Безликая тень

     В городе Серых Ульев все рождались одинаковыми. Гладкие овалы вместо лиц — ни рта, ни глаз, ни ноздрей. Только кожа, серая и тёплая, как глина перед обжигом. Жители общались жестами, касаниями, низкими вибрациями, которые исходили из горла. Они не знали, что значит улыбнуться или нахмуриться, и не страдали от этого. Страдать можно только тогда, когда знаешь, чего лишен.

     Но однажды ночью, когда луна разлила по мостовой жидкое олово, в доме на улице Пустых Зеркал родился мальчик.

     Повитуха, ощупав младенца, замерла. Её пальцы наткнулись на впадины, выпуклости, щели. Она позвала других. Собралась вся улица. Безликие стояли вокруг колыбели и молчали — их молчание было глубже любого крика.

     У ребёнка было лицо.

     Оно двигалось. Оно менялось. Когда мать кормила его, уголки этого странного рта приподнимались. Когда ему было больно — из странных щелей текла солёная вода. Жители не знали слова «слёзы», но чувствовали их вкус, когда случайно касались щёк младенца. И этот вкус пугал их больше, чем любая неизвестность.

     — У него есть то, чего нет у нас, — прошептал кто-то. — Значит, он опасен.

     Мальчика назвали Эхо. Потому что каждое движение его лица отзывалось дрожью в телах окружающих. Если Эхо улыбалось — безликие чувствовали тепло в груди. Если Эхо плакало — их собственные пустые овалы начинало жечь.

     Он рос в изоляции. Другие дети шарахались от него. Взрослые отворачивались. Мать, единственная, кто не боялась, однажды сказала ему:

     — Ты не такой, как мы. Это твое проклятие.
     — Нет, — ответил Эхо. Ему было двенадцать, и его лицо в тот момент было спокойным, как застывшая вода. — Это мой дар. Я просто ещё не понял, кому его отдать.

     Он понял, когда умерла мать.

     Она лежала на смертном ложе — серая маска без единой морщины. Эхо смотрел на неё и вдруг ощутил, как внутри него что-то шевелится. Тепло поднималось откуда-то из-под рёбер, подкатывало к горлу, к нёбу, к переносице. А потом он сделал то, чего никто в городе не умел: он улыбнулся.

     И улыбка эта не осталась у него. Она перетекла через пространство, как вода по жёлобу, и легла на лицо матери. В последний миг её безликая маска дрогнула, разгладилась, и на ней проступило что-то новое — мягкое, лучистое, человеческое.

     Она умерла счастливой. С улыбкой.

     Город узнал об этом на следующий день. И безликие потянулись к Эху.

     Первым пришёл старый сторож с водонапорной башни. Он упал перед юношей на колени — насколько безликий вообще может упасть на колени, не имея возможности выразить мольбу глазами.

     — Дай мне лицо, — прохрипел он. — Я хочу умереть так же, как твоя мать. С чем-то на этой пустой плите.

     Эхо посмотрел на него. Внутри снова шевельнулось тепло. Но теперь оно было слабее — так бьётся вторая спичка, когда первая уже сгорела.

     Он протянул руку. Прикоснулся к серой коже. И отдал.

     Кусочек души перетёк в чужое лицо — маленькую морщинку у будущего рта, лёгкую асимметрию бровей, едва заметную ямочку на щеке. Старик заплакал от радости. Он вдруг понял, что такое счастье — иметь возможность показать свою боль.

     За стариком пришёл пекарь. За пекарем — нищий. За нищим — судья. За судьёй — все.

     Эхо раздавал лица. Он трудился днями и ночами. Его комната превратилась в мастерскую: он лепил из своей плоти чужие черты, он отщипывал от собственной души, как от теста, и скатывал в ладонях крошечные носы, губы, веки. Каждое подаренное лицо было уникальным — кто-то получал широкие скулы, кто-то тонкие брови, кто-то родинку над губой.

     Он никогда не повторялся. Потому что у него не было двух одинаковых кусочков души.

     Город расцветал. Улицы Серых Ульев больше не были серыми. Появились краски — сначала на лицах, потом на одежде, потом на стенах домов. Люди научились улыбаться друг другу, хмуриться, подмигивать, закатывать глаза. Они смеялись — впервые в истории города. И плакали от счастья. И целовались, чувствуя губами губы.

     А Эхо таял.

     Его лицо, которое когда-то было чудом, становилось всё бледнее. Черты стирались, как рисунок на мокром песке. Сначала исчезли веснушки. Потом сгладилась линия подбородка. Потом нос стал меньше, губы тоньше, глаза — просто двумя водянистыми точками.

     Но он продолжал. Потому что не умел отказывать. Потому что каждое новое лицо, которое он лепил, дарило кому-то жизнь. А что такое его собственная жизнь по сравнению с этим?

     Однажды к нему пришла девушка. Самая красивая в городе — он сам подарил ей высокие скулы и миндалевидные глаза. Она попросила улыбку. Не ту, что была у всех, а особую — чуть грустную, чуть насмешливую, ту, что заставляет других оборачиваться.

     — У меня больше нет таких, — сказал Эхо. Его голос звучал глухо, потому что глотка тоже теряла форму. — Осталось только вот это. — Он провёл рукой по своему лицу. — Но если я отдам это… я стану как вы были.

     Девушка нахмурилась — тем самым красивым нахмуриванием, которое он же ей и подарил.

     — Ты обещал каждому. Ты не можешь остановиться.

     Эхо закрыл глаза. Потом открыл. Потом улыбнулся — в последний раз.

     И отдал.

     Кусочек за кусочком его лицо перетекло на неё. Глаза — ей. Губы — ей. Ямочка на подбородке — ей. Он чувствовал, как пустеет, как гладкая серая кожа наползает на его собственные черты, как стирается последняя морщинка — та, что осталась от материнской улыбки.

     Девушка ушла. С прекрасным лицом, полным жизни, грусти и насмешки.

     На коленях у Эха сидела тень.

     Теперь у него не было лица. Вообще никакого. Только гладкий серый овал, как у всех жителей города когда-то. Но он не стал как они — потому что они теперь умели чувствовать, а он разучился. Внутри была пустота. Такая глубокая, что даже отчаяние не могло в ней родиться.

     Он выполз на улицу.

     Город сиял. Тысячи лиц — улыбающихся, плачущих, смеющихся, влюблённых. Дети бегали по мостовой, дразня друг друга высунутыми языками. Старухи сидели на лавочках, сплетничая и поджимая тонкие губы. Влюблённые смотрели друг другу в глаза — настоящие, живые, с радужками и зрачками.

     А посреди этого карнавала стояла тень без лица.

     И люди отшатнулись.

     — Что это? — закричал пекарь, тот самый, которому Эхо подарил мясистый нос с горбинкой. — Это чудовище!
     — У него нет лица! — закричала девушка с миндалевидными глазами. — Оно пустое! Оно безликое!
     — Смотрите, смотрите, оно напоминает нам… — начал было старый сторож, но не договорил. Потому что все и так поняли.

     Оно напоминало им то, кем они были. До того, как получили лица. До того, как научились чувствовать. До того, как Эхо отдал им себя по кусочкам.

     Тень стояла посреди площади. Она не могла улыбнуться. Не могла заплакать. Не могла объяснить, что это она — тот самый мальчик из дома на улице Пустых Зеркал.

     И никто не хотел слушать. Потому что слушать безликое — значит вспомнить свою собственную пустоту. А кому охота вспоминать, что ты был ничем?

     Её забили камнями.

     Не насмерть — тень нельзя убить. Её просто выгнали за городские ворота. Туда, где кончались улыбки и начиналась пустошь.

     И теперь она бродит там. Иногда, в полнолуние, жители города видят вдалеке силуэт без черт. Она стоит на холме и смотрит на их яркие, счастливые лица. И никто не знает — тоскует ли она? Злится ли? Прощает ли?

     Ведь у неё нет лица, чтобы это показать.

     А в городе тем временем родился новый ребёнок. У него есть крошечная ямочка на подбородке — точь-в-точь как у Эха когда-то.

     И никто не знает, что это значит. И никто не хочет знать.

     Кроме той самой тени. Но тень молчит. Ей больше нечем говорить...