрелом. Минус восемь килограммов живого веса и всей радости жизни. Она посмотрела в зеркало. Оттуда смотрела уставшая женщина с глазами спаниеля, потерявшего кость, но нашедшего скулы. Скулы были. Ключицы торчали так, что на них можно было вешать полотенце. «Красота требует жертв», — прохрипела Алла, дожевывая лист салата айсберг без соли, масла и надежды на счастливое будущее.
И вот он — Южный берег Крыма. Солнце, галька, крики чаек и запах чебуреков, убивающий наповал любую диетическую мораль. Алла, трепеща, натянула новый купальник. Он был на два размера меньше. Она втянула живот так, что уши заложило. Расправила плечи. Пошла к воде легкой, голодной походкой газели, у которой отняли сено.
И замерла.
Перед ней расстилался пляж. И на этом пляже, как киты на лежбище, блаженствовали Женщины. С большой буквы «Ж». Они были прекрасны в своей монументальности. Они лежали на лежаках, как падишахи на шелковых подушках, и ветер играл не с их кубиками пресса, а с оборками шикарных парео. Рядом с ними суетились их мужья, подавая холодное пиво и горячую кукурузу. Женщины смеялись громко, аппетитно вгрызались в шашлык и запивали его вином, не спрашивая разрешения у тренера Игоря.
Одна дама, похожая на загорелую нимфу с рубенсовских полотен, перехватила растерянный взгляд Аллы Степановны, оценила ее ключицы и ее измученный диетами вид. Дама улыбнулась, похлопала себя по круглому, загорелому боку и подмигнула: «Слышь, дочка, тебя на бутерброд намазать? Ты ж сейчас переломишься. Иди к нам, у нас пирожки с вишней!»
И в этот момент в голове Аллы, перекрывая шум прибоя и наставления Игоря про «чили сел», раздался голос, похожий на глас Божий: «Господи… И зачем?»
Зачем она ела этот чертов сельдерей? Зачем нюхала шоколадку, как кокаин на допросе у совести? Зачем ходила в качалку, где пахнет резиной и чужим потом, если здесь, в раю, ценятся совсем другие параметры?
Алла Степановна выдохнула. Живот вернулся на место с тихим шлепком счастья. Она повернулась спиной к морю и лицом к манящему запаху чебуречной.
— Чили сел? — переспросила она сама себя, стряхивая гальку с ног. — Нет, мой дорогой Игорь. Чили есть!
Она купила самый большой чебурек, жирный, горячий, с хрустящей корочкой, села на скамейку, с наслаждением откусила кусок и подумала, глядя на проходящую мимо модельной внешности девушку с печальным лицом и морковной палочкой в руке:
«Бедняжка. Вырядилась, как на похороны аппетита. А я-то, дура, убивалась. А ведь я... я очень даже ничего. Особенно когда жую».