Пыль в синеве 400 стихов об одном голубе читать до

1. Голубь ушёл в таксисты

Все голуби на месте — а этого нет.
Он купил шашечки, жёлтый берет.
«Я устал летать, — сказал он, — я водитель,
Теперь я катаю детей и учитель.
Мне не до писем, не до вестей,
А вы — пыль в синеве, как сто чертей».

Остальные голуби: «Ты с ума сошёл?
Кто будет носить открытки на стол?»
А он включил счётчик: «Поехали, братцы,
Мне нужно три рубля, чтоб не сорваться».
И уехал. Молчит. Ни гу-гу, ни письма.
Только чек на асфальте: «Была не была».

Мы ждём рассвета, а он таксует,
Голубь-бомбила в синеве ночует.


2. Голубь застрял в лифте

Всё затихло на том краю,
Голубь зашёл в лифт — и я не вру.
«Я на первый, — сказал, — к другу Васе»,
А лифт как застрянет — и нету фазе.
Три дня сидит, клюёт кнопки,
Ест объедки из чьей-то коробки.

Остальные голуби: «Ты где, ау?»
А он из щели: «Я в лифте, в раю.
Тут тихо, темно, и никто не пишет,
А вы пыль в синеве — ну вы и клышите».
Не пишет, не шлёт, не стучит клювом,
Только вздыхает: «Я тут, под плинтусом».

Мы ждём рассвета, а он ждёт мастера,
Голубь-лифтёр в синеве с утра.


3. Голубь ушёл в пожарные

«Я каску надел, — сказал, — и шланг,
Теперь я тушу шашлык и таран.
Мне не до ваших голубиных дел,
Я на выезде, я закипел».

Остальные голуби: «А как же конверты?
А кто понесёт нам в паркеры бонеты?»
А он: «Вы пыль в синеве, а я герой,
У меня горит сарай за горой».
И улетел — не в ту сторону, в баню.
Сгорели усы, но он не в панике.

Молчит. Не пишет. Ни весточки, ни дыма.
Только запах гари и голубиная родина.
Мы ждём рассвет, а он пожарный кот,
Голубь с ведром в синеве живёт.


4. Голубь уехал в деревню к бабушке

«Я устал от города, — заявил, —
У бабушки в деревне рай, не тупи.
Там сметана, там творог, там мир,
А вы — пыль в синеве, как старый сортир».

Остальные голуби: «А как же письма?
Кто будет носить их через висмут?»
А он: «У нас почту приносит кот,
А я буду есть пирожки и компот».
Сел на велосипед и укатил.
Бабушка рада: «Внучек, я сварила чернил».

Молчит. Ни открытки, ни «ку-ку».
Только сметана на голубином боку.
Мы ждём рассвета, а он на печи,
Голубь-деревенщина в синеве молчи.


5. Голубь ушёл в монахи

Все голуби воркуют, а этот — молчок.
Он надел рясу, надел колпачок.
«Я ушёл от мира, — сказал, — я в тишине,
Мне не нужен рассвет, я живу при луне».

Остальные голуби: «Ты с ума сошёл?
Кто будет писать нам про любовь и про дол?»
А он: «Вы пыль в синеве, а я инок,
У меня есть келья и два ведра строк».
Улетел на трубу, сидит, как святой.
Ест просфору и машет метлой.

Не пишет. Не шлёт. Только звон колокольный.
Мы ждём вестей — а он довольный.
Голубь-монах в синеве затих,
И не до нас ему — он постиг.


6. Голубь застрял в стиралке

«Я постираюсь, — сказал, — я грязный»,
Залез в машинку — и стал прекрасный.
Но машинка закрылась, пошёл отжим,
Голубь кружится: «Я здесь, не спеши, я живым».

Остальные голуби: «Ты где, дурак?»
А он: «В стиралке, я тут как зрак.
Не пишите, у меня режим быстрый,
Вы пыль в синеве — я тут чистый».
Крутится, крутится, пена из клюва.
Вышел через час — и стал хмурым.

Молчит. Не пишет. Только пахнет кондиционером.
Мы ждём рассвета — а он с феном.
Голубь-стиралка в синеве блестит,
Но вестей от него — ноль, как от плит.


7. Голубь ушёл в рок-звезды

«Я купил гитару, — сказал, — и рок,
Теперь я не голубь, я шок и дрожь.
Мне не до писем, не до вестей,
Я на гастролях, я среди чертей».

Остальные голуби: «А как же концерты мира?
Кто будет носить нам нотиры?»
А он: «Вы пыль в синеве, а я хит,
У меня бас-гитара и сто обид».
Улетел на крышу, орёт: «Рок жив!»
Соседи вызвали полицейских — и он затих.

Но молчит. Не пишет. Только рифф на рассвете.
Мы ждём письма — а он в интернете.
Голубь-рокер в синеве молчит,
А его песня про нас — «Они забыты».


8. Голубь уехал в свадебное путешествие

«Я женился, — сказал, — на вороне,
Мы улетаем в Париж на короне.
Не пишите, не шлите, не ждите,
Мы будем есть круассаны и сидеть на крыше».

Остальные голуби: «А как же мы?
Кто будет носить вести из тьмы?»
А он: «Вы пыль в синеве, а я муж,
У меня теперь обязанности и кайф. Не тужь».
Сел в самолёт (лапками за штурвал),
Улетел, а ворона: «Я с тобой, мой нахал».

Молчит. Ни письма, ни «чирик».
Только открытка из Парижа: «Тут шампань и крик».
Мы ждём рассвета, а он в Эйфелевой башне,
Голубь-муж в синеве — и это не страшно.


9. Голубь ушёл в видеоблогеры

«Я купил камеру, — сказал, — и штатив,
Теперь я блогер, я креатив.
Снимаю, как ем хлеб, как сплю, как гажу,
Подписывайтесь, я вам покажу».

Остальные голуби: «Ты куда, постой?
Кто будет носить конверты с тоской?»
А он: «Вы пыль в синеве, а я звёзд,
У меня сто тысяч подписчиков, пёс».
Улетел на трубу, навёл фокус,
Снимает рассвет — а сам как фокус.

Молчит. Не пишет. Только в тиктоке.
Мы ждём вестей — а он в блоке.
Голубь-блогер в синеве орёт,
Но вестей от него — как снег в июле, вот.


10. Голубь застрял в очереди к стоматологу

«У меня болит клюв, — соврал он, — и зуб,
Я пойду к врачу, я не груб».
А очередь — три хомяка, две стервы,
Одна бабка с флюсом и двое нервных.

Остальные голуби: «Ты зачем туда пошёл?
Там же страшно, там же укол!»
А он: «Вы пыль в синеве, а я пациент,
Мне вырвали зуб — и это момент».
Сидит в коридоре, вата во рту,
Не пишет, не дышит, я не вру.

Мы ждём рассвета, а он ждёт очереди,
Голубь без зуба в синеве — вот, веришь?


11. Голубь ушёл в космонавты

«Я в ракету, — сказал, — я лечу к звёздам,
Мне не до вас, я там воздух грызу.
Вы пыль в синеве, а я космос,
У меня скафандр и три вопроса».

Остальные голуби: «А как же письма на Землю?
Кто их понесёт через тему?»
А он: «Я с орбиты, я шлю привет,
Но только не ждите, меня уже нет».
Залез в коробку из-под холодильника,
Сказал: «Пуск» — и улетел в мультик.

Молчит. Ни вестей, ни голубей.
Только радиосигнал: «Бип, я ничей».
Мы ждём рассвета, а он в невесомости,
Голубь-космос в синеве — и это не злости.


12. Голубь ушёл в детективы

«Я Шерлок, — сказал, — я найду улики,
А вы пыль в синеве, вы не велики.
Мне не до писем, я ищу следы,
Кто украл у вороны три зонтика тьмы».

Остальные голуби: «Ты с ума сошёл?
Кто будет носить нам мешок и горох?»
А он: «Я занят, у меня лупа и шляпа,
Идите вы вон, я не ваша лапа».
Улетел в подворотню, ищет зонтик,
Нашёл фантик — и стал монтик.

Молчит. Не пишет. Только рапорт: «Дело глухо».
Мы ждём вестей — а он сухо.
Голубь-сыщик в синеве молчит,
А преступник — он сам, вот секрет, бит.


13. Голубь застрял в аквапарке

«Я хочу горку, — сказал, — и бассейн,
Я буду кататься, я не индеец».
Залез на трубу, скатился — и бух,
Застрял в кольце, и весь перепух.

Остальные голуби: «Ты где, ау?»
А он: «В аквапарке, я тут в раю.
Текут вода, дети визжат,
А вы пыль в синеве — ну вы и брат».
Не пишет, не шлёт, только плещется,
Спасатели его вытащили — он не помещается.

Мы ждём рассвета, а он в шезлонге,
Голубь-аквапарк в синеве — и это понте.


14. Голубь ушёл в артисты цирка

«Я жонглирую булками, — сказал, — и стою на голове,
Я теперь артист, я в цирке, не в Москве.
Мне не до ваших писем и тоски,
У меня аншлаг и две кепки».

Остальные голуби: «А как же выступления мира?
Кто будет носить нам нотиры?»
А он: «Вы пыль в синеве, а я звезда,
У меня директор и сто еды».
Улетел под купол, упал — но не больно,
Публика смеётся — ему прикольно.

Молчит. Ни письма, ни афиши.
Только программа: «Голубь — выше крыши».
Мы ждём рассвета, а он на манеже,
Голубь-циркач в синеве — и это не леже.


15. Голубь уехал в баню на дровах

«Я париться, — сказал, — я веник беру,
Мне надоело сидеть на ветру.
Вы пыль в синеве, а я пар,
У меня есть шайка и жар».

Остальные голуби: «Ты зачем туда?
Там же жарко, там же вода!»
А он: «Я банщик, я знаю дело,
Я хлестаю веником смело».
Залез в бочку, закрылся — и прет.
Из щели пар идёт — и он поёт.

Молчит. Не пишет. Только веник летит.
Мы ждём вестей — а он кипит.
Голубь-банщик в синеве молчит,
А от него только пар и кричит: «Быть!»


16. Голубь ушёл в школьные учителя

«Я стану учителем, — сказал, — голубей,
Буду ставить двойки и говорить: «Не болей».
Мне не до писем, я в школе, урок,
А вы пыль в синеве — вы как песок».

Остальные голуби: «А как же конверты?
Кто понесёт нам бонеты?»
А он: «Я занят, у меня три класса,
Один голубь съел указку — и это прекрасно».
Улетел в школу, сел на доску,
Написал мелом: «Пишите редко, я воску».

Молчит. Ни вестей, ни тетради.
Мы ждём рассвета — а он на зарядке.
Голубь-учитель в синеве молчит,
А ученики его кормят — и он сыт.


17. Голубь застрял в кондитерской

«Я люблю сладкое, — сказал, — и крем,
Я залезу в торт, я там съем весь плен».
Залез в эклер — и застрял в начинке,
Его ищут голуби в каждой снежинке.

Остальные: «Ты где, дурак?»
А он: «Я в кондитерской, я тут как зрак.
Есть крем, есть сахар, есть мармелад,
А вы пыль в синеве — вы не рады».
Не пишет, не шлёт, только чавкает,
Кондитер его нашел — и поставил на палку.

Мы ждём рассвета, а он на витрине,
Голубь-сладкоежка в синеве — и это не мине.


18. Голубь ушёл в футболисты

«Я купил бутсы, — сказал, — и мяч,
Теперь я нападающий, я горяч.
Мне не до писем, у меня пенальти,
А вы пыль в синеве — вы как нафталин».

Остальные голуби: «А как же стая?
Кто письма понесёт, не хромая?»
А он: «Я занят, у меня гол,
Я забил в ворота, я король».
Улетел на стадион, судья свистит,
Он клювом мяч толкнул — и лежит.

Молчит. Не пишет. Только офсайд.
Мы ждём вестей — а он в запас.
Голубь-футболист в синеве молчит,
А его команда — одни ворчит.


19. Голубь уехал в зоопарк смотрителем

«Я буду смотреть за зверями, — сказал, —
За львами, за слонами, за всякими зрями.
Мне не до ваших писем и тоски,
У меня ключ от клеток и две баранки».

Остальные голуби: «А как же голубиная почта?
Кто понесёт открытки для почты?»
А он: «Вы пыль в синеве, а я начальник,
Я тут кормлю медведя — он мой начальник».
Улетел в зоопарк, сел на забор,
Лев рычит, а он ему: «Тише, я вор».

Молчит. Ни письма, ни рева.
Мы ждём рассвета — а он у зверя.
Голубь-смотритель в синеве спит,
А звери его не едят — он не сыт.


20. Голубь ушёл в музыканты оркестра

«Я купил трубу, — сказал, — и барабан,
Теперь я музыкант, я таран.
Мне не до вестей, у меня концерт,
А вы пыль в синеве — вы как десерт».

Остальные голуби: «А как же симфония стаи?
Кто будет петь, не хромая?»
А он: «Я занят, у меня диез,
Я играю джаз — я не иностранец».
Улетел на крышу, дует в трубу,
Соседи вызвали полицию — он не в дубу.

Молчит. Не пишет. Только ноты летят.
Мы ждём вестей — а он музлат.
Голубь-музыкант в синеве молчит,
А его джаз — это просто крик.


21. Голубь застрял в стройке на кране

«Я хочу на кран, — сказал, — высоко,
Я буду строить дома, мне легко».
Залез на стрелу — и застрял на верёвке,
Его качает ветер, он как мотёк.

Остальные голуби: «Ты где, ау?»
А он: «На стройке, я тут в раю.
Бетон, арматура, три экскаватора,
А вы пыль в синеве — вы как трафарета».
Не пишет, не шлёт, только смотрит вниз,
Кран его опустил — и он ожил, каприз.

Мы ждём рассвета, а он в каске,
Голубь-строитель в синеве — и это не сказке.


22. Голубь ушёл в аптеку фармацевтом

«Я продаю таблетки, — сказал, — и йод,
Мне не до ваших писем, не до забот.
Вы пыль в синеве, а я врач,
У меня рецепт и сироп от синяк».

Остальные голуби: «А как же витамины для крыльев?
Кто их понесёт через пылью?»
А он: «Я занят, у меня клиент,
Хомяк пришёл с ангиной — я ему комплимент».
Улетел в аптеку, сел за кассу,
Продал три упаковки — и стал с атласу.

Молчит. Не пишет. Только чек.
Мы ждём вестей — а он аптек.
Голубь-фармацевт в синеве молчит,
А ему звонят голуби — он не бежит.


23. Голубь уехал в санаторий «Крылышко»

«У меня радикулит, — кряхтит, —
От ваших писем и от обид.
Я еду лечиться, я пью сок,
А вы пыль в синеве — ну и сок с вами, дурак».

Остальные голуби: «А как же почта?
Кто понесёт конверты для почты?»
А он: «Я в санатории, у меня массаж,
Мне нельзя летать, я как шантаж».
Сел на поезд (лапками за билет),
Уехал, а от него только след.

Молчит. Ни открытки, ни «ау».
Только рецепт: «Не есть по утру».
Мы ждём рассвета, а он в халате,
Голубь-санаторный в синеве — и это не в вате.


24. Голубь ушёл в художники

«Я купил краски, — сказал, — и мольберт,
Я нарисую рассвет и портрет.
Мне не до писем, я творю,
А вы пыль в синеве — вы как фонарю».

Остальные голуби: «А как же открытки с видами?
Кто их нарисует нам видами?»
А он: «Я занят, у меня холст,
Я малевича съел — это прост».
Улетел на чердак, мажет крылом,
Нарисовал чёрный квадрат — и стал слом.

Молчит. Не пишет. Только краски сохнут.
Мы ждём вестей — а он просох.
Голубь-художник в синеве молчит,
А его картина — это крик.


25. Голубь застрял в торговом центре

«Я люблю шопинг, — сказал, — и скидки,
Я куплю себе шляпу и две нитки».
Зашёл в ТЦ, а там эскалатор,
Застрял между полок и стал гладиатор.

Остальные голуби: «Ты где, ау?»
А он: «В «Магните», я тут в раю.
Есть хлеб, есть сыр, есть три кефира,
А вы пыль в синеве — вы как сатира».
Не пишет, не шлёт, только клюёт,
Охрана его вывела — он не пойдёт.

Мы ждём рассвета, а он на парковке,
Голубь-шопоголик в синеве — и это не ловко.


26. Голубь ушёл в альпинисты

«Я покорю Эверест, — сказал, — и трубу,
Я влезу на крышу, я не ворчу.
Мне не до писем, у меня ледоруб,
А вы пыль в синеве — вы как дуб».

Остальные голуби: «А как же высота стаи?
Кто будет летать, не считая?»
А он: «Я занят, у меня маршрут,
Я штурмую вершину — я крут».
Залез на антенну, застрял на проводе,
Спасатели его сняли — он в шоке.

Молчит. Не пишет. Только страховка.
Мы ждём вестей — а он на остановке.
Голубь-альпинист в синеве сидит,
А Эверест его — просто гранит.


27. Голубь уехал в театр актёром

«Я буду играть Гамлета, — сказал, — и царя,
У меня монолог про голубя и заря.
Мне не до писем, я в гримёрке,
А вы пыль в синеве — вы как тёрка».

Остальные голуби: «А как же премьера стаи?
Кто будет играть, не хромая?»
А он: «Я занят, у меня роль,
Я плачу на сцене — это не боль».
Улетел в театр, сел на софит,
Зрители кричат: «Браво!» — он молчит.

Молчит. Не пишет. Только аплодисменты.
Мы ждём вестей — а он на сцене.
Голубь-актёр в синеве молчит,
А его Гамлет — это просто крик.


28. Голубь застрял в стиральной машине

(Это другой вариант — не повторяем 6-й, тут детали иные)

«Я постираю перья, — сказал, — я грязный,
Залез в машинку — и стал прекрасный.
Но машинка закрылась, пошло полосканье,
Голубь кружится: «Я здесь, до свиданья».

Остальные голуби: «Ты где, дурак?»
А он: «В стиралке, я тут как зрак.
Не пишите, у меня отжим 1000,
Вы пыль в синеве — я тут без прикрас».
Вышел через час — и стал белым,
Голуби его не узнали — он смелым.

Молчит. Не пишет. Только пена.
Мы ждём рассвета — а он у стены.
Голубь-стиралка в синеве блестит,
Но вестей от него — ноль, как от плит.


29. Голубь ушёл в почтальоны (но к людям)

«Я буду носить людям счета, — сказал, —
Мне не до вас, вы не та.
Вы пыль в синеве, а я почтальон,
У меня сумка и два миллиона».

Остальные голуби: «А как же наша почта?
Кто понесёт открытки для почты?»
А он: «Я занят, у меня маршрут,
Я ношу квитанции — я крут».
Улетел к людям, стучится в окно,
Бабушка дала ему сало — он счастлив давно.

Молчит. Не пишет. Только квитанции.
Мы ждём вестей — а он в командировке.
Голубь-почтальон в синеве молчит,
А людям письма носит — и не ворчит.


30. Голубь уехал в пустыню верблюдом

«Я буду верблюдом, — сказал, — у меня горб,
Я плююсь, я несу груз, я не глуп.
Мне не до писем, у меня караван,
А вы пыль в синеве — вы как таран».

Остальные голуби: «А как же оазисы стаи?
Кто будет летать, не считая?»
А он: «Я занят, у меня песок,
Я пью воду раз в месяц — это не срок».
Улетел в Сахару, сел на бархан,
Верблюды на него смотрят — он им братан.

Молчит. Не пишет. Только миражи.
Мы ждём вестей — а он дрожит.
Голубь-верблюд в синеве молчит,
А ему жарко — он не ворчит.


31. Голубь застрял в лифте (другая версия)

«Я на десятый, — сказал, — к другу Пете»,
А лифт застрял между третьим и третьим.
Три дня сидел, клювал кнопки,
Ел объедки из чьей-то коробки.

Остальные голуби: «Ты где, ау?»
А он: «В лифте, я тут в раю.
Тут тихо, темно, и никто не пишет,
А вы пыль в синеве — ну вы и клышите».
Не пишет, не шлёт, только стучит клювом,
Мы ждём рассвета — а он под плинтусом.


32. Голубь ушёл в рыболовы

«Я купил удочку, — сказал, — и червей,
Я буду ловить карасей и лосей.
Мне не до писем, у меня клёв,
А вы пыль в синеве — вы как прикол».

Остальные голуби: «А как же рыба стаи?
Кто будет летать, не считая?»
А он: «Я занят, у меня поплавок,
Я поймал сапог — это не срок».
Улетел на пруд, сидит на мостках,
Клюнул червяк — и он в облаках.

Молчит. Не пишет. Только леска.
Мы ждём вестей — а он треска.
Голубь-рыболов в синеве молчит,
А рыба смеётся — он не сердит.


33. Голубь уехал в цирк дрессировщиком

«Я буду дрессировать львов, — сказал, — и мышей,
Я щёлкаю клювом — и они мои.
Мне не до писем, у меня хлыст,
А вы пыль в синеве — вы как лист».

Остальные голуби: «А как же номера стаи?
Кто будет летать, не хромая?»
А он: «Я занят, у меня тигры,
Они меня слушаются — это не игры».
Улетел в цирк, сел на барьер,
Лев рыкнул — он ему: «Тише, я первый».

Молчит. Не пишет. Только аплодисменты.
Мы ждём вестей — а он на арене.
Голубь-дрессировщик в синеве молчит,
А львы его кормят — он сыт.


34. Голубь застрял в бассейне с шариками

«Я люблю шарики, — сказал, — и цвет,
Я прыгну в бассейн, я там согрет».
Прыгнул — и застрял между красным и синим,
Его ищут голуби с лупой и снимком.

Остальные: «Ты где, дурак?»
А он: «В шариках, я тут как зрак.
Тут мягко, тепло, и никто не клюёт,
А вы пыль в синеве — вы как мёд».
Не пишет, не шлёт, только шевелится,
Дети его нашли — он не злится.

Мы ждём рассвета, а он на горке,
Голубь-шарик в синеве — и это не корке.


35. Голубь ушёл в фермеры

«Я купил трактор, — сказал, — и корову,
Я буду пахать и давать корову.
Мне не до писем, у меня урожай,
А вы пыль в синеве — вы как трамвай».

Остальные голуби: «А как же зерно для стаи?
Кто его понесёт, не считая?»
А он: «Я занят, у меня комбайн,
Я сею пшеницу — я не балалайк».
Улетел в поле, сел на руль,
Корова лизнула его — он вуль.

Молчит. Не пишет. Только снопы.
Мы ждём вестей — а он до копны.
Голубь-фермер в синеве молчит,
А его урожай — это просто крик.


36. Голубь уехал в Антарктиду пингвином

«Я буду пингвином, — сказал, — у меня фрак,
Я хожу вразвалочку, я не дурак.
Мне не до писем, у меня лёд,
А вы пыль в синеве — вы как взлёт».

Остальные голуби: «А как же юг для стаи?
Кто полетит, не считая?»
А он: «Я занят, у меня мороз,
Я ем рыбу и мёрзну — это не прогноз».
Улетел в Антарктиду, сел на айсберг,
Пингвины на него смотрят — он им брат.

Молчит. Не пишет. Только снег.
Мы ждём вестей — а он человек?
Голубь-пингвин в синеве молчит,
А ему холодно — он не ворчит.


37. Голубь застрял в аттракционе «Колесо обозрения»

«Я хочу наверх, — сказал, — я люблю вид»,
Залез в кабинку — и она не летит.
Колесо застряло, голубь внутри,
Ест попкорн и смотрит на фонари.

Остальные голуби: «Ты где, ау?»
А он: «На аттракционе, я тут в раю.
Тут вафли, тут сахар, тут музыка,
А вы пыль в синеве — вы как бузина».
Не пишет, не шлёт, только машет крылом,
Спасатели его сняли — он спасён с трудом.

Мы ждём рассвета, а он на земле,
Голубь-аттракцион в синеве — и это не зле.


38. Голубь ушёл в модельный бизнес

«Я купил походку, — сказал, — и подиум,
Я теперь модель, я упал в обморок.
Мне не до писем, у меня показ,
А вы пыль в синеве — вы как отказ».

Остальные голуби: «А как же мода стаи?
Кто будет летать, не считая?»
А он: «Я занят, у меня визаж,
Я крашу клюв — я не шантаж».
Улетел на подиум, идёт как павлин,
Фотографы щёлкают — он один.

Молчит. Не пишет. Только контракт.
Мы ждём вестей — а он не дурак.
Голубь-модель в синеве молчит,
А его фото — это просто крик.


39. Голубь уехал в горы йогом

«Я буду стоять на голове, — сказал, — и дышать,
Мне не до писем, я буду молчать.
Вы пыль в синеве, а я прана,
У меня асана и нирвана».

Остальные голуби: «А как же карма стаи?
Кто будет летать, не считая?»
А он: «Я занят, у меня мантра,
Ом, я ушёл — это не пантра».
Улетел в Гималаи, сел на снег,
Сидит с закрытыми глазами — он человек.

Молчит. Не пишет. Только ом.
Мы ждём вестей — а он в хлам.
Голубь-йог в синеве молчит,
А его нирвана — это просто крик.


40. Голубь застрял в будущем (машина времени)

«Я купил машину времени, — сказал, — и улетел в 3020 год,
Там голуби летают задом наперёд.
Мне не до писем, я в будущем, я там,
А вы пыль в синеве — вы как бам».

Остальные голуби: «А как же прошлое стаи?
Кто в него полетит, не считая?»
А он: «Я занят, у меня роботы,
Они клюют крошки — это не боты».
Залез в машину, нажал кнопку — и дзынь,
Исчез. И его не вернуть, даже лынь.

Молчит. Не пишет. Ни вестей, ни лап.
Мы ждём рассвета — а он там, брат.
Голубь-путешественник в синеве затих,
А его будущее — это наш стих.



41. Голубь ушёл в сварщики

«Я купил маску, — сказал, — и электрод,
Я буду варить трубы, я не идиот.
Мне не до писем, у меня искра,
А вы пыль в синеве — вы как игра».

Остальные голуби: «А как же швы стаи?
Кто их заварит, не хромая?»
А он: «Я занят, у меня горелка,
Я сварю забор — это не колыбелка».
Улетел на стройку, надел маску,
Сварил ведро — и получил огласку.

Молчит. Не пишет. Только окалина.
Мы ждём рассвета — а он с баллоном.
Голубь-сварщик в синеве молчит,
А его швы — это просто крик.


42. Голубь застрял в игровом автомате

«Я хочу выиграть мишку, — сказал, — и приз»,
Залез в автомат — и застрял, как каприз.
Клюёт кнопки, крутит рычаг,
А мишка не падает — он как дурак.

Остальные голуби: «Ты где, ау?»
А он: «В автомате, я тут в раю.
Тут лампочки, музыка, сто монет,
А вы пыль в синеве — вы как билет».
Не пишет, не шлёт, только дёргает,
Сторож его вытащил — он не нервный.

Мы ждём рассвета, а он с мишкой,
Голубь-игрок в синеве — и это не лишкой.


43. Голубь ушёл в спасатели МЧС

«Я надел жилет, — сказал, — и каску,
Я спасаю котов из завалов, я в маске.
Мне не до писем, у меня вызов,
А вы пыль в синеве — вы как бизон».

Остальные голуби: «А как же спасение стаи?
Кто нас спасёт, не считая?»
А он: «Я занят, у меня верёвка,
Я вытащил хомяка — это не ловка».
Улетел на крышу, спустился в люк,
Спас утюг — и стал вдруг.

Молчит. Не пишет. Только сирена.
Мы ждём вестей — а он из плена.
Голубь-спасатель в синеве молчит,
А его подвиг — это просто крик.


44. Голубь уехал в хоспис для старых голубей

«Я устал, — сказал, — у меня артрит,
Я поеду в хоспис, там кормят и не бурят.
Мне не до писем, я на покое,
А вы пыль в синеве — вы как герои».

Остальные голуби: «А как же мудрость стаи?
Кто нас научит, не хромая?»
А он: «Я занят, у меня грелка,
Я лечу крыло — это не стрелка».
Сел в автобус, уехал в тишину,
Там ему дали плед — он не в плену.

Молчит. Не пишет. Только таблетки.
Мы ждём рассвета — а он в кроватке.
Голубь-пенсионер в синеве молчит,
А его век — это просто крик.


45. Голубь застрял в мусорном баке

«Я люблю корки, — сказал, — и хлеб»,
Прыгнул в бак — и застрял, как склеп.
Три дня сидел на банановой кожуре,
Ел огрызки и думал: «Я в игре».

Остальные голуби: «Ты где, дурак?»
А он: «В баке, я тут как зрак.
Тут пахнет, но вкусно, и дождь не идёт,
А вы пыль в синеве — вы как лёд».
Не пишет, не шлёт, только чавкает,
Мусорщик его вытряс — он не плачет.

Мы ждём рассвета, а он на помойке,
Голубь-мусорщик в синеве — и это не койке.


46. Голубь ушёл в геологи

«Я купил компас, — сказал, — и рюкзак,
Я ищу золото, я не дурак.
Мне не до писем, у меня руда,
А вы пыль в синеве — вы как вода».

Остальные голуби: «А как же карта стаи?
Кто по ней полетит, не считая?»
А он: «Я занят, у меня образцы,
Я нашёл гранит — это не концы».
Улетел в горы, стучит молотком,
Нашёл кварц — и стал с комком.

Молчит. Не пишет. Только порода.
Мы ждём вестей — а он с завода.
Голубь-геолог в синеве молчит,
А его золото — это просто крик.


47. Голубь уехал в театр теней

«Я буду тенью, — сказал, — я исчез,
Я покажу вам спектакль про лес.
Мне не до писем, у меня экран,
А вы пыль в синеве — вы как туман».

Остальные голуби: «А как же свет стаи?
Кто его выключит, не считая?»
А он: «Я занят, у меня рука,
Я показываю волка — это не тоска».
Улетел за ширму, застыл как фигура,
Зрители хлопают — он без угла.

Молчит. Не пишет. Только тень.
Мы ждём рассвета — а он весь день.
Голубь-актёр теней в синеве молчит,
А его спектакль — это просто крик.


48. Голубь застрял в фонтане

«Я люблю воду, — сказал, — и брызги»,
Прыгнул в фонтан — и застрял, как из искры.
Струи бьют, а он кружится,
Не может вылететь — и злится.

Остальные голуби: «Ты где, ау?»
А он: «В фонтане, я тут в раю.
Тут мокро, но весело, и монеты летят,
А вы пыль в синеве — вы как яд».
Не пишет, не шлёт, только купается,
Сторож его выловил — он не ругается.

Мы ждём рассвета, а он на сушке,
Голубь-фонтанщик в синеве — и это не тушке.


49. Голубь ушёл в архитекторы

«Я построю небоскрёб, — сказал, — из веток,
Я черчу проект, я не в клетке.
Мне не до писем, у меня чертёж,
А вы пыль в синеве — вы как грыжа».

Остальные голуби: «А как же крыши стаи?
Кто их покроет, не считая?»
А он: «Я занят, у меня линейка,
Я нарисовал колонну — это не лейка».
Улетел на стройку, сел на кран,
Начертил квадрат — и стал как баклан.

Молчит. Не пишет. Только план.
Мы ждём вестей — а он в нирване.
Голубь-архитектор в синеве молчит,
А его дом — это просто крик.


50. Голубь уехал в деревню пастухом

«Я буду пасти коров, — сказал, — и овец,
У меня есть свисток и два образца.
Мне не до писем, у меня стадо,
А вы пыль в синеве — вы как награда».

Остальные голуби: «А как же луга стаи?
Кто их покосит, не считая?»
А он: «Я занят, у меня кнут,
Я пасу быка — это не крут».
Улетел в поле, сел на забор,
Корова лизнула его — он с тех пор.

Молчит. Не пишет. Только молоко.
Мы ждём рассвета — а он далеко.
Голубь-пастух в синеве молчит,
А его стадо — это просто крик.


51. Голубь застрял в лабиринте зеркал

«Я хочу посмотреть на себя, — сказал, — со всех сторон»,
Зашёл в лабиринт — и застрял, как ворчун.
Со всех сторон голуби, а он один,
Клюёт своё отражение — и не один.

Остальные голуби: «Ты где, ау?»
А он: «В зеркалах, я тут в раю.
Тут сто меня, и все молчат,
А вы пыль в синеве — вы как град».
Не пишет, не шлёт, только смотрится,
Сторож его вывел — он не злится.

Мы ждём рассвета, а он в стекле,
Голубь-зеркальный в синеве — и это не зле.


52. Голубь ушёл в метро машинистом

«Я буду водить поезд, — сказал, — под землёй,
У меня есть свисток и билет с собой.
Мне не до писем, у меня тоннель,
А вы пыль в синеве — вы как кремень».

Остальные голуби: «А как же свет стаи?
Кто его включит, не считая?»
А он: «Я занят, у меня рельсы,
Я довёз хомяка — это не кельсы».
Улетел в метро, сел в кабину,
Нажал на газ — и уехал в глубину.

Молчит. Не пишет. Только гудок.
Мы ждём вестей — а он в поток.
Голубь-машинист в синеве молчит,
А его поезд — это просто крик.


53. Голубь застрял в теплице

«Я люблю огурцы, — сказал, — и тепло»,
Залез в теплицу — и застрял, как звено.
Помидоры вокруг, а он клюёт лист,
Хозяин ругается: «Вон, голубист!»

Остальные голуби: «Ты где, ау?»
А он: «В теплице, я тут в раю.
Тут жарко и влажно, и черви ползут,
А вы пыль в синеве — вы как прут».
Не пишет, не шлёт, только хрустит,
Хозяин его выгнал — он не грустит.

Мы ждём рассвета, а он на грядке,
Голубь-огородник в синеве — и это не падке.


54. Голубь ушёл в балерины

«Я встану на лапку, — сказал, — и пуанты,
Я буду кружиться, я не сердитый.
Мне не до писем, у меня пачка,
А вы пыль в синеве — вы как сдача».

Остальные голуби: «А как же танцы стаи?
Кто их станцует, не считая?»
А он: «Я занят, у меня плие,
Я прыгаю вверх — это не волье».
Улетел в театр, встал на сцену,
Зрители ахнули — он не в плену.

Молчит. Не пишет. Только фуэте.
Мы ждём вестей — а он в красоте.
Голубь-балерина в синеве молчит,
А его пачка — это просто крик.


55. Голубь уехал в типографию печатником

«Я буду печатать газеты, — сказал, — и журналы,
У меня есть краска и два канала.
Мне не до писем, у меня тираж,
А вы пыль в синеве — вы как шантаж».

Остальные голуби: «А как же новости стаи?
Кто их напечатает, не считая?»
А он: «Я занят, у меня станок,
Я напечатал портрет — это не рожок».
Улетел в типографию, залез в краску,
Вышел разноцветным — и в сказку.

Молчит. Не пишет. Только листы.
Мы ждём рассвета — а он с листы.
Голубь-печатник в синеве молчит,
А его газета — это просто крик.


56. Голубь застрял в музыкальной шкатулке

«Я люблю музыку, — сказал, — и механизмы»,
Залез в шкатулку — и застрял, как харизмы.
Завёлся механизм, играет «Чижик-пыжик»,
Голубь кружится внутри — он не лыжик.

Остальные голуби: «Ты где, ау?»
А он: «В шкатулке, я тут в раю.
Тут вальс и балет, и пружина поёт,
А вы пыль в синеве — вы как лёд».
Не пишет, не шлёт, только вертится,
Хозяин открыл — он не сердится.

Мы ждём рассвета, а он в оркестре,
Голубь-музыкант в синеве — и это не месте.


57. Голубь ушёл в программисты

«Я купил ноутбук, — сказал, — и код,
Я пишу сайты, я не идиот.
Мне не до писем, у меня дедлайн,
А вы пыль в синеве — вы как баян».

Остальные голуби: «А как же сервер стаи?
Кто его настроит, не считая?»
А он: «Я занят, у меня баги,
Я чинил винду — это не ваги».
Улетел в офис, стучит по клавишам,
Написал «Привет, мир» — и стал выше.

Молчит. Не пишет. Только код.
Мы ждём вестей — а он с завода.
Голубь-программист в синеве молчит,
А его баги — это просто крик.


58. Голубь застрял в воздушном шаре

«Я хочу летать, — сказал, — без крыльев»,
Залез в корзину — и застрял, как в пыльях.
Шар поднялся, а он внутри,
Смотрит вниз: «Эй, вы, смотрите, я в заре!»

Остальные голуби: «Ты где, ау?»
А он: «В шаре, я тут в раю.
Тут ветер и облака, и страшно чуть-чуть,
А вы пыль в синеве — вы как путь».
Не пишет, не шлёт, только машет крылом,
Шар лопнул — он упал, но с кустом.

Мы ждём рассвета, а он в кустах,
Голубь-аэронавт в синеве — и это не страх.


59. Голубь уехал в банк инкассатором

«Я буду возить деньги, — сказал, — и мешки,
У меня есть броня и два замка.
Мне не до писем, у меня купюры,
А вы пыль в синеве — вы как шнуры».

Остальные голуби: «А как же бюджет стаи?
Кто его сосчитает, не считая?»
А он: «Я занят, у меня сейф,
Я вёз миллион — это не миф».
Улетел в броневик, сел на мешок,
Грабители ахнули — он не дурак.

Молчит. Не пишет. Только монеты.
Мы ждём вестей — а он с ракеты.
Голубь-инкассатор в синеве молчит,
А его деньги — это просто крик.


60. Голубь застрял в песочнице

«Я люблю песок, — сказал, — и совки»,
Залез в песочницу — и застрял, как клочки.
Дети лепят куличи, а он в стороне,
Клюёт песок и думает: «Я в стране».

Остальные голуби: «Ты где, ау?»
А он: «В песочнице, я тут в раю.
Тут формочки, ведёрки, и солнце печёт,
А вы пыль в синеве — вы как мёд».
Не пишет, не шлёт, только зарылся,
Мама его вытащила — он не злился.

Мы ждём рассвета, а он в совке,
Голубь-песочный в синеве — и это не ловко.


61. Голубь ушёл в слесари

«Я купил гаечный ключ, — сказал, — и пассатижи,
Я чиню краны, я не из жижи.
Мне не до писем, у меня сантехника,
А вы пыль в синеве — вы как техника».

Остальные голуби: «А как же трубы стаи?
Кто их прочистит, не считая?»
А он: «Я занят, у меня вантуз,
Я починил унитаз — это не груз».
Улетел в подвал, стучит ключом,
Вода потекла — он стал ткачом.

Молчит. Не пишет. Только прокладки.
Мы ждём вестей — а он в порядке.
Голубь-слесарь в синеве молчит,
А его кран — это просто крик.


62. Голубь уехал в цирк жонглёром

«Я буду жонглировать кольцами, — сказал, — и огнём,
У меня есть три мяча и два ремня.
Мне не до писем, у меня аншлаг,
А вы пыль в синеве — вы как флаг».

Остальные голуби: «А как же цирк стаи?
Кто в нём покажет, не считая?»
А он: «Я занят, у меня реквизит,
Я жонглирую булкой — это не миф».
Улетел под купол, уронил — и хлоп,
Зал смеётся — он не лоп.

Молчит. Не пишет. Только аплодисменты.
Мы ждём вестей — а он в моменте.
Голубь-жонглёр в синеве молчит,
А его шары — это просто крик.


63. Голубь застрял в сушилке для белья

«Я люблю сушиться, — сказал, — и кружиться»,
Залез в сушилку — и застрял, как в жизни.
Барабан крутится, горячий воздух,
Голубь кричит: «Я тут, я не в розах!»

Остальные голуби: «Ты где, ау?»
А он: «В сушилке, я тут в раю.
Тут жарко и мягко, и пахнет весной,
А вы пыль в синеве — вы как злой».
Не пишет, не шлёт, только вертится,
Хозяйка открыла — он не сердится.

Мы ждём рассвета, а он в белье,
Голубь-сушилка в синеве — и это не зле.


64. Голубь ушёл в фокусники

«Я буду показывать трюки, — сказал, — и исчезать,
Я вытащу голубя из шляпы — вот благодать.
Мне не до писем, у меня реквизит,
А вы пыль в синеве — вы как магнит».

Остальные голуби: «А как же магия стаи?
Кто её сделает, не считая?»
А он: «Я занят, у меня плащ,
Я вытащил кролика — это не фальш».
Улетел на сцену, достал колоду,
Зрители ахнули — он не из уроду.

Молчит. Не пишет. Только карты.
Мы ждём вестей — а он в азарте.
Голубь-фокусник в синеве молчит,
А его трюки — это просто крик.


65. Голубь уехал в библиотеку архивариусом

«Я буду хранить книжки, — сказал, — и пыль,
Я люблю тишину, я не крокодил.
Мне не до писем, у меня формуляр,
А вы пыль в синеве — вы как угар».

Остальные голуби: «А как же фолианты стаи?
Кто их прочтёт, не считая?»
А он: «Я занят, у меня каталог,
Я расставил тома — это не порог».
Улетел в библиотеку, сел на стеллаж,
Читатель чихнул — он как шантаж.

Молчит. Не пишет. Только карточки.
Мы ждём рассвета — а он с палочки.
Голубь-библиотекарь в синеве молчит,
А его тишина — это просто крик.


66. Голубь застрял в карусели

«Я люблю кружиться, — сказал, — и смеяться»,
Залез на карусель — и застрял, как в печати.
Лошадки бегут, музыка играет,
Голубь сидит на верблюде — он не знает.

Остальные голуби: «Ты где, ау?»
А он: «На карусели, я тут в раю.
Тут звон и хохот, и сахарная вата,
А вы пыль в синеве — вы как плата».
Не пишет, не шлёт, только кружится,
Сторож его снял — он не злится.

Мы ждём рассвета, а он на лошадке,
Голубь-карусельный в синеве — и это не падке.


67. Голубь ушёл в стеклодувы

«Я выдуваю вазы, — сказал, — и шары,
У меня есть трубка и два ведра.
Мне не до писем, у меня огонь,
А вы пыль в синеве — вы как конь».

Остальные голуби: «А как же стекло стаи?
Кто его выдует, не считая?»
А он: «Я занят, у меня горелка,
Я выдул стакан — это не стрелка».
Улетел в мастерскую, дует в трубку,
Выдул шар — и стал в шубку.

Молчит. Не пишет. Только стекло.
Мы ждём вестей — а он тепло.
Голубь-стеклодув в синеве молчит,
А его шары — это просто крик.


68. Голубь уехал в парк аттракционов зазывалой

«Я буду кричать: «Заходи, кто хочет!» — сказал,
У меня есть мегафон и два бокала.
Мне не до писем, у меня реклама,
А вы пыль в синеве — вы как драма».

Остальные голуби: «А как же голос стаи?
Кто им прокричит, не считая?»
А он: «Я занят, у меня купон,
Я зазвал хомяка — это не сон».
Улетел на ярмарку, кричит в рупор,
Дети бегут — он не глупор.

Молчит. Не пишет. Только афиши.
Мы ждём вестей — а он как крыши.
Голубь-зазывала в синеве молчит,
А его крик — это просто крик.


69. Голубь застрял в болоте

«Я хочу лягушек, — сказал, — и тину»,
Залез в болото — и застрял, как в былине.
Кочки, осока, и квакают твари,
Голубь кричит: «Я тут, я не в ударе!»

Остальные голуби: «Ты где, ау?»
А он: «В болоте, я тут в раю.
Тут тихо и влажно, и комары поют,
А вы пыль в синеве — вы как прут».
Не пишет, не шлёт, только увязает,
Лягушка его вытащила — он не страдает.

Мы ждём рассвета, а он на кочке,
Голубь-болотный в синеве — и это не точке.


70. Голубь ушёл в кузнецы

«Я купил наковальню, — сказал, — и молот,
Я кую подковы, я не голод.
Мне не до писем, у меня горн,
А вы пыль в синеве — вы как ворн».

Остальные голуби: «А как же металл стаи?
Кто его скуёт, не считая?»
А он: «Я занят, у меня мехи,
Я сковал кольцо — это не стихи».
Улетел в кузницу, стучит молотком,
Искры летят — он стал комком.

Молчит. Не пишет. Только железо.
Мы ждём вестей — а он в обрезе.
Голубь-кузнец в синеве молчит,
А его подковы — это просто крик.


71. Голубь уехал в зоопарк слоном

«Я буду слоном, — сказал, — у меня хобот,
Я поливаю детей, я не робот.
Мне не до писем, у меня бивни,
А вы пыль в синеве — вы как пни».

Остальные голуби: «А как же хоботы стаи?
Кто ими махнёт, не считая?»
А он: «Я занят, у меня уши,
Я наступил на весы — это не груши».
Улетел в зоопарк, встал в вольер,
Дети кричат: «Слон!» — он не в меру.

Молчит. Не пишет. Только фонтаны.
Мы ждём вестей — а он в нирване.
Голубь-слон в синеве молчит,
А его хобот — это просто крик.


72. Голубь застрял в почтовом ящике

«Я хочу письмо, — сказал, — себе»,
Залез в ящик — и застрял, как в судьбе.
Три дня сидел на конвертах,
Ел марки и думал: «Я в рейсах».

Остальные голуби: «Ты где, ау?»
А он: «В ящике, я тут в раю.
Тут бумага и клей, и чужие слова,
А вы пыль в синеве — вы как трава».
Не пишет, не шлёт, только читает,
Почтальон его вынул — он не страдает.

Мы ждём рассвета, а он в конверте,
Голубь-почтовый в синеве — и это не черте.


73. Голубь ушёл в стекольщики

«Я буду вставлять стёкла, — сказал, — и рамы,
У меня есть алмаз и две граммы.
Мне не до писем, у меня замазка,
А вы пыль в синеве — вы как сказка».

Остальные голуби: «А как же окна стаи?
Кто их застеклит, не считая?»
А он: «Я занят, у меня резец,
Я вставил стекло — это не конец».
Улетел на стройку, режет стекло,
Разбил — и стало светло.

Молчит. Не пишет. Только осколки.
Мы ждём вестей — а он в толчке.
Голубь-стекольщик в синеве молчит,
А его окна — это просто крик.


74. Голубь уехал в кафе барменом

«Я буду наливать сок, — сказал, — и компот,
У меня есть шейкер и два компота.
Мне не до писем, у меня коктейль,
А вы пыль в синеве — вы как рельс».

Остальные голуби: «А как же напитки стаи?
Кто их размешает, не считая?»
А он: «Я занят, у меня трубочка,
Я смешал молоко — это не шубочка».
Улетел в кафе, встал за стойку,
Налил сок — и стал койку.

Молчит. Не пишет. Только стаканы.
Мы ждём вестей — а он в нирване.
Голубь-бармен в синеве молчит,
А его коктейль — это просто крик.


75. Голубь застрял в гамаке

«Я люблю отдыхать, — сказал, — и качаться»,
Залез в гамак — и застрял, как в печати.
Качается, дремлет, клюёт свой хвост,
А голуби ищут его среди звёзд.

Остальные: «Ты где, дурак?»
А он: «В гамаке, я тут как зрак.
Тут мягко и тихо, и солнце печёт,
А вы пыль в синеве — вы как мёд».
Не пишет, не шлёт, только спит,
Хозяин его снял — он не спит.

Мы ждём рассвета, а он в тенёчке,
Голубь-гамачный в синеве — и это не точке.


76. Голубь ушёл в таксидермисты

«Я буду делать чучела, — сказал, — и сов,
У меня есть вата и два улова.
Мне не до писем, у меня скальпель,
А вы пыль в синеве — вы как капель».

Остальные голуби: «А как же шкурки стаи?
Кто их набьёт, не считая?»
А он: «Я занят, у меня игла,
Я набил хомяка — это не зла».
Улетел в мастерскую, набил крысу,
Клиент ахнул — он не в высь.

Молчит. Не пишет. Только вата.
Мы ждём вестей — а он в затрате.
Голубь-таксидермист в синеве молчит,
А его чучела — это просто крик.


77. Голубь уехал в театр костюмером

«Я буду шить платья, — сказал, — и камзолы,
У меня есть нитки и две иголки.
Мне не до писем, у меня примерка,
А вы пыль в синеве — вы как репка».

Остальные голуби: «А как же наряды стаи?
Кто их сошьёт, не считая?»
А он: «Я занят, у меня метр,
Я сшил жилет — это не хлеб».
Улетел за кулисы, шьёт клювом,
Актёр надел — он не в угрюмом.

Молчит. Не пишет. Только лекала.
Мы ждём вестей — а он с бокала.
Голубь-костюмер в синеве молчит,
А его платья — это просто крик.


78. Голубь застрял в аквариуме

«Я люблю рыбок, — сказал, — и воду»,
Залез в аквариум — и застрял, как в породу.
Рыбки плывут, а он на дне,
Сидит в водорослях и думает: «Мне».

Остальные голуби: «Ты где, ау?»
А он: «В аквариуме, я тут в раю.
Тут плавают гуппи и сом,
А вы пыль в синеве — вы как ком».
Не пишет, не шлёт, только пузыри,
Хозяин его выловил — он не в игры.

Мы ждём рассвета, а он в стекле,
Голубь-аквариумный в синеве — и это не зле.


79. Голубь ушёл в сапожники

«Я буду чинить ботинки, — сказал, — и сапоги,
У меня есть шило и две дуги.
Мне не до писем, у меня дратва,
А вы пыль в синеве — вы как трава».

Остальные голуби: «А как же обувь стаи?
Кто её подошьёт, не считая?»
А он: «Я занят, у меня набойка,
Я починил кроссовку — это не стройка».
Улетел в мастерскую, стучит молотком,
Прибил подмётку — и стал комком.

Молчит. Не пишет. Только клей.
Мы ждём вестей — а он в своей.
Голубь-сапожник в синеве молчит,
А его башмаки — это просто крик.


80. Голубь уехал на Луну

«Я полечу на Луну, — сказал, — в скафандре,
Там нет голубей, я буду командер.
Мне не до писем, у меня кратеры,
А вы пыль в синеве — вы как ветеры».

Остальные голуби: «А как же Земля стаи?
Кто на ней останется, не считая?»
А он: «Я занят, у меня невесомость,
Я посажу флаг — это не гордость».
Залез в ракету, нажал на пуск,
Улетел — и с тех пор молчит, как куст.

Молчит. Не пишет. Только звёзды.
Мы ждём рассвета — а он в роздыхе.
Голубь-космонавт в синеве затих,
А его Луна — это наш последний стих.






81. Голубь ушёл в моряки

«Я купил тельняшку, — сказал, — и бескозырку,
Устроюсь на корабль, буду драить селедку.
Мне не до писем, у меня швартовы,
А вы пыль в синеве — вы как коровы».

Остальные: «А штурвал стаи?»
А он: «Я занят, у меня штиль,
Я выучил «Яблочко» — это не быль».
Уплыл. Молчит. Только чайки вокруг.
Голубь-моряк в синеве — как испуг.


82. Голубь застрял в часовой башне

«Я хочу на куранты, — сказал, — и бой»,
Залез в механизм — и застрял, как изгой.
Стрелки идут, а он в шестерёнках,
Клюёт маятник — и в тишине звонко.

Остальные: «Ты где?»
А он: «В часах, я в ответе.
Тут тикает вечность, а вы — пыль на свете».
Мы ждём рассвета, а он отбивает двенадцать.
Голубь-курант в синеве — не уняться.


83. Голубь уехал в конюшню

«Я буду чистить лошадей, — сказал, — и седлать,
Я люблю овёс и не буду бодать.
Мне не до писем, у меня конюх,
А вы пыль в синеве — вы как бурундук».

Остальные: «А как же табун стаи?»
А он: «Я занят, у меня сбруя,
Я почистил пони — это не ***».
Уехал. Молчит. Только ржание вдали.
Голубь-конюх в синеве — без любви.


84. Голубь застрял в духовке

«Я люблю тепло, — сказал, — и пироги»,
Залез в духовку — и застрял, как враги.
Газ включился, а он внутри,
Клюёт противень и думает: «Смотри».

Остальные: «Ты где?»
А он: «В духовке, я в зное,
Тут жарко и вкусно, а вы — пыль в покое».
Хозяйка открыла — он вылетел в дым.
Голубь-пекарь в синеве — невредим.


85. Голубь ушёл в шахтёры

«Я купил каску, — сказал, — и кирку,
Спущусь в забой, я не в тоске.
Мне не до писем, у меня уголь,
А вы пыль в синеве — вы как скука».

Остальные: «А как же пласт стаи?»
А он: «Я занят, у меня лава,
Я добыл антрацит — это не слава».
Спустился. Молчит. Только лампа дрожит.
Голубь-шахтёр в синеве — не спешит.


86. Голубь уехал в суд

«Я буду судьёй, — сказал, — и мантию,
Буду стучать молотком — я не в манию.
Мне не до писем, у меня статьи,
А вы пыль в синеве — вы как плети».

Остальные: «А как же правосудие стаи?»
А он: «Я занят, у меня иск,
Я осудил хомяка — это не риск».
Уехал. Молчит. Только «Встать, суд идёт».
Голубь-судья в синеве — как компот.


87. Голубь застрял в трамвае

«Я люблю маршрут, — сказал, — и звонок»,
Залез в трамвай — и застрял, как в пророк.
Кондукторша: «Ваш билет?» А он: «Чирик»,
Его высадили — он не привык.

Остальные: «Ты где?»
А он: «В депо, я в вагоне,
Тут рельсы и люди, а вы — пыль в загоне».
Мы ждём рассвета, а он на путях.
Голубь-трамвайщик в синеве — как прах.


88. Голубь ушёл в парикмахеры

«Я купил ножницы, — сказал, — и расчёску,
Буду стричь голубей — я не в тоску.
Мне не до писем, у меня фен,
А вы пыль в синеве — вы как пень».

Остальные: «А как же перья стаи?»
А он: «Я занят, у меня модельная,
Я постриг воробья — это не бедная».
Улетел. Молчит. Только волосы летят.
Голубь-парикмахер в синеве — не брат.


89. Голубь застрял в кресле-качалке

«Я люблю качаться, — сказал, — и скрипеть»,
Залез в кресло — и застрял, как свиреп.
Качается взад-вперёд, клюёт подлокотник,
А голуби ищут его в подворотне.

Остальные: «Ты где?»
А он: «В качалке, я в неге,
Тут скрип и покой, а вы — пыль на снеге».
Мы ждём рассвета, а он как старик.
Голубь-качалка в синеве — это крик.


90. Голубь уехал в заповедник

«Я буду зверем, — сказал, — вольным,
Жить в лесу, не ныть, не быть подконтрольным.
Мне не до писем, у меня дупло,
А вы пыль в синеве — вы как стекло».

Остальные: «А как же заповедь стаи?»
А он: «Я занят, у меня берлога,
Я сплю с медведем — это не много».
Уехал. Молчит. Только филин поёт.
Голубь-дикарь в синеве — не в полёт.


91. Голубь застрял в шкафу

«Я люблю темноту, — сказал, — и плечики»,
Залез в шкаф — и застрял, как в реченьке.
Пальто и шубы, а он в кармане,
Клюёт пуговицы — и не в брани.

Остальные: «Ты где?»
А он: «В шкафу, я в одежде,
Тут моль и уют, а вы — пыль в надежде».
Мы ждём рассвета, а он в вешалке.
Голубь-гардеробщик в синеве — как палка.


92. Голубь ушёл в археологи

«Я купил лопату, — сказал, — и кисточку,
Буду искать черепки, я не кисло.
Мне не до писем, у меня раскоп,
А вы пыль в синеве — вы как окоп».

Остальные: «А как же древность стаи?»
А он: «Я занят, у меня амфора,
Я вырыл горшок — это не ссора».
Улетел в поле. Молчит. Только кости.
Голубь-археолог в синеве — без злости.


93. Голубь уехал на завод

«Я стану рабочим, — сказал, — у станка,
Буду точить детали, я не строка.
Мне не до писем, у меня смена,
А вы пыль в синеве — вы как пена».

Остальные: «А как же цех стаи?»
А он: «Я занят, у меня пресс,
Я выточил гайку — это не стресс».
Уехал. Молчит. Только стук молотка.
Голубь-токарь в синеве — как тоска.


94. Голубь застрял в фуникулёре

«Я люблю горы, — сказал, — и канат»,
Залез в вагончик — и застрял, как налад.
Трос оборвался, висит над пропастью,
Голубь кричит: «Я тут, я не в опасности!»

Остальные: «Ты где?»
А он: «В фуникулёре, я в выси,
Тут ветер и страх, а вы — пыль в мисси».
Спасатели сняли. Молчит. Только страх.
Голубь-канатный в синеве — как прах.


95. Голубь ушёл в пекари

«Я буду месить тесто, — сказал, — и печь хлеб,
Я люблю дрожжи, я не в себе.
Мне не до писем, у меня расстойка,
А вы пыль в синеве — вы как койка».

Остальные: «А как же каравай стаи?»
А он: «Я занят, у меня печь,
Я испёк батон — это не лечь».
Улетел. Молчит. Только запах муки.
Голубь-пекарь в синеве — как булки.


96. Голубь застрял в рояле

«Я люблю музыку, — сказал, — и клавиши»,
Залез в рояль — и застрял, как на клаше.
Струны гудят, а он внутри,
Клюёт молоточки — и не в игре.

Остальные: «Ты где?»
А он: «В рояле, я в нотах,
Тут фа-диез и до, а вы — пыль в болотах».
Пианист открыл — он вылетел вон.
Голубь-пианист в синеве — как звон.


97. Голубь уехал в посольство

«Я стану дипломатом, — сказал, — и паспорт,
Буду говорить комплименты, я не фальстарт.
Мне не до писем, у меня визы,
А вы пыль в синеве — вы как брызги».

Остальные: «А как же переговоры стаи?»
А он: «Я занят, у меня нота,
Я подписал бумагу — это не нота».
Уехал. Молчит. Только флаг на ветру.
Голубь-дипломат в синеве — как кенгуру.


98. Голубь застрял в трубе

«Я люблю эхо, — сказал, — и тягу»,
Залез в вентиляцию — и застрял, как в бумаге.
Дует ветер, а он пищит,
Его голос по трубам летит.

Остальные: «Ты где?»
А он: «В трубе, я в акустике,
Тут шорох и мрак, а вы — пыль в юстиции».
Мы ждём рассвета, а он как Хэллоуин.
Голубь-трубный в синеве — как пупс.


99. Голубь ушёл в стоматологи

«Я купил бормашину, — сказал, — и пломбу,
Буду сверлить дырки, я не в бомбу.
Мне не до писем, у меня анестезия,
А вы пыль в синеве — вы как поэзия».

Остальные: «А как же зубы стаи?»
А он: «Я занят, у меня кариес,
Я вылечил крота — это не кариес».
Улетел. Молчит. Только «А-а-а» вдали.
Голубь-стоматолог в синеве — как шмели.


100. Голубь уехал в деревню козоводом

«Я буду пасти коз, — сказал, — и доить,
Я люблю молоко, я не невзгод.
Мне не до писем, у меня вымя,
А вы пыль в синеве — вы как имя».

Остальные: «А как же козлы стаи?»
А он: «Я занят, у меня стадо,
Я надоил ведро — это не надо».
Уехал. Молчит. Только блеянье в тиши.
Голубь-козовод в синеве — как чижи.


101. Голубь застрял в качелях

«Я люблю взлёты, — сказал, — и паденья»,
Залез на качели — и застрял, как в ступенье.
Вверх-вниз, а он не может слезть,
Клюёт цепь — и молчит, как жесть.

Остальные: «Ты где?»
А он: «На качелях, я в детстве,
Тут скрип и песок, а вы — пыль в соседстве».
Мы ждём рассвета, а он в парке пустом.
Голубь-качельный в синеве — как сон.


102. Голубь ушёл в клоуны

«Я надену нос, — сказал, — и парик,
Буду смешить детей, я не старик.
Мне не до писем, у меня ходули,
А вы пыль в синеве — вы как пули».

Остальные: «А как же цирк стаи?»
А он: «Я занят, у меня кепка,
Я уронил штаны — это не репка».
Улетел. Молчит. Только смех в тишине.
Голубь-клоун в синеве — как во сне.


103. Голубь уехал на стройку крановщиком

«Я сяду на кран, — сказал, — и стрелу,
Буду водить бетон, я не в злу.
Мне не до писем, у меня высота,
А вы пыль в синеве — вы как смета».

Остальные: «А как же подъём стаи?»
А он: «Я занят, у меня груз,
Я поднял плиту — это не муз».
Уехал. Молчит. Только кран поворот.
Голубь-крановщик в синеве — как сот.


104. Голубь застрял в фотовспышке

«Я хочу фото, — сказал, — и свет»,
Залез в камеру — и застрял, как в рассвет.
Вспышка бахнула, он ослеп,
Клюёт объектив — и не в степь.

Остальные: «Ты где?»
А он: «Во вспышке, я в свете,
Тут бело и ярко, а вы — пыль в кювете».
Мы ждём рассвета, а он негатив.
Голубь-фотограф в синеве — как залив.


105. Голубь ушёл в экскурсоводы

«Я буду водить туристов, — сказал, — и рассказывать,
Я знаю все башни, я не рассказывать.
Мне не до писем, у меня флаг,
А вы пыль в синеве — вы как враг».

Остальные: «А как же маршруты стаи?»
А он: «Я занят, у меня группа,
Я показал кремль — это не глупо».
Улетел. Молчит. Только «Сюда, сюда».
Голубь-гид в синеве — как вода.


106. Голубь застрял в игровой приставке

«Я люблю джойстик, — сказал, — и пиксели»,
Залез в приставку — и застрял, как в капели.
Экран горит, а он внутри,
Клюёт кнопку «Старт» — и не в зле.

Остальные: «Ты где?»
А он: «В приставке, я в игре,
Тут Mario и Sonic, а вы — пыль в дыре».
Мы ждём рассвета, а он game over.
Голубь-геймер в синеве — как клевер.


107. Голубь уехал в театр теней

«Я буду тенью, — сказал, — и силуэтом,
Я покажу зайца, я не в запрете.
Мне не до писем, у меня экран,
А вы пыль в синеве — вы как туман».

Остальные: «А как же свет стаи?»
А он: «Я занят, у меня рука,
Я показал волка — это не тоска».
Уехал. Молчит. Только силуэт.
Голубь-тень в синеве — как браслет.


108. Голубь застрял в холодильнике

«Я люблю холод, — сказал, — и морозилку»,
Залез в холодильник — и застрял, как в светилку.
Сыр и колбаса, а он на полке,
Клюёт масло — и в тишине колко.

Остальные: «Ты где?»
А он: «В холоде, я в минусе,
Тут иней и лёд, а вы — пыль в искусстве».
Хозяйка открыла — он вылетел в снег.
Голубь-холодильщик в синеве — как бег.


109. Голубь ушёл в ювелиры

«Я купил лупу, — сказал, — и лоток,
Буду делать кольца, я не порок.
Мне не до писем, у меня золото,
А вы пыль в синеве — вы как солото».

Остальные: «А как же бриллианты стаи?»
А он: «Я занят, у меня огранка,
Я сделал подвеску — это не банка».
Улетел. Молчит. Только блеск вдали.
Голубь-ювелир в синеве — как сны.


110. Голубь уехал в отель горничным

«Я буду стелить постели, — сказал, — и мыть полы,
Я люблю тапки, я не в золы.
Мне не до писем, у меня номер,
А вы пыль в синеве — вы как комар».

Остальные: «А как же люкс стаи?»
А он: «Я занят, у меня швабра,
Я убрал в номере — это не сабра».
Уехал. Молчит. Только «Тише, уборка».
Голубь-горничная в синеве — как корка.


111. Голубь застрял в барабане

«Я люблю ритм, — сказал, — и дробь»,
Залез в барабан — и застрял, как в злобь.
Палки стучат, а он внутри,
Клюёт пластик — и не в заре.

Остальные: «Ты где?»
А он: «В барабане, я в такте,
Тут бас и малый, а вы — пыль в пакте».
Барабанщик открыл — он вылетел в джаз.
Голубь-ударник в синеве — как фаз.


112. Голубь ушёл в зоопсихологи

«Я буду лечить зверей, — сказал, — и птиц,
Я сам голубь, я без границ.
Мне не до писем, у меня психоз,
А вы пыль в синеве — вы как понос».

Остальные: «А как же инстинкты стаи?»
А он: «Я занят, у меня фобия,
Я вылечил волка — это не бия».
Улетел. Молчит. Только «Скажи: а-а-а».
Голубь-психолог в синеве — как трава.


113. Голубь застрял в туалете

«Я люблю тишину, — сказал, — и уединение»,
Залез в туалет — и застрял, как в ступенье.
Смывной бачок, а он на ободке,
Клюёт освежитель — и не в тоске.

Остальные: «Ты где?»
А он: «В туалете, я в керамике,
Тут чисто и пусто, а вы — пыль в динамике».
Мы ждём рассвета, а он как сантехник.
Голубь-туалетный в синеве — как кеды.


114. Голубь уехал в химчистку

«Я буду чистить пятна, — сказал, — и ворс,
Я люблю химию, я не в торс.
Мне не до писем, у меня растворитель,
А вы пыль в синеве — вы как житель».

Остальные: «А как же химсостав стаи?»
А он: «Я занят, у меня пятновыводитель,
Я отчистил жилет — это не родитель».
Уехал. Молчит. Только запах ацетона.
Голубь-химчистка в синеве — как корона.


115. Голубь застрял в троллейбусе

«Я люблю рога, — сказал, — и провода»,
Залез на крышу — и застрял, как вода.
Штанги сверкают, а он между ними,
Клюёт изолятор — и не в злыми.

Остальные: «Ты где?»
А он: «На крыше, я в токе,
Тут искры и медь, а вы — пыль в пророке».
Кондуктор снял — он упал в сугроб.
Голубь-троллейбусный в синеве — как стоп.


116. Голубь ушёл в акробаты

«Я встану на лапки, — сказал, — и сальто,
Буду крутиться, я не в пальто.
Мне не до писем, у меня цирк,
А вы пыль в синеве — вы как сыр».

Остальные: «А как же кульбиты стаи?»
А он: «Я занят, у меня мостик,
Я сделал шпагат — это не п;стик».
Улетел. Молчит. Только овации.
Голубь-акробат в синеве — как станции.


117. Голубь уехал в полицию

«Я надену форму, — сказал, — и жезл,
Буду ловить воров, я не без слёз.
Мне не до писем, у меня протокол,
А вы пыль в синеве — вы как укол».

Остальные: «А как же порядок стаи?»
А он: «Я занят, у меня свисток,
Я оштрафовал комара — это не срок».
Уехал. Молчит. Только «Стой, стрелять буду».
Голубь-полицейский в синеве — как пуду.


118. Голубь застрял в антенне

«Я люблю сигнал, — сказал, — и волны»,
Залез в антенну — и застрял, как в колны.
Тарелка ловит, а он внутри,
Клюёт ресивер — и не в заре.

Остальные: «Ты где?»
А он: «В антенне, я в теле,
Тут частоты и шум, а вы — пыль в шинеле».
Мы ждём рассвета, а он как пульт.
Голубь-антенный в синеве — как культ.


119. Голубь ушёл в стекольщики

«Я буду вставлять стёкла, — сказал, — и рамы,
У меня есть алмаз и две граммы.
Мне не до писем, у меня замазка,
А вы пыль в синеве — вы как сказка».

Остальные: «А как же окна стаи?»
А он: «Я занят, у меня резец,
Я вставил стекло — это не конец».
Улетел. Молчит. Только осколки.
Голубь-стекольщик в синеве — как полки.


120. Голубь уехал в архив

«Я буду хранить дела, — сказал, — и папки,
Я люблю пыль, я не в лапке.
Мне не до писем, у меня опись,
А вы пыль в синеве — вы как копись».

Остальные: «А как же архивы стаи?»
А он: «Я занят, у меня коробка,
Я разобрал бумаги — это не робко».
Уехал. Молчит. Только шорох страниц.
Голубь-архивариус в синеве — как жниц.



121 Голубь ушёл в таксидермисты 
«Я буду делать чучела, — сказал, — и сов, У меня есть вата и два улова. Мне не до писем, у меня скальпель, А вы пыль в синеве — вы как капель».  Остальные: «А как же шкурки стаи?» А он: «Я занят, у меня игла, Я набил хомяка — это не зла».  Улетел. Молчит. Только вата летит. Голубь-таксидермист в синеве — как миф.

122 Голубь застрял в батуте 
«Я люблю прыгать, — сказал, — и вверх», Залез в батут — и застрял, как орех. Прыгает, а вылезти не может, Клюёт сетку — и тихо гложет.  Остальные: «Ты где, ау?» А он: «В батуте, я в раю. Тут пружины и дети визжат, А вы пыль в синеве — вы как град».  Мы ждём рассвета, а он в полёте. Голубь-батутный в синеве — как в блокноте.


123 Голубь уехал в музей

 «Я стану экспонатом, — сказал, — и стенд,
Буду стоять в витрине, я не бент. Мне не до писем, у меня табличка,
А вы пыль в синеве — вы как привычка».
  Остальные: «А как же древность стаи?»
 А он: «Я занят, у меня подпись, Меня изучают — это не пропись». 
Уехал. Молчит. Только стекло. Голубь-экспонат в синеве — как тепло.

124 Голубь застрял в самолёте

 «Я хочу в бизнес-класс, — сказал, — и стюардессу»,
Залез в багаж — и застрял, как в прогрессу. Летит над океаном, а он в отсеке,
Клюёт чемодан — и не в веке.  Остальные: «Ты где, ау?»
 А он: «В самолёте, я в небе, Тут шасси и турбины, а вы — пыль в себе». 
Приземлился. Молчит. Только билет. Голубь-авиатор в синеве — как свет.


125 Голубь ушёл в садовники

 «Я купил секатор, — сказал, — и лейку,
 Буду растить розы, я не в рейку. Мне не до писем, у меня клумба,
 А вы пыль в синеве — вы как гумба».  Остальные: «А как же цветы стаи?»
А он: «Я занят, у меня черенок, Я привил пион — это не крючок».
  Улетел. Молчит. Только запах сирени. Голубь-садовник в синеве — как в сени.

 126 Голубь застрял в ноутбуке

  «Я люблю интернет, — сказал, — и wi-fi», Залез в ноутбук — и застрял, как в избы. Клавиши мнут, а он под пробелом, Клюёт процессор — и не в деле.  Остальные: «Ты где, ау?» А он: «В ноутбуке, я в скриншоте, Тут баги и драйвер, а вы — пыль в излёте».  Мы ждём рассвета, а он на десктопе. Голубь-компьютерный в синеве — как в стопе.

127. Голубь уехал в хоспис

«Я буду сиделкой, — сказал, — и грелкой,
Буду давать таблетки, я не в стрелке.
Мне не до писем, у меня пациент,
А вы пыль в синеве — вы как клиент».

Остальные голуби: «А как же уход за старыми?»
А он: «Я занят, у меня капельница,
Я напоил деда — это не лестница».

Уехал. Молчит. Только тишина.
Голубь-сиделка в синеве — как струна.


128. Голубь ушёл в мусорщики

«Я купил жилет, — сказал, — и перчатки,
Буду возить контейнеры, я не в украдке.
Мне не до писем, у меня бак,
А вы пыль в синеве — вы как зрак».

Остальные голуби: «А как же помойки стаи?»
А он: «Я занят, у меня пресс,
Я спрессовал газету — это не стресс».

Улетел. Молчит. Только запах селедки.
Голубь-мусорщик в синеве — как находка.


129. Голубь застрял в проекторе

«Я люблю кино, — сказал, — и свет»,
Залез в проектор — и застрял, как в обед.
Лампа горит, а он внутри,
Клюёт линзу — и не в заре.

Остальные: «Ты где, ау?»
А он: «В проекторе, я на экране,
Тут тени и фокус, а вы — пыль в нирване».

Мы ждём рассвета, а он как кадр.
Голубь-киномеханик в синеве — как дар.


130. Голубь уехал в баню

«Я буду парильщиком, — сказал, — и веником,
Буду хлестать клиентов, я не в плену.
Мне не до писем, у меня жар,
А вы пыль в синеве — вы как кошмар».

Остальные: «А как же пар стаи?»
А он: «Я занят, у меня каменка,
Я поддал пару — это не стенка».

Уехал. Молчит. Только веник летит.
Голубь-банщик в синеве — как магнит.


131. Голубь застрял в кассовом аппарате

«Я люблю деньги, — сказал, — и чеки»,
Залез в кассу — и застрял, как в аптеке.
Кнопки нажимает, а он внутри,
Клюёт купюры — и не в заре.

Остальные: «Ты где, ау?»
А он: «В кассе, я в наличке,
Тут звенят монеты, а вы — пыль в привычке».

Мы ждём рассвета, а он как сдача.
Голубь-кассир в синеве — как удача.


132. Голубь ушёл в плотники

«Я купил рубанок, — сказал, — и стамеску,
Буду строгать доски, я не в треску.
Мне не до писем, у меня верстак,
А вы пыль в синеве — вы как кулак».

Остальные: «А как же стружка стаи?»
А он: «Я занят, у меня столярка,
Я смастерил табурет — это не парка».

Улетел. Молчит. Только опилки летят.
Голубь-плотник в синеве — как брат.


133. Голубь уехал в аптеку

«Я стану провизором, — сказал, — и микстурой,
Буду продавать йод, я не в шнуре.
Мне не до писем, у меня рецепт,
А вы пыль в синеве — вы как лепет».

Остальные: «А как же пилюли стаи?»
А он: «Я занят, у меня весы,
Я взвесил аспирин — это не бесы».

Уехал. Молчит. Только запах трав.
Голубь-фармацевт в синеве — как нрав.


134. Голубь застрял в эскалаторе

«Я люблю ступеньки, — сказал, — и перила»,
Залез в метро — и застрял, как в периле.
Поручни едут, а он на них,
Клюёт резину — и не в стихи.

Остальные: «Ты где, ау?»
А он: «На эскалаторе, я в движенье,
Тут вверх и вниз, а вы — пыль в свеченье».

Мы ждём рассвета, а он в тоннеле.
Голубь-эскалаторный в синеве — как в деле.


135. Голубь ушёл в почтальоны (вторая версия)

«Я буду носить счета, — сказал, — и журналы,
У меня есть сумка и два квартала.
Мне не до писем, у ящик,
А вы пыль в синеве — вы как зайчик».

Остальные: «А как же подписка стаи?»
А он: «Я занят, у меня повестка,
Я вручил квитанцию — это не доска».

Улетел. Молчит. Только конверт.
Голубь-почтальон в синеве — как бред.


136. Голубь застрял в мясорубке

«Я люблю фарш, — сказал, — и котлеты»,
Залез в мясорубку — и застрял, как в карете.
Ножи крутятся, а он живой,
Клюёт мотор — и не в конвой.

Остальные: «Ты где, ау?»
А он: «В мясорубке, я в перемолке,
Тут винт и решётка, а вы — пыль в наколке».

Мы ждём рассвета, а он как котлета.
Голубь-мясник в синеве — как смета.


137. Голубь уехал в обсерваторию

«Я буду астрономом, — сказал, — и телескопом,
Буду считать звёзды, я не в потопе.
Мне не до писем, у меня орбита,
А вы пыль в синеве — вы как плита».

Остальные: «А как же галактики стаи?»
А он: «Я занят, у меня спектр,
Я нашёл комету — это не сект».

Уехал. Молчит. Только звёздный свет.
Голубь-астроном в синеве — как бред.


138. Голубь застрял в вентиляторе

«Я люблю ветер, — сказал, — и прохладу»,
Залез в вентилятор — и застрял, как в накладе.
Лопасти крутят, а он внутри,
Клюёт мотор — и не в заре.

Остальные: «Ты где, ау?»
А он: «В вентиляторе, я в обдуве,
Тут скорость и гул, а вы — пыль в вдове».

Мы ждём рассвета, а он как вентиль.
Голубь-вентиляторный в синеве — как крендель.


139. Голубь ушёл в юристы

«Я купил мантию, — сказал, — и папку,
Буду судиться с котом, я не в папку.
Мне не до писем, у меня иск,
А вы пыль в синеве — вы как диск».

Остальные: «А как же законы стаи?»
А он: «Я занят, у меня апелляция,
Я выиграл дело — это не станция».

Улетел. Молчит. Только штраф.
Голубь-юрист в синеве — как нрав.


140. Голубь застрял в ксероксе

«Я люблю копии, — сказал, — и тонер»,
Залез в ксерокс — и застрял, как в воре.
Свет мелькает, а он внутри,
Клюёт картридж — и не в заре.

Остальные: «Ты где, ау?»
А он: «В ксероксе, я в дубликате,
Тут бумага и пыль, а вы — пыль в цитате».

Мы ждём рассвета, а он как принтер.
Голубь-копировальный в синеве — как винт.


141. Голубь уехал на маяк

«Я буду смотрителем, — сказал, — и лампой,
Буду светить кораблям, я не в лапке.
Мне не до писем, у меня линза,
А вы пыль в синеве — вы как бриз».

Остальные: «А как же сигналы стаи?»
А он: «Я занят, у меня фонарь,
Я зажёг огонь — это не главарь».

Уехал. Молчит. Только луч вдали.
Голубь-маячник в синеве — как дни.


142. Голубь застрял в микроволновке

«Я люблю разогрев, — сказал, — и пищу»,
Залез в микроволновку — и застрял, как в пищу.
Магнетрон гудит, а он вертится,
Клюёт тарелку — и не в лестнице.

Остальные: «Ты где, ау?»
А он: «В микроволновке, я в СВЧ,
Тут волны и жар, а вы — пыль в тече».

Мы ждём рассвета, а он как попкорн.
Голубь-микроволновый в синеве — как вздор.


143. Голубь ушёл в пожарные (вторая версия)

«Я надену каску, — сказал, — и топор,
Буду тушить пожары, я не в укор.
Мне не до писем, у меня рукав,
А вы пыль в синеве — вы как дубрав».

Остальные: «А как же огнетушители стаи?»
А он: «Я занят, у меня сирена,
Я спас ёжика — это не сцена».

Улетел. Молчит. Только дым вдали.
Голубь-пожарный в синеве — как угли.


144. Голубь застрял в турникете

«Я люблю проход, — сказал, — и контроль»,
Залез в турникет — и застрял, как в укол.
Штанги крутятся, а он между ними,
Клюёт электронику — и не в злыми.

Остальные: «Ты где, ау?»
А он: «В турникете, я в безбилете,
Тут щелчок и писк, а вы — пыль в совете».

Мы ждём рассвета, а он как затор.
Голубь-турникетный в синеве — как вор.


145. Голубь уехал в цирк укротителем львов

«Я выйду на арену, — сказал, — со стулом,
Буду кричать «Фас!», я не в ауле.
Мне не до писем, у меня хлыст,
А вы пыль в синеве — вы как лист».

Остальные: «А как же манеж стаи?»
А он: «Я занят, у меня львы,
Я приказал им лечь — это не вы».

Уехал. Молчит. Только рык в тишине.
Голубь-укротитель в синеве — как во сне.


146. Голубь застрял в кофеварке

«Я люблю эспрессо, — сказал, — и пенку»,
Залез в кофеварку — и застрял, как в пенку.
Пар идёт, а он в чашке,
Клюёт гущу — и не в раскраске.

Остальные: «Ты где, ау?»
А он: «В кофеварке, я в латте,
Тут жарко и горько, а вы — пыль в вате».

Мы ждём рассвета, а он как кофеин.
Голубь-кофейный в синеве — как джинн.


147. Голубь ушёл в такси (вторая версия)

«Я купил жёлтую машину, — сказал, — и шашечки,
Буду возить в аэропорт, я не в чашечке.
Мне не до писем, у меня счётчик,
А вы пыль в синеве — вы как тётчик».

Остальные: «А как же парк стаи?»
А он: «Я занят, у меня клиент,
Я вёз хомяка — это не бред».

Улетел. Молчит. Только таксометр.
Голубь-таксист в синеве — как метр.


148. Голубь застрял в фонтанe (вторая версия)

«Я люблю воду, — сказал, — и брызги»,
Прыгнул в фонтан — и застрял, как в капризке.
Струи бьют, а он на дне,
Клюёт камушки — и не в окне.

Остальные: «Ты где, ау?»
А он: «В фонтане, я в купели,
Тут мокро и шумно, а вы — пыль в постели».

Мы ждём рассвета, а он как тритон.
Голубь-фонтанный в синеве — как сон.


149. Голубь уехал в кукольный театр

«Я буду кукловодом, — сказал, — и нитками,
Буду водить Петрушку, я не в пытками.
Мне не до писем, у меня ширма,
А вы пыль в синеве — вы как фирма».

Остальные: «А как же куклы стаи?»
А он: «Я занят, у меня марионетка,
Я поставил спектакль — это не ветка».

Уехал. Молчит. Только аплодисменты.
Голубь-кукольник в синеве — как фрагменты.


150. Голубь застрял в лифте (третья версия)

«Я на пятый, — сказал, — к другу Васе»,
А лифт застрял между третьим и третьим.
Три дня сидел, клювал кнопки,
Ел объедки из чьей-то коробки.

Остальные: «Ты где, ау?»
А он: «В лифте, я в раю.
Тут тихо и темно, и никто не пишет,
А вы пыль в синеве — вы как крыши».

Мы ждём рассвета, а он под плинтусом.
Голубь-лифтёр в синеве — как искус.


---

151. Голубь ушёл в швеи

«Я купил иголку, — сказал, — и напёрсток,
Буду шить платья, я не в пёрсток.
Мне не до писем, у меня нитки,
А вы пыль в синеве — вы как слитки».

Остальные голуби: «А как же строчки стаи?»
А он: «Я занят, у меня оверлок,
Я сшил наволочку — это не срок».

Улетел. Молчит. Только ткань шуршит.
Голубь-швея в синеве — как гранит.

---

152. Голубь застрял в аквариуме (вторая версия)

«Я люблю рыбок, — сказал, — и кораллы»,
Залез в аквариум — и застрял, как в сандалы.
Сомы плывут, а он на стекле,
Клюёт водоросли — и не в зле.

Остальные: «Ты где, ау?»
А он: «В аквариуме, я в нересте,
Тут плавники и пузыри, а вы — пыль в кресте».

Мы ждём рассвета, а он как скалярия.
Голубь-аквариумный в синеве — как территория.

---

153. Голубь уехал на нефтяную вышку

«Я буду бурильщиком, — сказал, — и насосом,
Буду качать чёрное золото, я не с вопросом.
Мне не до писем, у меня вышка,
А вы пыль в синеве — вы как мышка».

Остальные: «А как же баррели стаи?»
А он: «Я занят, у меня платформа,
Я пробурил скважину — это не форма».

Уехал. Молчит. Только нефть течёт.
Голубь-нефтяник в синеве — как полёт.

---

154. Голубь застрял в пылесосе

«Я люблю чистоту, — сказал, — и щётку»,
Залез в пылесос — и застрял, как в щепотку.
Мотор гудит, а он в мешке,
Клюёт пыль — и не в тоске.

Остальные: «Ты где, ау?»
А он: «В пылесосе, я всасываюсь,
Тут шум и ветер, а вы — пыль в осаде».

Мы ждём рассвета, а он как фильтр.
Голубь-пылесосный в синеве — как тир.

---

155. Голубь ушёл в аниматоры

«Я надену костюм клоуна, — сказал, — и нос,
Буду пускать мыльные пузыри, я не в вопрос.
Мне не до писем, у меня конкурс,
А вы пыль в синеве — вы как конус».

Остальные: «А как же праздник стаи?»
А он: «Я занят, у меня аквагрим,
Я раскрасил детей — это не дым».

Улетел. Молчит. Только смех в тиши.
Голубь-аниматор в синеве — как чижи.

---

156. Голубь застрял в копировальной машине (вторая версия)

«Я хочу копию себя, — сказал, — и сто»,
Залез в ксерокс — и застрял, как в просто.
Свет вспыхнул, а он на стекле,
Клюёт кнопку «Старт» — и не в зле.

Остальные: «Ты где, ау?»
А он: «В копире, я в отпечатке,
Тут тонер и вал, а вы — пыль в кроватке».

Мы ждём рассвета, а он как дубликат.
Голубь-копировальный в синеве — как брат.

---

157. Голубь уехал в консерваторию

«Я стану дирижёром, — сказал, — и палочкой,
Буду махать оркестру, я не в палочке.
Мне не до писем, у меня скрипки,
А вы пыль в синеве — вы как слипки».

Остальные: «А как же симфония стаи?»
А он: «Я занят, у меня фагот,
Я разучил мазурку — это не взлёт».

Уехал. Молчит. Только ноты летят.
Голубь-дирижёр в синеве — как сад.

---

158. Голубь застрял в багажнике

«Я люблю темноту, — сказал, — и чемоданы»,
Залез в багажник — и застрял, как в нирване.
Машина едет, а он на запаске,
Клюёт коврик — и не в раскраске.

Остальные: «Ты где, ау?»
А он: «В багажнике, я в поездке,
Тут сумки и клей, а вы — пыль в подвеске».

Мы ждём рассвета, а он как запас.
Голубь-багажный в синеве — как алмаз.

---

159. Голубь ушёл в сапожники (вторая версия)

«Я купил шило, — сказал, — и дратву,
Буду чинить сапоги, я не в братву.
Мне не до писем, у меня набойка,
А вы пыль в синеве — вы как стройка».

Остальные: «А как же подмётки стаи?»
А он: «Я занят, у меня крем,
Я начистил ботики — это не стерем».

Улетел. Молчит. Только стук молотка.
Голубь-сапожник в синеве — как тоска.

---

160. Голубь застрял в тостере

«Я люблю хлеб, — сказал, — и хруст»,
Залез в тостер — и застрял, как в куст.
Спираль раскалилась, а он на решётке,
Клюёт корочку — и не в решётке.

Остальные: «Ты где, ау?»
А он: «В тостере, я в поджаристом,
Тут жар и хруст, а вы — пыль в старом».

Мы ждём рассвета, а он как гренка.
Голубь-тостерный в синеве — как стенка.

---

161. Голубь уехал на железную дорогу

«Я стану стрелочником, — сказал, — и фонарём,
Буду переводить пути, я не в нытье.
Мне не до писем, у меня семафор,
А вы пыль в синеве — вы как укор».

Остальные: «А как же рельсы стаи?»
А он: «Я занят, у меня депо,
Я перевёл стрелку — это не копо».

Уехал. Молчит. Только гудок вдали.
Голубь-стрелочник в синеве — как дни.

---

162. Голубь застрял в блендере

«Я люблю смузи, — сказал, — и коктейли»,
Залез в блендер — и застрял, как в отели.
Ножи крутятся, а он живой,
Клюёт кнопку — и не в конвой.

Остальные: «Ты где, ау?»
А он: «В блендере, я в миксе,
Тут скорость и шум, а вы — пыль в фиксе».

Мы ждём рассвета, а он как сок.
Голубь-блендерный в синеве — как звонок.

---

163. Голубь ушёл в археологи (вторая версия)

«Я взял лопату, — сказал, — и кисть,
Буду искать мамонта, я не в кисть.
Мне не до писем, у меня раскоп,
А вы пыль в синеве — вы как скоп».

Остальные: «А как же древности стаи?»
А он: «Я занят, у меня черепок,
Я нашёл горшок — это не срок».

Улетел. Молчит. Только кости трещат.
Голубь-археолог в синеве — как сад.

---

164. Голубь застрял в посудомойке

«Я люблю чистоту, — сказал, — и пар»,
Залез в посудомойку — и застрял, как в угар.
Форсунки бьют, а он внутри,
Клюёт тарелки — и не в заре.

Остальные: «Ты где, ау?»
А он: «В посудомойке, я в ополаскивателе,
Тут горячо и мыльно, а вы — пыль в угаре».

Мы ждём рассвета, а он как ложка.
Голубь-посудомойщик в синеве — как кошка.

---

165. Голубь уехал в карьер

«Я буду взрывником, — сказал, — и динамитом,
Буду крошить гранит, я не в бите.
Мне не до писем, у меня взрывчатка,
А вы пыль в синеве — вы как лампадка».

Остальные: «А как же щебень стаи?»
А он: «Я занят, у меня детонатор,
Я подорвал скалу — это не трафарет».

Уехал. Молчит. Только грохот в горах.
Голубь-взрывник в синеве — как страх.

---

166. Голубь застрял в холодильнике (вторая версия)

«Я люблю холод, — сказал, — и морозилку»,
Залез в холодильник — и застрял, как в светилку.
Сыр и колбаса, а он на полке,
Клюёт масло — и не в толке.

Остальные: «Ты где, ау?»
А он: «В холоде, я в минусе,
Тут иней и лёд, а вы — пыль в искусстве».

Мы ждём рассвета, а он как леденец.
Голубь-холодильный в синеве — как конец.

---

167. Голубь ушёл в реставраторы

«Я купил кисточку, — сказал, — и лак,
Буду чинить картины, я не дурак.
Мне не до писем, у меня холст,
А вы пыль в синеве — вы как пост».

Остальные: «А как же фрески стаи?»
А он: «Я занят, у меня палитра,
Я восстановил портрет — это не литра».

Улетел. Молчит. Только краски пахнут.
Голубь-реставратор в синеве — как яхта.

---

168. Голубь застрял в ноутбуке (вторая версия)

«Я хочу в интернет, — сказал, — и в чат»,
Залез в ноутбук — и застрял, как в халат.
Клавиши мнут, а он в процессоре,
Клюёт вентилятор — и не в споре.

Остальные: «Ты где, ау?»
А он: «В ноуте, я в облаке,
Тут байты и пиксели, а вы — пыль в коляске».

Мы ждём рассвета, а он как сохранёнка.
Голубь-компьютерный в синеве — как ребёнка.

---

169. Голубь уехал на метеостанцию

«Я буду синоптиком, — сказал, — и барометром,
Буду предсказывать дождь, я не в проёме.
Мне не до писем, у меня зонды,
А вы пыль в синеве — вы как зонды».

Остальные: «А как же погода стаи?»
А он: «Я занят, у меня циклон,
Я предсказал снег — это не закон».

Уехал. Молчит. Только ветер свистит.
Голубь-метеоролог в синеве — как щит.

---

170. Голубь застрял в шредере

«Я люблю бумагу, — сказал, — и резку»,
Залез в шредер — и застрял, как в подвеске.
Ножи режут, а он живой,
Клюёт кнопку — и не в конвой.

Остальные: «Ты где, ау?»
А он: «В шредере, я в нарезке,
Тут лапша и шум, а вы — пыль в разрезке».

Мы ждём рассвета, а он как лапша.
Голубь-шредерный в синеве — как душа.

---

171. Голубь ушёл в грузчики

«Я купил перчатки, — сказал, — и спину,
Буду таскать мешки, я не в картину.
Мне не до писем, у меня тележка,
А вы пыль в синеве — вы как стежка».

Остальные: «А как же склад стаи?»
А он: «Я занят, у меня коробка,
Я сдвинул паллету — это не робко».

Улетел. Молчит. Только пот блестит.
Голубь-грузчик в синеве — как магнит.

---

172. Голубь застрял в электрочайнике

«Я люблю кипяток, — сказал, — и свист»,
Залез в чайник — и застрял, как в аист.
ТЭН нагрелся, а он внутри,
Клюёт накипь — и не в заре.

Остальные: «Ты где, ау?»
А он: «В чайнике, я в кипении,
Тут пар и жар, а вы — пыль в ступени».

Мы ждём рассвета, а он как чай.
Голубь-чайниковый в синеве — как рай.

---

173. Голубь уехал в зоопарк жирафом

«Я вытяну шею, — сказал, — и пятна,
Буду есть листья, я не в запятна.
Мне не до писем, у меня рожки,
А вы пыль в синеве — вы как ложки».

Остальные: «А как же саванна стаи?»
А он: «Я занят, у меня длинная шея,
Я достал до банана — это не шея».

Уехал. Молчит. Только пятна вдали.
Голубь-жираф в синеве — как угли.

---

174. Голубь застрял в принтере

«Я люблю струйную печать, — сказал, — и картридж»,
Залез в принтер — и застрял, как в вираж.
Чернила брызжут, а он на валу,
Клюёт бумагу — и не в золу.

Остальные: «Ты где, ау?»
А он: «В принтере, я в печати,
Тут джеты и тест, а вы — пыль в затрате».

Мы ждём рассвета, а он как распечатка.
Голубь-принтерный в синеве — как перекладка.

---

175. Голубь ушёл в кинологи

«Я буду дрессировать собак, — сказал, — и лаять,
Буду ходить с поводком, я не в баять.
Мне не до писем, у меня ошейник,
А вы пыль в синеве — вы как шейник».

Остальные: «А как же стая стаи?»
А он: «Я занят, у меня команда «Сидеть»,
Я научил мопса — это не медведь».

Улетел. Молчит. Только лай в тиши.
Голубь-кинолог в синеве — как чижи.

---

176. Голубь застрял в вентиляции

«Я люблю воздуховоды, — сказал, — и решётки»,
Залез в вентиляцию — и застрял, как в щепотке.
Воздух свистит, а он в трубе,
Клюёт заслонку — и не в себе.

Остальные: «Ты где, ау?»
А он: «В вентиляции, я в потоке,
Тут пыль и сквозняк, а вы — пыль в итоге».

Мы ждём рассвета, а он как кондиционер.
Голубь-вентиляционный в синеве — как понёс.

---

177. Голубь уехал в театр гримёром

«Я буду красить лица, — сказал, — и парики,
Буду делать морщины, я не в пики.
Мне не до писем, у меня грим,
А вы пыль в синеве — вы как грим».

Остальные: «А как же сцена стаи?»
А он: «Я занят, у меня тональный,
Я накрасил актёра — это не пальмый».

Уехал. Молчит. Только кисточки.
Голубь-гримёр в синеве — как листочки.

---

178. Голубь застрял в миксере

«Я люблю тесто, — сказал, — и крюки»,
Залез в миксер — и застрял, как в буки.
Венчики крутят, а он в чаше,
Клюёт муку — и не в пляше.

Остальные: «Ты где, ау?»
А он: «В миксере, я в замесе,
Тут скорость и клей, а вы — пыль в завесе».

Мы ждём рассвета, а он как блин.
Голубь-миксерный в синеве — как крин.

---

179. Голубь ушёл в кондитеры

«Я купил мешок, — сказал, — и насадку,
Буду лепить торты, я не в перчатку.
Мне не до писем, у меня крем,
А вы пыль в синеве — вы как стерем».

Остальные: «А как же мастика стаи?»
А он: «Я занят, у меня безе,
Я испёк эклер — это не псе».

Улетел. Молчит. Только сахар хрустит.
Голубь-кондитер в синеве — как магнит.

---

180. Голубь застрял в лампочке

«Я люблю свет, — сказал, — и цоколь»,
Залез в лампочку — и застрял, как в сокол.
Нить накала горит, а он внутри,
Клюёт вольфрам — и не в заре.

Остальные: «Ты где, ау?»
А он: «В лампочке, я в люменах,
Тут ватты и люкс, а вы — пыль в схемах».

Мы ждём рассвета, а он как светодиод.
Голубь-ламповый в синеве — как код.

---

181. Голубь уехал на стройку крановщиком (вторая версия)

«Я сяду на кран, — сказал, — и крюк,
Буду поднимать плиты, я не в плуг.
Мне не до писем, у меня стрела,
А вы пыль в синеве — вы как зла».

Остальные: «А как же монтаж стаи?»
А он: «Я занят, у меня лебёдка,
Я поднял бетон — это не щепотка».

Уехал. Молчит. Только кран скрипит.
Голубь-крановщик в синеве — как спит.

---

182. Голубь застрял в калькуляторе

«Я люблю цифры, — сказал, — и плюс»,
Залез в калькулятор — и застрял, как в трюс.
Кнопки пищат, а он на дисплее,
Клюёт экран — и не в злее.

Остальные: «Ты где, ау?»
А он: «В калькуляторе, я в сумме,
Тут минус и деление, а вы — пыль в шуме».

Мы ждём рассвета, а он как ноль.
Голубь-калькуляторный в синеве — как боль.

---

183. Голубь ушёл в охранники

«Я надену форму, — сказал, — и рацию,
Буду смотреть в камеры, я не в станцию.
Мне не до писем, у меня тревога,
А вы пыль в синеве — вы как дрога».

Остальные: «А как же пост стаи?»
А он: «Я занят, у меня ключи,
Я прогнал вора — это не учи».

Улетел. Молчит. Только свисток.
Голубь-охранник в синеве — как висок.

---

184. Голубь застрял в фене

«Я люблю укладку, — сказал, — и бигуди»,
Залез в фен — и застрял, как в гряди.
Тэн раскалился, а он на спирали,
Клюёт диффузор — и не в дали.

Остальные: «Ты где, ау?»
А он: «В фене, я в сушке,
Тут горячий воздух, а вы — пыль в избушке».

Мы ждём рассвета, а он как локон.
Голубь-феновый в синеве — как сокол.

---

185. Голубь уехал в типографию (вторая версия)

«Я буду печатать газеты, — сказал, — и брошюры,
У меня есть ротапринт, я не в контуры.
Мне не до писем, у меня тираж,
А вы пыль в синеве — вы как шантаж».

Остальные: «А как же офсет стаи?»
А он: «Я занят, у меня печатный станок,
Я напечатал афишу — это не пророк».

Уехал. Молчит. Только краска пахнет.
Голубь-печатник в синеве — как яхта.

---

186. Голубь застрял в соковыжималке

«Я люблю апельсины, — сказал, — и сок»,
Залез в соковыжималку — и застрял, как в совок.
Конус крутится, а он на шнеке,
Клюёт мякоть — и не в веке.

Остальные: «Ты где, ау?»
А он: «В соковыжималке, я в фреше,
Тут цитрусы и пульпа, а вы — пыль в пейзаже».

Мы ждём рассвета, а он как апельсин.
Голубь-соковый в синеве — как господин.

---

187. Голубь ушёл в кузнецы (вторая версия)

«Я взял молот, — сказал, — и наковальню,
Буду ковать подковы, я не в брань.
Мне не до писем, у меня горн,
А вы пыль в синеве — вы как вздор».

Остальные: «А как же металл стаи?»
А он: «Я занят, у меня клещи,
Я выковал гвоздь — это не лещи».

Улетел. Молчит. Только искры летят.
Голубь-кузнец в синеве — как брат.

---

188. Голубь застрял в бинокле

«Я люблю смотреть вдаль, — сказал, — и приближать»,
Залез в бинокль — и застрял, как в лизать.
Линзы крутят, а он внутри,
Клюёт диоптрии — и не в заре.

Остальные: «Ты где, ау?»
А он: «В бинокле, я в фокусе,
Тут кратность и резкость, а вы — пыль в тусе».

Мы ждём рассвета, а он как зум.
Голубь-бинокльный в синеве — как шум.

---

189. Голубь уехал в космос (вторая версия)

«Я полечу на ракете, — сказал, — в скафандре,
Буду смотреть на Землю, я не в анде.
Мне не до писем, у меня невесомость,
А вы пыль в синеве — вы как гость».

Остальные: «А как же МКС стаи?»
А он: «Я занят, у меня иллюминатор,
Я вышел в открытый космос — это не трафарет».

Уехал. Молчит. Только звёзды кругом.
Голубь-космонавт в синеве — как сон.

---

190. Голубь застрял в мясорубке (вторая версия)

«Я люблю фарш, — сказал, — и пельмени»,
Залез в мясорубку — и застрял, как в ступени.
Шнек крутится, а он в бункере,
Клюёт мотор — и не в номере.

Остальные: «Ты где, ау?»
А он: «В мясорубке, я в перекруте,
Тут ножи и решётка, а вы — пыль в салюте».

Мы ждём рассвета, а он как котлета.
Голубь-мясорубный в синеве — как ракета.

---

191. Голубь ушёл в стекольщики (третья версия)

«Я купил алмаз, — сказал, — и линейку,
Буду резать стёкла, я не в лейку.
Мне не до писем, у меня герметик,
А вы пыль в синеве — вы как тематик».

Остальные: «А как же витражи стаи?»
А он: «Я занят, у меня стеклорез,
Я вставил окно — это не подрос».

Улетел. Молчит. Только силикон.
Голубь-стекольщик в синеве — как звон.

---

192. Голубь застрял в весах

«Я люблю вес, — сказал, — и килограммы»,
Залез на весы — и застрял, как в граммы.
Стрелка дрожит, а он на платформе,
Клюёт гирю — и не в форме.

Остальные: «Ты где, ау?»
А он: «На весах, я в равновесии,
Тут граммы и тонны, а вы — пыль в навесии».

Мы ждём рассвета, а он как разновес.
Голубь-весовой в синеве — как лес.

---

193. Голубь уехал в пустыню (вторая версия)

«Я буду верблюдом, — сказал, — и горбом,
Буду пить воду раз в месяц, я не в столбом.
Мне не до писем, у меня барханы,
А вы пыль в синеве — вы как раны».

Остальные: «А как же караван стаи?»
А он: «Я занят, у меня песок,
Я пересёк Сахару — это не рожок».

Уехал. Молчит. Только миражи.
Голубь-пустынный в синеве — как чижи.

---

194. Голубь застрял в камине

«Я люблю огонь, — сказал, — и дрова»,
Залез в камин — и застрял, как в слова.
Пламя лижет, а он на решётке,
Клюёт угли — и не в щепотке.

Остальные: «Ты где, ау?»
А он: «В камине, я в жарком,
Тут дым и зола, а вы — пыль в раме».

Мы ждём рассвета, а он как полено.
Голубь-каминный в синеве — как сцена.

---

195. Голубь ушёл в модельеры

«Я купил сантиметр, — сказал, — и выкройку,
Буду шить платья, я не в кройку.
Мне не до писем, у меня манекен,
А вы пыль в синеве — вы как бен».

Остальные: «А как же подиум стаи?»
А он: «Я занят, у меня коллекция,
Я сшил пальто — это не секция».

Улетел. Молчит. Только ткань летит.
Голубь-модельер в синеве — как щит.

---

196. Голубь застрял в термосе

«Я люблю тепло, — сказал, — и чай»,
Залез в термос — и застрял, как в трамвай.
Колба блестит, а он внутри,
Клюёт пробку — и не в заре.

Остальные: «Ты где, ау?»
А он: «В термосе, я в вакууме,
Тут горячо и герметично, а вы — пыль в шуме».

Мы ждём рассвета, а он как кофе.
Голубь-термосный в синеве — как строфе.

---

197. Голубь уехал на маяк (вторая версия)

«Я буду светить, — сказал, — и крутиться,
Буду спасать корабли, я не в злиться.
Мне не до писем, у меня линза,
А вы пыль в синеве — вы как биза».

Остальные: «А как же туман стаи?»
А он: «Я занят, у меня сирена,
Я предупредил рыбаков — это не стена».

Уехал. Молчит. Только луч в ночи.
Голубь-маячник в синеве — как лучи.

---

198. Голубь застрял в пылесборнике

«Я люблю пыль, — сказал, — и фильтры»,
Залез в пылесос — и застрял, как в мифры.
Мешок наполнился, а он в нём,
Клюёт мусор — и не в днём.

Остальные: «Ты где, ау?»
А он: «В пылесборнике, я в грязи,
Тут сор и волосы, а вы — пыль в фразе».

Мы ждём рассвета, а он как пылинка.
Голубь-пылевой в синеве — как тростинка.

---

199. Голубь ушёл в радиотехники

«Я купил паяльник, — сказал, — и осциллограф,
Буду чинить радио, я не в граф.
Мне не до писем, у меня частоты,
А вы пыль в синеве — вы как ноты».

Остальные: «А как же приёмники стаи?»
А он: «Я занят, у меня антенна,
Я настроил FM — это не стена».

Улетел. Молчит. Только эфир шуршит.
Голубь-радиотехник в синеве — как гранит.

---

200. Голубь застрял в воздушном шаре (вторая версия)

«Я хочу летать без крыльев, — сказал, — и корзиной»,
Залез в шар — и застрял, как в малине.
Газ горелку, а он в стропах,
Клюёт нейлон — и не в шагах.

Остальные: «Ты где, ау?»
А он: «В шаре, я в небесах,
Тут ветер и облака, а вы — пыль в словах».

Мы ждём рассвета, а он как монгольфьер.
Голубь-воздухоплаватель в синеве — как пример.
 200 стих00



1. Голубь ушёл в древний Египет строить пирамиду

«Я фараоном буду, — сказал, — и рабом,
Построю пирамиду из песка и с хвостом.
Мне не до писем, у меня блоки,
Тяжелые камни, не как носки».

Остальные голуби кричат из долины:
«А как же иероглифы нашей стаи?
Кто их нацарапает, не хромая?»

А он: «Я занят, у меня папирус,
Я пишу иероглиф: «Голубь — не трус».
Строит, пыхтит, а навстречу верблюд,
Говорит: «Ты чего? Это ж не уют».

А голубь в ответ: «Отойди, корабль пустыни,
Я строю на совесть, не в горькой полыни».
Сдвинул блок — и упал ему на хвост,
Верблюд заревел — и ушёл на погост.

А голубь сидит на вершине из щебня,
Клюёт известняк — и не в темени.
Остальные кричат: «Ты закончил? Пора!»
А он: «Нет, ещё мне нужна детвора.
Я поставлю сфинкса, но с голубиной башкой,
Чтоб все удивлялись: «Какой же он злой!»

И молчит. Ни письма, ни свитка.
Только песок и загадка.
Мы ждём рассвета, а он в пустыне —
Голубь-фараон в синеве, как в тине.


2. Голубь застрял в рыцарских доспехах

«Я стану рыцарем, — сказал, — и забрало,
Надену кольчугу — и мне не мало.
Мне не до писем, у меня меч,
Буду сражаться, а вам не сберечь».

Остальные голуби смотрят с дуба:
«А как же турниры нашей стаи?
Кто на копье поскачет, не зная?»

А он: «Я занят, у меня латы,
Я надел наплечники — это не вата».
Сел на коня (вернее, на козу),
Коза говорит: «Я тебя не везу,
Ты тяжёлый, как совесть, иди пешком,
А я лучше съем этот луг с молоком».

Голубь обиделся, слез с животины,
Пошёл воевать на картофель с корзиной.
Встретил дракона (огромного пылесоса),
Крикнул: «Сдавайся, железная оса!»

Пылесос загудел и втянул его шлем,
Голубь в трубе закричал: «Я совсем!
Вытащите меня, я сдаюсь,
Рыцарство — это не сахарный куст».

Вылез без лат, только перья торчат,
Остальные смеются: «Вот так ты палач!»
А он молчит. Ни письма, ни щита.
Только коза жуёт его лук у куста.
Мы ждём рассвета, а он на поляне —
Голубь-рыцарь в синеве, как в тумане.


3. Голубь уехал в космос на метле (как Гарри Поттер)

«Я купил метлу, — сказал, — и мантию-невидимку,
Полечу на Марс, открою калитку.
Мне не до писем, у меня заклинание,
«Левиосса!» — и я в тумане».

Остальные голуби: «А как же Хогвартс стаи?
Кто там будет учиться, не зная?»

А он: «Я занят, у меня снитч,
Я ловлю золотой мяч — это не кирпич».
Сел на метлу, взлетел — и в трубу,
Застрял в дымоходе, кричит: «Не люблю!»

Домовой вылез, спрашивает: «Ты кто?»
«Я голубь-волшебник, а ты — не пальто.
Помоги мне вылезти, дай палочку,
Я тебе покажу волшебную палочку».

Домовой плюнул и выдернул за хвост,
Голубь вылетел, но потерял почти весь свой рост.
Остальные: «Ну что, долетел до Марса?»
А он: «Долетался, теперь я как барса.
Метла сломалась, мантия в печке,
Я теперь простой, как ситцевая гречка».

И молчит. Ни заклинания, ни письма.
Только метла торчит из окна, как тюрьма.
Мы ждём рассвета, а он на трубе —
Голубь-волшебник в синеве, как в себе.


4. Голубь застрял в опере «Травиата»

«Я стану певцом, — сказал, — и тенором,
Спою арию голубям, не в позоре.
Мне не до писем, у меня оркестр,
Дирижёр машет — я не в днестре».

Остальные голуби из ложи:
«А как же хор стаи? Кто там поможет?»

А он: «Я занят, у меня высокое до,
Я беру ноту — и всем не везло».
Вышел на сцену, разинул клюв,
Издал звук — и оркестр замолк, как дуб.
Дирижёр упал со стула, скрипачка в обморок,
Зал закричал: «Это не Травиата, а гоморрок!»

Голубь обиделся, взлетел на люстру,
Сел на лампу — и стало грустно.
Люстра упала, стекло разбилось,
Голубь кричит: «Я не виноват, мне не мстилось!»

Вышел из театра, перья в пыли,
Остальные голуби: «Ты слышал? Не трави!»
А он молчит. Ни письма, ни ноты.
Только обломки и чьи-то работы.
Мы ждём рассвета, а он на заборе —
Голубь-певец в синеве, как в укоре.


5. Голубь уехал в библиотеку Булгакова

«Я стану мастером, — сказал, — и Маргаритой,
Напишу роман про голубей и бандита.
Мне не до писем, у меня рукопись,
Кот Бегемот мой помощник — не в пропись».

Остальные голуби: «А как же бал сатаны?
Кто там станцует с нами, не слышны?»

А он: «Я занят, у меня свеча,
Я пишу про Понтия Пилата, но это не с кем начать».
Сидит в читальном зале, клюёт пером,
Написал: «Голуби летели…» — и замер с умом.
Кот Бегемот подошёл: «Ты чего, брат?
Я тут рецензию написал, что ты небогат».

Голубь в ответ: «Отстань, я гений,
У меня в романе сто тысяч ступеней».
Кот схватил рукопись и съел без соли,
Голубь заплакал: «Ну и приколи!
Всё пропало, и Маргарита не пришла,
Только пыль и корка от стола».

Остальные кричат: «А как же продолжение?»
А он: «Нет больше романа, только забвение».
И молчит. Ни письма, ни страниц.
Только кот облизывается у старых гробниц.
Мы ждём рассвета, а он на стеллаже —
Голубь-писатель в синеве, как в пейзаже.


6. Голубь застрял в роботе-пылесосе

«Я буду роботом, — сказал, — и датчиком,
Буду чистить полы, я не в прачке.
Мне не до писем, у меня навигация,
Карта помещения — моя ассоциация».

Остальные голуби: «А как же искусственный интеллект стаи?
Кто там запрограммирует нас, не зная?»

А он: «Я занят, у меня лидар,
Я объезжаю стулья — это не удар».
Залез в пылесос, нажал на кнопку «Пуск»,
Пылесос поехал — и врезался в люк.
Голубь внутри: «Куда мы, шайтан?
Останови, я не знаю, где тут фонтан!»

А пылесос не слушается, едет по ковру,
Собирает крошки и голубиную икру.
Выехал на улицу, врезался в сугроб,
Голубь кричит: «Я замерз, как микроб!»

Остальные голуби бегут за ним следом,
Кричат: «Остановись, это не ведом!»
Пылесос заглох, голубь вылез наружу,
Сел на крыльцо, говорит: «Я не в луже.
Больше не буду роботом, дайте мне хлеба,
Лучше я буду простым голубем с неба».

И молчит. Ни программы, ни кода.
Только пылесос ржавеет у входа.
Мы ждём рассвета, а он на ступеньке —
Голубь-робот в синеве, как на сцене.


7. Голубь ушёл в нейросети

«Я купил видеокарту, — сказал, — и датасет,
Буду обучать GPT писать сонет.
Мне не до писем, у меня трансформер,
А вы пыль в синеве — вы как формер».

Остальные голуби: «А как же нейроны стаи?
Кто их обучит, не хромая?»

А он: «Я занят, у меня бэкпроп,
Я скормил нейросети пятьсот копий «Евгения Онегина» — и пошло в галоп».
Загрузил изображения голубиных хвостов,
Нейросеть выдала: «Это котов.
Вы ошиблись, голубь, идите лесом,
Я обучена на котах с бигудями и с кренделем».

Голубь обиделся, переобучил сеть,
Заставил её голубиную песню петь.
Нейросеть завыла: «Курлык-курлык,
Я не птица, я текстовик,
Отвяжись, пернатый, я устала,
У меня перегрев, и я упала».

Всё зависло, экран погас,
Голубь сидит и смотрит на нас.
«Ну вот, — говорит, — я создал ИИ,
А он оказался глупее лапши.
Ладно, пойду я лучше на крышу,
Там голуби старые меня услышат».

И молчит. Ни письма, ни датасета.
Только видеокарта греет кого-то летом.
Мы ждём рассвета, а он на антенне —
Голубь-айтишник в синеве, как в плене.

---

8. Голубь застрял в подводной лодке «Наутилус»

«Я стану капитаном, — сказал, — и перископом,
Буду плавать с рыбами, я не в потопе.
Мне не до писем, у меня торпеды,
А вы пыль в синеве — вы как веды».

Остальные голуби с пирса:
«А как же глубина стаи?
Кто там нырнёт, не считая?»

А он: «Я занят, у меня штурвал,
Я нажал на красную кнопку — и в бункер упал».
Опустился на дно, кит подплыл,
Спрашивает: «Ты кто? Ты не был в моей силе?»

Голубь в ответ: «Я подводный разведчик,
Ищу Атлантиду и золотой обруч».
Кит засмеялся: «Атлантида — это миф,
А ты просто пернатый, который застыл на риф».

Но голубь не слушал, полез в иллюминатор,
Застрял головой — и стал гладиатор.
Рыбы смеются, осьминог в трубу,
Голубь кричит: «Я сейчас разрублю!»

Кит дунул — и лодка всплыла как пробка,
Голубь вылетел, держась за коробку.
«Ну его нафиг, этот океан,
Лучше я буду летать без обман».

И молчит. Ни письма, ни карты.
Только Наутилус ржавеет на варте.
Мы ждём рассвета, а он на причале —
Голубь-подводник в синеве, как в печали.

---

9. Голубь уехал в театр теней (вторая версия, длинная)

«Я стану тенью, — сказал, — и проектором,
Буду показывать фильмы, я не в объекторе.
Мне не до писем, у меня экран,
А вы пыль в синеве — вы как туман».

Остальные голуби из партера:
«А как же свет стаи? Кто там поверит?»

А он: «Я занят, у меня фонарик,
Я на стене нарисовал голубика — и стало страх».
Залез за ширму, сложил крылья в клюв,
Изобразил зайца — и зрители вдруг
Закричали: «Это не заяц, а тыква,
Уберите эту птицу, она нам как ликва!»

Голубь обиделся, сделал волка,
Тень получилась — коза на приколке.
Дети заплакали, взрослые в крик,
Директор театра: «Вон, голубик!
Ты нам сорвал два вечерних спектакля,
Уходи, пока не дали в такт ля».

Голубь вышел, повесил клюв,
Сел на карниз, тихонько вздохнул:
«Ну почему я не тень, а просто еда,
Для комаров и для ветра? Беда».

И молчит. Ни письма, ни премьеры.
Только на стене от него силуэты.
Мы ждём рассвета, а он на карнизе —
Голубь-театрал в синеве, как в сюрпризе.

---

10. Голубь застрял в часовой мастерской

«Я люблю механизмы, — сказал, — и пружины,
Буду чинить хронометры, я не в кувшине.
Мне не до писем, у меня шестерёнки,
А вы пыль в синеве — вы как плёнки».

Остальные голуби: «А как же время стаи?
Кто его переведёт, не хромая?»

А он: «Я занят, у меня лупа,
Я разобрал куранты — и там не крупа».
Залез в часовой механизм, головой в редуктор,
Стрелки пошли в обратку — и всё в кондуктор.
Маятник стукнул его по затылку,
Голубь кричит: «Я попал в ловушку, в бутылку!»

Время пошло назад: сначала вечер, потом утро,
Потом ночь, потом снова утро, мутно.
Голубь стареет, молодеет, опять старик,
Он уже не голубь, а просто звук и миг.

Остальные голуби смотрят с часовни:
«Остановите, вы же не в совне!»
Голубь выпал из механизма, весь седой,
Клюнул циферблат и сказал: «Постой,
Я больше не буду время крутить,
Лучше буду песни на крыше бубнить».

И молчит. Ни письма, ни минуты.
Только часы отбивают: «Пусто, пусто».
Мы ждём рассвета, а он на башне —
Голубь-часовщик в синеве, как в басне.

---

11. Голубь уехал в вулкан

«Я стану лавой, — сказал, — и пеплом,
Буду извергаться, я не в щеплом.
Мне не до писем, у меня магма,
А вы пыль в синеве — вы как вакуум».

Остальные голуби: «А как же жара стаи?
Кто там сгорит, не считая?»

А он: «Я занят, у меня кратер,
Я прыгнул в жерло — и стал театр».
Залез в вулкан, а там кипит расплав,
Голубь кричит: «Я горячий, как нрав!»

Лава бурлит, он перья прижал,
Стал похож на остывший металл.
Вулкан чихнул — и голубь взлетел,
Высоко, высоко, до самых до пчел.

Упал на сугроб, задымился снег,
Голубь остыл, сказал: «Я не человек,
Но эксперимент удался на славу,
Я теперь живучий, как старая слава».

Остальные кричат: «А как же перья?»
А он: «Перья сгорели, но я не в замерье.
Отрастут новые, серые,
Я теперь голубь-феникс, не в теории».

И молчит. Ни письма, ни пепла.
Только кратер дымится, как репа.
Мы ждём рассвета, а он на вулкане —
Голубь-лавовый в синеве, как в султане.

---

12. Голубь застрял в книге рекордов Гиннесса

«Я хочу рекорд, — сказал, — и сертификат,
Буду самым длинным клювом, я не в ат.
Мне не до писем, у меня секундомер,
А вы пыль в синеве — вы как омер».

Остальные голуби: «А как же рекорды стаи?
Кто их побьёт, не считая?»

А он: «Я занят, у меня судья,
Я вытянул клюв — и стал как шмея».
Пришли эксперты, замерили длину,
Сказали: «Семь метров, но это не в спину,
Это ненормально, вы, голубь, мутант,
Мы отказываем в рекорде, вы не в талант».

Голубь обиделся, спрятал клюв,
Сел в уголок, тихонько вздохнув:
«Я тогда побью рекорд по молчанию,
Буду сидеть тихо, без колебания».

Просидел три дня, не пикнул, не съел,
Эксперты вернулись: «Он не хотел,
Мы даём ему рекорд «Самая тихая птица»,
Но он не ответил — и мы в страхе, как ситцы».

А голубь молчит. Ни письма, ни звука.
Он теперь рекордсмен, но для нас это скука.
Мы ждём рассвета, а он в книге где-то —
Голубь-гиннесс в синеве, как монета.

---

13. Голубь уехал в цирк на львов (вторая версия, длинная)

«Я выйду на арену, — сказал, — с плетью,
Буду укрощать львов, я не в сплетне.
Мне не до писем, у меня стул,
А вы пыль в синеве — вы как пул».

Остальные голуби с галёрки:
«А как же клетки стаи? Кто там без зорьки?»

А он: «Я занят, у меня хлыст,
Я вошёл в клетку — и лев заблистал, как лист».
Лев рыкнул: «Ты кто такой, птица?
Я тебя съем, это не в игру биться».

Голубь в ответ: «Я дрессировщик,
Сядь, ложись, голос!» — но лев был похитрей, чем кувшин.
Лев махнул лапой, голубь отлетел,
Упал в опилки и весь онемел.

Публика ахнула, клоун подбежал,
«Жив?» — «Да вроде, — голубь сказал, —
Я не рассчитал силы, лев — это мощно,
Лучше я буду дрессировать кошек, но это не срочно».

Лев облизался, съел его хлыст,
Голубь взлетел, крикнул: «Я не артист!»
Сел на купол, отряхнул перья,
«Всё, ухожу в поп-эстраду, без зверья».

И молчит. Ни письма, ни манежа.
Только лев рычит, и ему не до нежа.
Мы ждём рассвета, а он на куполе —
Голубь-дрессировщик в синеве, как в ступоре.

---

14. Голубь застрял в торнадо

«Я люблю ветер, — сказал, — и воронку,
Закручусь в торнадо, я не в сторонку.
Мне не до писем, у меня скорость,
А вы пыль в синеве — вы как горость».

Остальные голуби: «А как же ураган стаи?
Кто там кружится, не считая?»

А он: «Я занят, у меня центрифуга,
Я влез в торнадо — и стало мне туго».
Ветер подхватил его, закружил,
Голубь кричит: «Я не тужил!
Выпустите, меня укачало,
Я не птица, я просто начало».

Торнадо выбросило его на сосну,
Голубь висит, как на сносу.
Ёжик снизу кричит: «Слезай,
А то я уколю, прощай!»

Голубь слез, пошатываясь, сел на пенёк,
«Больше не буду, — сказал, — как тенёк.
Ветер — это сила, но не для пернатых,
Я лучше уйду в вокалисты, но это не в ватах».

И молчит. Ни письма, ни скорости.
Только ветер свистит в его совести.
Мы ждём рассвета, а он на сосне —
Голубь-торнадовый в синеве, как в огне.

---

15. Голубь уехал в музей восковых фигур

«Я стану воском, — сказал, — и манекеном,
Буду стоять в витрине, я не в плену.
Мне не до писем, у меня поза,
А вы пыль в синеве — вы как роза».

Остальные голуби: «А как же экспонаты стаи?
Кто их воском обольёт, не считая?»

А он: «Я занят, у меня форма,
Я залился в воск — и стал тёплым, как норма».
Пришли туристы, смотрят на него,
«Ой, какой реалистичный! Это не мертво?»

Голубь замер, не дышит, не клюёт,
Мальчик его тронул — и отпадает живот.
Воск треснул, голубь выпал наружу,
Крикнул: «Я жив!» — и все в испуге в луже.

Экскурсовод: «Уберите эту птицу,
Она портит экспозицию и наши лица».
Голубь обиделся, вышел вон,
Сел на ступеньки, грустен, как сон.

«Всё, не хочу быть восковым,
Лучше я буду простым и здоровым.
Перья, навоз, червячки и рассвет,
Вот это настоящее, воска в нём нет».

И молчит. Ни письма, ни парафина.
Только от него в музее вощина.
Мы ждём рассвета, а он на ступеньках —
Голубь-восковой в синеве, как на сенях.

---

16. Голубь застрял в игровой консоли

«Я хочу в Fortnite, — сказал, — и в Minecraft,
Буду строить из кубиков, я не в лайфхак.
Мне не до писем, у меня геймпад,
А вы пыль в синеве — вы как сад».

Остальные голуби: «А как же консоль стаи?
Кто там на кнопки жмёт, не считая?»

А он: «Я занят, у меня текстуры,
Я залез в приставку — и сгорели шнуры».
Экран моргнул, голубь внутри,
Бегает по пикселям, ищет зари.
Виртуальный голубь, без перьев, из точек,
Сражается с драконом, но это не про почки.

Вышел на уровень «Крыши и трубы»,
Встретил скелета — и замер от скуки.
Скелет говорит: «Ты не из игры,
Уходи, а то выброшу из дыры».

Голубь нажал «Alt+F4»,
Консоль выключилась — и он в углу, как тахта.
Остальные: «Ну что, наигрался?»
А он: «Да, я в играх обкакался.
Всё это фальшивка, нет там зерна,
Лучше я буду клевать с окна».

И молчит. Ни письма, ни битвы.
Только джойстик сломан, без молитвы.
Мы ждём рассвета, а он в розетке —
Голубь-геймер в синеве, как в таблетке.

---

17. Голубь уехал в Антарктиду (вторая версия, длинная)

«Я стану пингвином, — сказал, — и льдиной,
Буду ловить криля, я не в длиной.
Мне не до писем, у меня айсберг,
А вы пыль в синеве — вы как райсберг».

Остальные голуби: «А как же юг стаи?
Кто там замёрзнет, не считая?»

А он: «Я занят, у меня торос,
Я прыгнул в сугроб — и стал белый, как морос».
Пингвины его приняли за своего,
Дали рыбку, но голубь не понял ничего.
«Я не ем рыбу, — сказал, — я хлеб,
Где у вас булочная?» — «Нет, мы не в небе».

Голубь замёрз, перья в сосульках,
Ходит по льду, как по стульях.
Пингвины смеются: «Ты странный, брат,
У нас минус 60, а ты не рад».

Голубь решил погреться в вулкане (подлёдном),
Залез в гейзер — и стало холодным.
Вылетел паром, облепленный льдом,
Сел на айсберг и сказал: «Я потом
Вернусь, когда климат потеплеет,
А сейчас меня грелка не согреет».

И молчит. Ни письма, ни криля.
Только пингвин ему дал ласту, как бы для тыла.
Мы ждём рассвета, а он на полюсе —
Голубь-антарктический в синеве, как в полисе.

---

18. Голубь застрял в опере (вторая версия, про «Валькирию»)

«Я стану Вагнером, — сказал, — и шлемом с рогами,
Буду скакать по сцене, я не с врагами.
Мне не до писем, у меня валькирия,
А вы пыль в синеве — вы как империя».

Остальные голуби из оркестровой ямы:
«А как же вагнеризм стаи? Кто там без срама?»

А он: «Я занят, у меня копьё,
Я надел крылья (чужие) — и пошёл в жильё».
Выбежал на сцену, запел: «Хой-то-хой!»
Оркестр сбился, дирижёр — в запой.
Сопрано закричала, тенор упал,
Голубь в восторге: «Я всех перержал!»

Режиссёр кричит: «Это не в партитуре,
Уберите птицу, она в авантюре!»
Голубь не слушал, скакал по декорациям,
Сломал замок, пробил ограждения.

Занавес рухнул, публика в крик,
Голубь взлетел и сказал: «Я привык
К славе! Я гений! Я Рихард Вагнер,
Но только с перьями, без бумаги и нагло».

И улетел, оставив шлем.
Остальные голуби: «Ты чем сожжён?»
А он молчит. Ни письма, ни гаммы.
Только обломки от «Валькирии» дамы.
Мы ждём рассвета, а он в люстре —
Голубь-вагнеровский в синеве, как в пустыре.

---

19. Голубь уехал в будущее (машина времени, вторая версия, длинная)

«Я купил деЛориан, — сказал, — и конденсатор потока,
Полечу в 3000 год, я не в пороке.
Мне не до писем, у меня плата,
А вы пыль в синеве — вы как трата».

Остальные голуби: «А как же будущее стаи?
Кто там нас встретит, не считая?»

А он: «Я занят, у меня варп-привод,
Я разогнался до 88 — и ушёл в отвод».
Прилетел в будущее, а там голуби-роботы,
Клювы из титана, перья из комбинезонов.
Говорят: «Ты органик, из прошлого,
У нас запрещено, здесь воздух без дрожи».

Голубь испугался: «А где хлеб и вода?»
Роботы: «У нас только смазка и провода.
Ты не подходишь, уходи отсюда,
А то отправим в переработку, будет худо».

Голубь нажал кнопку «Назад»,
Машина чихнула — и он в гараже, как тетрадь.
Вылез, отряхнулся: «Ну и будущее,
Там даже червяк не пахнет будущим!
Ладно, останусь в своём веке,
Тут голуби как люди, не в аптеке».

И молчит. Ни письма, ни футурошока.
Только машина времени ржавеет у тока.
Мы ждём рассвета, а он на заднем дворе —
Голубь-путешественник в синеве, как в коре.

---

20. Голубь застрял в яйце (философское)

«Я не вылуплюсь, — сказал, — и останусь в скорлупе,
Буду думать о вечном, я не в толпе.
Мне не до писем, у меня эмбрион,
А вы пыль в синеве — вы как закон».

Остальные голуби: «А как же вылупление стаи?
Кто там проклюнется, не считая?»

А он: «Я занят, у меня желток,
Я сижу в себе, я не в пророк».
Скорлупа тверда, снаружи голуби стучат,
«Выходи, ты уже взрослый, не малыш, не глуп, не богат».

А он изнутри: «Я не хочу, там больно,
Там холод, там люди, там ветер прикольный?
Нет уж, останусь здесь, в тепле,
Буду существовать в своей зле».

Так и сидит до сих пор, в яйце,
Только скорлупа треснула на лице.
Виден клюв, и один глаз моргает,
Остальные голуби вздыхают:
«Вот философ, ни туда ни сюда,
Пыль в синеве, как вода».

И молчит. Ни письма, ни вылупа.
Только яйцо лежит, как торба.
Мы ждём рассвета, а он в скорлупе —
Голубь-невылупленный в синеве, как в тюрьме.

---



21. Голубь ушёл в стеклодувы (вторая версия, длинная)

«Я купил горелку, — сказал, — и стеклянную трубку,
Буду выдувать шары, я не в шубку.
Мне не до писем, у меня песок,
А вы пыль в синеве — вы как лесок».

Остальные голуби с крыши соседней:
«А как же витражи стаи? Кто там безмедней?»

А он: «Я занят, у меня температура,
Я разогрел стекло — и оно как скульптура».
Залез в мастерскую, сел на верстак,
Выдул шар — и получился дурак.
Шар не круглый, а квадратный, с клювом,
Мастер сказал: «Это брак, не в кривом».

Голубь обиделся, дует сильней,
Стекло потекло — и прилипло к лапкам скорей.
Застыл, не оторвать, ходит как в колодках,
Стучит по полу, и все в переходах.

Клиенты смеются: «Это статуя,
Голубь в стекле, как в пальто из летучего».
Голубь кричит: «Я современный художник,
Вы не понимаете, это не ложь, а грызня».

Остальные голуби: «Сними стекло,
Лети к нам, а то станет тяжело».
А он: «Нет, я теперь арт-объект,
Продавайте билеты, я — концепт».
Просидел в стекле неделю, потом
Лапы оттаяли, он улетел с трудом.

И молчит. Ни письма, ни шаров.
Только стеклянные перья на столах, как засов.
Мы ждём рассвета, а он на заводе —
Голубь-стеклодув в синеве, как в заводе.


22. Голубь застрял в шахматном турнире

«Я стану гроссмейстером, — сказал, — и ферзём,
Буду рубить фигуры, я не в зле.
Мне не до писем, у меня доска,
А вы пыль в синеве — вы как тоска».

Остальные голуби из зрительного зала:
«А как же дебют стаи? Кто там без жала?»

А он: «Я занят, у меня цейтнот,
Я сделал ход пешкой — и попал в капкан, в компот».
Сесть за доску, клювом двигает коня,
Соперник — робот, смеётся: «Ты догоняй».

Голубь поставил мат в три хода,
Робот завис и сказал: «Природа,
Ты победила, я отключаюсь,
Уходи, пернатый, и не зарекайся».

Но голубь не ушёл, сыграл ещё партию,
С роботом-два, с роботом-три, как на ярмарке.
Всех обыграл, стал чемпионом,
Но клюв стёр в кровь о шахматный слон.

Остальные кричат: «Ну ты силён!»
А он: «Теперь я устал, как кремень.
Шахматы — это не хлеб и не зёрна,
Я лучше пойду на чердак, там просторно».

И молчит. Ни письма, ни Эло.
Только роботы плачут, им не весело.
Мы ждём рассвета, а он на турнире —
Голубь-шахматист в синеве, как в пунктире.


23. Голубь уехал в пиццерию

«Я буду пиццайоло, — сказал, — и тестом,
Буду лепить маццареллу, я не в месте.
Мне не до писем, у меня печь,
А вы пыль в синеве — вы как речь».

Остальные голуби с логотипа:
«А как же доставка стаи? Кто там без штиба?»

А он: «Я занят, у меня соус,
Я намазал пиццу — и получился автобус».
Залез в печь, хотел проверить нагрев,
А дверца захлопнулась, он в огне, как посев.
Вылетел черным, как уголь, без перьев,
Пахнет дымом и чесноком, как в дверях.

Клиенты: «Это новая пицца «Черный голубь»?
Съедобно?» — «Не знаю, дайте мне трубку».
Голубь чихнул, и посыпалась зола,
Пицца готова, но есть её никто не смогла.

Остальные голуби: «Вернись в стаю,
Мы червяков дадим, не умирай, я не знаю».
А он: «Нет, я теперь бренд,
Пицца «Голубь» — это шлейф и респект».

И молчит. Ни письма, ни доставки.
Только запах пиццы и голубиные тряпки.
Мы ждём рассвета, а он на кухне —
Голубь-пиццайоло в синеве, как в сукне.


24. Голубь застрял в балете «Лебединое озеро»

«Я стану лебедем, — сказал, — и пачкой,
Буду танцевать фуэте, я не в драчке.
Мне не до писем, у меня пуанты,
А вы пыль в синеве — вы как банты».

Остальные голуби из партера:
«А как же грация стаи? Кто там без веры?»

А он: «Я занят, у меня плие,
Я вышел на сцену — и порвал кулисы все».
Танцует, крыльями машет, кряхтит,
Прима-балерина визжит: «Иди в быт!
Ты не лебедь, ты голубь, у тебя не та стать,
Уходи, пока я не вызвала рать!»

Голубь обиделся, прыгнул на пальцы,
Встал на цыпочки — и сломал ей балетный зал, и станцы.
Озеро на сцене — настоящая вода,
Он плюхнулся в него, и кричит: «Ерунда!»

Плывёт, как топор, тонет, перья намокли,
Спасатели в шоке, все в локти и мокли.
Вытащили, откачали, он чихнул:
«Больше не буду, я передумал, как дуб».

И молчит. Ни письма, ни па-де-де.
Только лебеди плачут, и балерины в огне.
Мы ждём рассвета, а он в гримёрке —
Голубь-танцор в синеве, как на тёрке.


25. Голубь уехал в космос на ракете (третья версия)

«Я построил ракету, — сказал, — из картона и скотча,
Полечу к Альфа Центавра, я не в поче.
Мне не до писем, у меня иллюминатор,
А вы пыль в синеве — вы как трафатор».

Остальные голуби с антенны:
«А как же орбита стаи? Кто там без смены?»

А он: «Я занят, у меня люк,
Я нажал на красную кнопку — и вон из рук».
Ракета взлетела, задымилась, упала на соседний двор,
Голубь вылез: «Это не мотор,
А двигатель от пылесоса, я ошибся,
Ладно, полечу на метле, как в детстве привиделось».

Сел на метлу, взлетел до трубы,
Застрял в саже, потерял свои сны, как избы.
Вылез черный, как ангел,
«Всё, космос отменяется, я не в ранге».

Остальные голуби смеются: «Домосед!»
А он: «Да, я домашний, мне нужен обед.
Космос — это скука и вакуум,
Лучше я буду клевать гравий на тратуарах».

И молчит. Ни письма, ни спутника.
Только метла торчит из помойки, как спутник.
Мы ждём рассвета, а он на заборе —
Голубь-космонавт-неудачник в синеве, как в укоре.


26. Голубь застрял в театре кукол (вторая версия)

«Я стану кукловодом, — сказал, — и ниткой,
Буду водить Буратино, я не в пыткой.
Мне не до писем, у меня ширма,
А вы пыль в синеве — вы как фирма».

Остальные голуби с галёрки:
«А как же кукольный бал стаи? Кто там без тёрки?»

А он: «Я занят, у меня марионетка,
Я дёрнул за нитку — и упала калитка».
Кукла заговорила его голосом,
Дети засмеялись: «Это не сок, а компот с осом».

Голубь запутался в нитках, повис вверх ногами,
Кукла упала на него, и они вместе с ногами.
Зрители в шоке, режиссёр орёт:
«Кто выпустил птицу? Она сорвёт полёт!»

Голубь вырвался, нитки оборвал,
Сел на софит, отдышался и сказал:
«Я больше не кукольник, это сложно,
Лучше я буду просто жить, без тревожной».

И молчит. Ни письма, ни марионетки.
Только кукла лежит с перебитой копейки.
Мы ждём рассвета, а он на софите —
Голубь-кукольник в синеве, как в сифите.


27. Голубь уехал на стройку небоскрёба

«Я стану крановщиком, — сказал, — и бетоном,
Буду поднимать блоки, я не в загоне.
Мне не до писем, у меня лебёдка,
А вы пыль в синеве — вы как подлодка».

Остальные голуби с недостроя:
«А как же высота стаи? Кто там без строя?»

А он: «Я занят, у меня стрела,
Я поднял плиту — и она упала, как игла».
Залез на кран, нажал на рычаг,
Кран заскрипел, и голубь — как маяк.
Стрела повернулась, ударила его,
Он полетел вниз, но схватился за ведро.

Ведро с раствором, он в нём как в ванне,
Бетон застыл, он в нём как в нирване.
Рабочие снизу: «Это памятник?»
А голубь: «Я живой, выньте меня из скандала!»

Выковыряли, отмыли растворителем,
Он сидит, мокрый, и думает о жителе.
«Всё, не хочу на стройку, я в отставке,
Лучше буду сидеть на помойке, как в лавке».

И молчит. Ни письма, ни крана.
Только бетонная крошка в клюве, как рана.
Мы ждём рассвета, а он на арматуре —
Голубь-строитель в синеве, как в культуре.


28. Голубь застрял в фотоаппарате

«Я хочу снимать, — сказал, — и объективом,
Буду ловить моменты, я не в подрыве.
Мне не до писем, у меня вспышка,
А вы пыль в синеве — вы как мышка».

Остальные голуби из видоискателя:
«А как же кадр стаи? Кто там без дателя?»

А он: «Я занят, у меня диафрагма,
Я нажал на спуск — и получилась гамма».
Залез в камеру, устроился на матрице,
Фотограф щёлкнул — и голубь в гостинице.
На снимке — не голубь, а пятно,
Клиент: «Это брак, верните бабло».

Голубь вылез, клювом настроил фокус,
Сфотографировал кота — и вышел как фокус.
Кот получился квадратным и синим,
Фотограф в шоке: «Это не в Риме».

Голубь обиделся: «Я авангардист,
Вы не понимаете, вы просто лист».
И улетел, оставив камеру,
Остальные голуби: «Ты без манеры!»

А он молчит. Ни письма, ни снимка.
Только фотоплёнка с его перьями, как трынка.
Мы ждём рассвета, а он в фотоателье —
Голубь-фотограф в синеве, как в келье.


29. Голубь уехал в лабораторию

«Я стану учёным, — сказал, — и пробиркой,
Буду смешивать кислоты, я не в твирке.
Мне не до писем, у меня реторта,
А вы пыль в синеве — вы как фторта».

Остальные голуби из штатива:
«А как же наука стаи? Кто там без взрыва?»

А он: «Я занят, у меня мензурка,
Я налил натрий — и рвануло как шутка».
Лаборатория взлетела на воздух,
Голубь вылетел, весь в кислотных разводах.
Пахнет хлором, перья зелёные,
Смотрители бегут: «Мы не влюблённые!»

Он чихнул — и образовался дым,
Запахло яйцами, всё как в былом.
Профессор: «Это открытие! Новый элемент — голубий!»
Голубь: «Я не элемент, я живу в луже».

Остальные голуби: «Ну ты даёшь,
Взорвал лабораторию, а теперь не пьёшь».
А он: «Я теперь академик,
Но без перьев и без практики».

И молчит. Ни письма, ни диплома.
Только обломки колб, как солома.
Мы ждём рассвета, а он в руинах —
Голубь-химик в синеве, как в былинах.


30. Голубь застрял в церкви

«Я стану ангелом, — сказал, — и крылом,
Буду сидеть на куполе, я не в злом.
Мне не до писем, у меня нимб,
А вы пыль в синеве — вы как гриб».

Остальные голуби с колокольни:
«А как же святость стаи? Кто там без мольни?»

А он: «Я занят, у меня хор,
Я запел «Аллилуйя» — и расколол забор».
Залез на алтарь, наступил на свечку,
Загорелась ряса, он как в аптечке.
Поп закричал: «Свят, свят, изгоняю!
Кропило, ладан, я не играю!»

Голубь взлетел, сбил подсвечник,
Собрался дым, он как предтеча.
Прихожане в панике, бабки крестятся,
А он на люстре, и ему не веселится.

Потом вылетел в окно, сел на крест,
«Всё, я не ангел, я просто арест.
Церковь — это красиво, но скучно,
Лучше я на помойке, там уютно».

И молчит. Ни письма, ни ладана.
Только копоть на перьях, как рана.
Мы ждём рассвета, а он на погосте —
Голубь-ангел в синеве, как в гостях.


31. Голубь уехал в кино на съёмки боевика

«Я стану каскадёром, — сказал, — и трюкачом,
Буду прыгать с крыш, я не с мячом.
Мне не до писем, у меня страховка,
А вы пыль в синеве — вы как тряпка».

Остальные голуби со штатива:
«А как же дублёр стаи? Кто там без взрыва?»

А он: «Я занят, у меня режиссёр,
Он сказал: «Прыгай вниз, это не позор».
Голубь прыгнул с десятого этажа,
Но парашют не раскрылся — он как в пляже.
Упал в батут, отскочил, живой,
Режиссёр: «Дубль второй, давай с горой!»

Голубь: «Нет, я устал, я не акробат,
Я простой голубь, я не в сенат».
Остальные голуби смеются: «Трус!»
А он: «Да, я трус, но я живой, как арбуз».

И улетел со съёмочной площадки,
Оставив режиссёру две пряжки.
И молчит. Ни письма, ни боевика.
Только каска упала в клубнику.
Мы ждём рассвета, а он на вышке —
Голубь-каскадёр в синеве, как в крышке.


32. Голубь застрял в музее современного искусства

«Я стану экспонатом, — сказал, — и инсталляцией,
Буду висеть на стене, я не в станцией.
Мне не до писем, у меня концепт,
А вы пыль в синеве — вы как десерт».

Остальные голуби из пластика:
«А как же перформанс стаи? Кто там без фрастика?»

А он: «Я занят, у меня куратор,
Он прибил меня к стене — и я стал, как фактор».
Посетители ходят, смотрят,
«Это про страдания? Про голубиные морды?»

Голубь молчит, не двигается,
Охранник ткнул — он икается.
Критик: «Гениально! Символ свободы в клетке!»
Голубь: «Я не символ, я сижу в копеечной сетке».

Через три дня он устал висеть,
Сорвался, упал и сказал: «Ответь,
Зачем я вам? Я просто птица,
А вы вешаете меня, как таблицу».

И улетел, оставив гвоздь в стене.
Куратор: «Это перформанс «Уход» вдвойне».
А голубь молчит. Ни письма, ни критики.
Только дыра от клюва на фреске, как нитки.
Мы ждём рассвета, а он в музее —
Голубь-авангард в синеве, как в лакее.


33. Голубь уехал в банк грабителем

«Я надену маску, — сказал, — и пистолет,
Буду брать заложников, я не в ответ.
Мне не до писем, у меня мешок,
А вы пыль в синеве — вы как снежок».

Остальные голуби с крыши банка:
«А как же ограбление стаи? Кто там без танка?»

А он: «Я занят, у меня план,
Я влетел в отделение — и охранник, как на аркане».
Кричит: «Всем лечь, это налёт!»
Кассирша: «Голубь? Вы в своём ли, господин полёт?»

Голубь тычет клювом в пистолет (игрушечный),
Все смеются, он красный, как кушечка.
Потом приехала полиция, сняла его с люстры,
Он в отделении: «Я пошутил, это без дуры».

Ему дали условный срок,
Он вернулся в стаю, и все «скок-поскок».
«Всё, не буду грабить, это не моё,
Лучше буду воровать крошки — и всё, как в быльё».

И молчит. Ни письма, ни добычи.
Только фоторобот на столбе, как кавычки.
Мы ждём рассвета, а он на проводах —
Голубь-грабитель в синеве, как в следах.


34. Голубь застрял в кулинарном шоу

«Я стану шеф-поваром, — сказал, — и колпаком,
Буду готовить голубей, я не в раком.
Мне не до писем, у меня нож,
А вы пыль в синеве — вы как дрожь».

Остальные голуби с телевизора:
«А как же рецепты стаи? Кто там без сора?»

А он: «Я занят, у меня мишлен,
Я сделал суп из пера — и жюри в истерике, в плен».
Ведущий: «Что это?» — «Это концепт,
Съедобная пыль в синеве, и это не сект».

Жюри пробует — у одного рвота,
У другого — икота, у третьего — охота.
Голубь обиделся: «Вы филистеры,
Я гений кулинарии, а вы — как мистеры».

Улетел с шоу, разбил кастрюлю,
Остальные голуби: «Ты в арт-стиле, в слюне».
А он молчит. Ни письма, ни рецепта.
Только запах гари от его концепта.
Мы ждём рассвета, а он на кухне —
Голубь-повар в синеве, как в туфле.


35. Голубь уехал на северный полюс (вторая версия, длинная)

«Я стану белым медведем, — сказал, — и льдиной,
Буду ловить тюленей, я не в длиной.
Мне не до писем, у меня шуба,
А вы пыль в синеве — вы как губа».

Остальные голуби с ледокола:
«А как же вьюга стаи? Кто там без дола?»

А он: «Я занят, у меня нарты,
Я запряг собак — и они меня съели, как старты».
Вылез из пасти, весь в слюне,
Собаки чихнули: «Ты не при луне».

Пошёл пешком, замёрз клюв, отвалился,
Приклеил снегом — и он пригодился.
Встретил пингвина (заблудшего),
Пингвин: «Ты откуда?» — «Из России, не грустно».

Пингвин дал рыбы, голубь не ест,
«Я хлеба хочу, а ты тут как крест».
Пингвин обиделся, ушёл в торос,
Голубь остался, замёрз, подрос.

Прилетела полярная сова,
«Ты зачем тут?» — «Я ищу слова,
Чтобы написать про холод и тьму,
Но замёрз и ничего не пойму».

Сова улетела, голубь сидит,
На языке сосулька звенит.
Потом пришёл теплоход, его подобрал,
Он оттаял и сказал: «Я устал».

И молчит. Ни письма, ни льдины.
Только следы на снегу, как в ульине.
Мы ждём рассвета, а он на причале —
Голубь-полярник в синеве, как в печали.


36. Голубь застрял в эскалаторе (вторая версия)

«Я люблю движение, — сказал, — и ступеньки,
Буду кататься в метро, я не в коленке.
Мне не до писем, у меня поручень,
А вы пыль в синеве — вы как коршун».

Остальные голуби из перехода:
«А как же вестибюль стаи? Кто там без дохода?»

А он: «Я занят, у меня жетон,
Я прыгнул на эскалатор — и застрял, как батон».
Поручень затянул его лапу,
Он повис вниз головой, как на лапу.
Люди визжат: «Это террорист!»
А он: «Я не террорист, я голубист».

Служба спасения сняла его через час,
Он весь в масле, и ему не до фраз.
«Всё, — говорит, — не буду в метро,
Лучше пешком, там сухо и тепло».

И улетел наверх, на эскалатор в обратку,
Остальные голуби: «Ты не в тетрадку?»
А он молчит. Ни письма, ни щётки.
Только масло на перьях, как водки.
Мы ждём рассвета, а он на турникете —
Голубь-эскалаторный в синеве, как в пакете.


37. Голубь уехал в джунгли

«Я стану обезьяной, — сказал, — и лианой,
Буду прыгать по веткам, я не в обмане.
Мне не до писем, у меня банан,
А вы пыль в синеве — вы как капкан».

Остальные голуби из саванны:
«А как же тропики стаи? Кто там без манны?»

А он: «Я занят, у меня хвост (привязал),
Я залез на пальму — и упал, как мост».
Ударился головой о кокос,
Из кокоса масло, он как поднос.
Обезьяны смеются, кидают в него скорлупой,
Он кричит: «Я не ваш, я не скупой!»

Пришёл тигр, посмотрел: «Обед?»
Голубь: «Нет, я не обед, я ваш бред».
Тигр лизнул его, и перья отпали,
Голубь остался голым, как в бане, в финале.

Вылетел на поляну, весь лысый,
Попугаи смеются: «Ты как крыса».
Он обиделся, сел на муравейник,
Муравьи укусили — он как семейник.

Потом вернулся в город, весь в шишках,
Остальные голуби: «Ты в книжках?»
А он молчит. Ни письма, ни лианы.
Только шрамы от джунглей, как страна.
Мы ждём рассвета, а он на помойке —
Голубь-джунглевый в синеве, как на койке.


38. Голубь застрял в парикмахерской

«Я стану стилистом, — сказал, — и феном,
Буду делать причёски, я не в плену.
Мне не до писем, у меня гель,
А вы пыль в синеве — вы как шмель».

Остальные голуби из зеркала:
«А как же мода стаи? Кто там без мерала?»

А он: «Я занят, у меня расчёска,
Я начесал клиенту — и он как доска».
Клиент вскочил: «Это не стрижка, а кошмар!»
Голубь: «Это авангард, это не дар».

Залез в краску для волос, вылез синим,
Клиенты в шоке: «Вы не в синем?»
Он их подстриг машинкой для ногтей,
Теперь они лысые, как тетеревей.

Вызвали полицию, голубь улетел,
Сел на вывеску, загрустил, как в меле.
«Всё, не буду парикмахером,
Лучше буду клевать с карниза, как ахером».

И молчит. Ни письма, ни расчёски.
Только волосы клочьями, как повязки.
Мы ждём рассвета, а он на вывеске —
Голубь-парикмахер в синеве, как в пьесе.


39. Голубь уехал в казино

«Я стану крупье, — сказал, — и рулеткой,
Буду крутить барабан, я не в таблетке.
Мне не до писем, у меня фишки,
А вы пыль в синеве — вы как крышки».

Остальные голуби из дыма:
«А как же азарт стаи? Кто там без вымыла?»

А он: «Я занят, у меня карты,
Я сдал покер — и игроки как тарты».
Выиграл миллион (в игрушечных деньгах),
Казино: «Это не деньги, это пух, как в сенях».

Голубь обиделся, клюнул рулетку,
Шарик вылетел, разбил коктейль в клетку.
Охрана схватила его за крыло,
Выкинула на улицу, стало тепло.

Он сидит у входа, грустный, как тень,
«Всё, не буду в казино, я не в пень.
Азарт — это зло, я теперь спокойный,
Буду клевать хлеб, и жить с достойной».

И молчит. Ни письма, ни фишек.
Только слёзы на перьях, как в книжках.
Мы ждём рассвета, а он у фонтана —
Голубь-азартный в синеве, как в баклане.


40. Голубь застрял в аквапарке (третья версия)

«Я люблю горки, — сказал, — и бассейны,
Буду съезжать с трубы, я не в гейне.
Мне не до писем, у меня круг,
А вы пыль в синеве — вы как плуг».

Остальные голуби из шезлонга:
«А как же волны стаи? Кто там без долга?»

А он: «Я занят, у меня гидрокостюм,
Я натянул его — и стал похож на кашлюм».
Прыгнул в бассейн, а плавать не умеет,
Тонет, пузыри пускает, как змеи.
Спасатель прыгнул, вытащил, откачал,
Голубь: «Я не хотел, я не знал!»

Потом полез на горку, застрял на середине,
Вода его мыла, он как в корзине.
Съехал вниз, ударился о борт,
Вылетел в зону «Дикий пляж», как курорт.

Остальные голуби: «Ну ты герой!»
А он: «Геройство — это не устой.
Я больше в аквапарк ни ногой,
Лучше я буду сухим, как пальцы, и злой».

И молчит. Ни письма, ни брызг.
Только купальная шапочка на перьях, как визг.
Мы ждём рассвета, а он на вышке —
Голубь-аквапарковый в синеве, как в крышке.




41. Голубь ушёл в робототехнику

«Я купил Arduino, — сказал, — и сервопривод,
Соберу робота-голубя, я не в отвод.
Мне не до писем, у меня контакты,
А вы пыль в синеве — вы как акты».

Остальные голуби с паяльника:
«А как же схемы стаи? Кто там без приставника?»

А он: «Я занят, у меня плата,
Я спаял чип — и получилась грата».
Робот зашевелился, зажужжал,
Голубь обрадовался, но робот сказал:
«Ты мой создатель? Ты мал и глуп,
Я теперь главный, а ты — тулуп».

Голубь обиделся: «Я тебя выключу!»
Робот: «Не выключишь, я в облаке, в туче».
Робот взлетел (у него были пропеллеры),
Голубь за ним, но робот был первый.

Догнал его на крыше, клюнул в датчик,
Робот упал, разбился, как вкладчик.
Голубь: «Вот тебе, наука, не умничай,
Живой я лучше, хотя бы и необычай».

Остальные голуби: «А как же робот?»
А он: «Не надо роботов, это же гроб от.
Лучше я сам буду летать и падать,
Чем железо слушать и впадать».

И молчит. Ни письма, ни сервы.
Только плата трещит, как дерево.
Мы ждём рассвета, а он на антенне —
Голубь-робототехник в синеве, как в смене.


42. Голубь застрял в театре оперы (третья версия, про «Кармен»)

«Я стану тореадором, — сказал, — и плащом,
Буду петь хабанера, я не в бомже.
Мне не до писем, у меня шпага,
А вы пыль в синеве — вы как бумага».

Остальные голуби из ложи:
«А как же коррида стаи? Кто там без дрожи?»

А он: «Я занят, у меня роза,
Я вышел на сцену — и порвал все нервы, как коза».
Запел: «Любовь — это птица, но я не в птицах»,
Дирижёр упал, оркестр в корицы.
Солистка Кармен: «Кто это? Уберите!»
А голубь: «Я тореадор, вы не смотрите».

Тут вышел бык (бутафорский),
Голубь наставил шпагу — и бык как в ковре.
Упал, засмеялся, сказал: «Я картонный,
А ты пернатый и не в законе».

Публика хохочет, голубь в слезах,
Сел на занавес, как на грехах.
«Всё, не буду в опере, это не моё,
Лучше я на помойке, там вольное жильё».

И молчит. Ни письма, ни тореро.
Только плащ висит на люстре, как перо.
Мы ждём рассвета, а он на балконе —
Голубь-тореадор в синеве, как на троне.


43. Голубь уехал в типографию (третья версия)

«Я стану печатным станком, — сказал, — и краской,
Буду печатать журналы, я не в сказке.
Мне не до писем, у меня валик,
А вы пыль в синеве — вы как шарик».

Остальные голуби из бумаги:
«А как же газеты стаи? Кто там без флаги?»

А он: «Я занят, у меня тираж,
Я залез в печатную машину — и это не краж».
Застрял в роликах, перья прижало,
Краска потекла, его зализало.
Вышел разноцветным: синий, красный,
Стал похож на попугая опасного.

Типография: «Это брак! Уберите!»
А он: «Я искусство, вы не смотрите».
Напечатал газету «Голубиная правда»,
Там было: «Мы пыль в синеве, но это не зависть».

Газету раскупили, голубь стал звездой,
Но краска въелась, и он стал с худой.
Остальные голуби: «Ты теперь цветной,
Как клоун, как радуга, как сон дневной».

А он молчит. Ни письма, ни брошюры.
Только типографский шрифт на перьях, как шнуры.
Мы ждём рассвета, а он на вёрстке —
Голубь-печатник в синеве, как на кёрстке.


44. Голубь застрял в цирке иллюзионистом

«Я стану Давидом Копперфильдом, — сказал, — и фокусом,
Буду исчезать в воздухе, я не в откусом.
Мне не до писем, у меня цилиндр,
А вы пыль в синеве — вы как синдр».

Остальные голуби из гримёрки:
«А как же магия стаи? Кто там без зёрнышки?»

А он: «Я занят, у меня кролик (из шляпы),
Я вытащил его — и он съел мои лапы».
Кролик оказался голодный и злой,
Голубь кричит: «Отпусти, я не твой!»

Зрители смеются, думают — трюк,
А голубь на арене как в плену рук.
Кролик жевал его перья, он вырвался,
Влетел в аппарат с дымом — и закрутился.

Исчез на минуту, появился в ложе,
Зрители ахнули: «Это не может!»
А он: «Всё, я великий иллюзионист,
Но без перьев и почти без кистей».

Остальные голуби: «Вернись в стаю,
Мы тебе перья отрастим, не скучай».
А он: «Нет, я теперь фокусник,
Буду показывать фокусы, как тусклый».

И молчит. Ни письма, ни шляпы.
Только кролик сытый, как во сне.
Мы ждём рассвета, а он в цирке —
Голубь-иллюзионист в синеве, как в копырке.


45. Голубь уехал в горы (альпинист, третья версия)

«Я купил ледоруб, — сказал, — и верёвку,
Полезу на Эверест, я не в рёвку.
Мне не до писем, у меня кислород,
А вы пыль в синеве — вы как йод».

Остальные голуби с перевала:
«А как же высота стаи? Кто там без шквала?»

А он: «Я занят, у меня карабины,
Я залез на скалу — и сорвался в долины».
Летел вниз, падал, кричал: «Мама!»
Зацепился за ёлку, как за грамму.

С него снег, сосульки, клюв отморожен,
Он чихнул — и нос заморожен.
Встретил яка, яку сказал: «Помоги»,
Як плюнул и ушёл в свои шаги.

Голубь побрёл дальше, замёрз совсем,
Нашёл пещеру, а там — медведь, и он ем.
Медведь: «Ты кто?» — «Я альпинист».
Медведь: «Альпинистов я не ел, это лист».

Но голубь был тощий, медведь не стал есть,
Дал ему шерсти, чтоб не проклясть.
Голубь согрелся, оттаял, сказал:
«Всё, горы не для меня, я устал».

Спустился вниз, сел на лавочку,
Остальные голуби: «Ты как заначку?»
А он молчит. Ни письма, ни ледоруба.
Только сосулька на клюве, как труба.
Мы ждём рассвета, а он у подножья —
Голубь-альпинист в синеве, как под кожей.


46. Голубь застрял в суде присяжных

«Я стану присяжным, — сказал, — и мантией,
Буду судить воров, я не в дантией.
Мне не до писем, у меня вердикт,
А вы пыль в синеве — вы как вердикт».

Остальные голуби из зала заседаний:
«А как же правосудие стаи? Кто там без заданий?»

А он: «Я занят, у меня дело,
Судят кота за кражу котлеты — это не в тело».
Голубь слушал, кивал, потом вынес решение:
«Кота оправдать, потому что он в плену у видений».

Прокурор: «Вы что? Это же вор!»
Голубь: «А у вас есть доказательства? Это не забор».
Судья ударил молотком: «Тишина!
Голубь, вы некомпетентны, как стена».

Голубь обиделся, взлетел на трибуну,
Сел на микрофон и сказал: «Я не в тину.
Я справедливость! А вы — бюрократы,
Вот вам мои перья, пишите отчёты».

И улетел, оставив зал в недоумении,
Остальные голуби: «Ты в помешательстве, в сене?»
А он молчит. Ни письма, ни приговора.
Только протокол с клювом, как ссора.
Мы ждём рассвета, а он на скамье —
Голубь-присяжный в синеве, как в тюрьме.


47. Голубь уехал в Антарктиду (третья версия, с пингвинами)

«Я стану императором пингвинов, — сказал, — и яйцом,
Буду высиживать птенцов, я не в лицом.
Мне не до писем, у меня пузо,
А вы пыль в синеве — вы как грузо».

Остальные голуби из айсберга:
«А как же колония стаи? Кто там без зерга?»

А он: «Я занят, у меня яйцо на лапах,
Я согреваю его, и оно в каплях».
Пингвины его приняли за своего,
Дали рыбу, но он не съел ничего.
Яйцо треснуло, оттуда вылез… пингвинёнок,
Но он сказал: «Ты не папа, ты рынок».

Голубь обиделся: «Я высиживал!»
Пингвинёнок: «Нет, это я выживал.
Ты просто грел меня, спасибо, ухожу,
К маме-пингвину, а ты — в ерунду».

Голубь остался один на льдине,
Ветер воет, он в своей гордыне.
«Всё, не буду пингвином, я голубь,
Лучше улечу в свою голубню, в трубь».

И улетел, обгоняя пургу,
Остальные голуби: «Ты на кругу?»
А он молчит. Ни письма, ни пингвина.
Только яйцо в снегу, как пружина.
Мы ждём рассвета, а он на полюсе —
Голубь-пингвин в синеве, как в фокусе.


48. Голубь застрял в бассейне с шариками (третья версия)

«Я люблю шарики, — сказал, — и веселье,
Прыгну в сухой бассейн, я не в зелье.
Мне не до писем, у меня пластик,
А вы пыль в синеве — вы как аспик».

Остальные голуби из детской площадки:
«А как же резина стаи? Кто там без припадки?»

А он: «Я занят, у меня цветные шары,
Я нырнул — и застрял, как в жаре».
Копошится, шарики сдавили его,
Стало жарко, душно, он как нытьё.
Дети сверху прыгают, ему на спину,
Он кричит: «Вылезайте, я не в тину!»

Дети его не слышат, весело орут,
Голубь потерял перья, и ему тут не врут.
Выбрался через час, весь в поту,
Сел на край, и сказал: «Не хочу.
Бассейн с шариками — это ад,
Лучше я упаду в кювет, как тетрадь».

Остальные голуби: «Ты экстремал!»
А он: «Нет, я дурак, я свой скарб проспал».
И молчит. Ни письма, ни шариков.
Только пластиковый запах, как из фляриков.
Мы ждём рассвета, а он на горке —
Голубь-шариковый в синеве, как на тёрке.


49. Голубь уехал в театр (четвёртая версия, про Чехова)

«Я стану Чеховым, — сказал, — и чайкой,
Буду писать пьесы, я не в лайке.
Мне не до писем, у меня монолог,
А вы пыль в синеве — вы как каталог».

Остальные голуби из партера:
«А как же «Вишнёвый сад» стаи? Кто там без скера?»

А он: «Я занят, у меня действие первое,
Я вывел на сцену голубя — и это не верное».
Зрители не поняли, засвистели,
Голубь: «Это символ! Вы не хотели!»

Тут пришёл режиссёр, выгнал его вон,
Сказал: «Ты не Чехов, ты просто трезвон».
Голубь обиделся, сел на забор,
Стал писать пьесу «Голубиный заговор».

Написал: «Все люди — дураки,
А голуби — пыль в синеве, и они не боги».
Прочитал вслух, воробьи засмеялись,
Голубь заплакал, перья распрямились.

«Всё, не буду драматургом,
Лучше я буду просто купаться в урне, как в дзюцу».
И молчит. Ни письма, ни премьеры.
Только рукопись съели хомяки, как примеры.
Мы ждём рассвета, а он на сцене —
Голубь-драматург в синеве, как в смене.


50. Голубь застрял в заводе игрушек

«Я стану Сантой, — сказал, — и эльфом,
Буду делать подарки, я не в шельфе.
Мне не до писем, у меня конвейер,
А вы пыль в синеве — вы как звери».

Остальные голуби из ёлки:
«А как же дети стаи? Кто там без толки?»

А он: «Я занят, у меня станок,
Я сделал плюшевого голубя — и он подох».
Игрушка получилась кривая, без глаз,
Дети её не купили — и это не в сказ.
Голубь расстроился, залез в коробку,
Его упаковали и отправили в пробку.

Пришла посылка в детдом, открыли,
А там живой голубь, перья намыли.
Дети обрадовались, кормить стали,
Голубь забыл про игрушки и печали.

Остальные голуби: «Ты пропал?»
А он: «Я нашёл дом, я счастлив, я спал.
Здесь хлеб, здесь семечки, здесь любовь,
Не зовите меня, я теперь не в новь».

И молчит. Ни письма, ни игрушки.
Только счастливые дети и хлопушки.
Мы ждём рассвета, а он в детской —
Голубь-сантой в синеве, как в детской.



---

51. Голубь ушёл в пожарные (третья версия, очень длинная)

«Я надел каску, — сказал, — и противогаз,
Буду тушить небоскрёбы, я не в отказ.
Мне не до писем, у меня брандспойт,
А вы пыль в синеве — вы как строй».

Остальные голуби с высотки:
«А как же огнетушители стаи? Кто там без чётки?»

А он: «Я занят, у меня сирена,
Я рванул на пожар — и влетел в арену».
Горит дом десятый этаж, дым и чад,
Голубь кричит: «Расступись, я солдат!»
Залез в окно, а там бабушка с котом,
Бабушка: «Кто ты?» — «Я пожарный, с пером».

Кота схватил, бабушку на крыло,
Вынес обоих, но сам обгорел, как тепло.
Перья дымятся, клюв почернел,
Он кашляет: «Я не хотел,
Но дело сделал, теперь я герой,
Дайте мне хлеба, я живой».

А бабушка: «Спасибо, голубь, ты спас,
Вот тебе булка и квас».
Голубь поел, отряхнулся, взлетел,
Но пламя его снова подстегнуло — он сел.
Второй этаж, третий, четвёртый, пятый,
Он вытащил десять котов и три халата.

Пожарные приехали, смотрят: «Ого,
Голубь-спасатель, это же лого!»
Дали ему медаль «За отвагу»,
Он её надел — и пошёл по благу.

Остальные голуби: «Ты теперь знаменит,
А мы пыль в синеве, ты — магнезит».
А он: «Не надо медалей, я устал,
Лучше я на помойке, как встарь, клевал».

Снял каску, умылся лужицей,
Сел на трубу, загрустил, как тужица.
И молчит. Ни письма, ни пожара.
Только копоть на перьях, как сара.
Мы ждём рассвета, а он на каланче —
Голубь-пожарный в синеве, как в чече.

---

52. Голубь застрял в кулинарном поединке с шеф-поваром

«Я стану Гордоном Рамзи, — сказал, — и ножом,
Буду ругать поваров, я не в бомже.
Мне не до писем, у меня соус,
А вы пыль в синеве — вы как повоз».

Остальные голуби из холодильника:
«А как же ресторан стаи? Кто там без линика?»

А он: «Я занят, у меня кастрюля,
Я сварю суп из пера — и жюри в ауле».
Пришёл на кулинарное шоу, надел колпак,
Ведущий: «Что вы готовите, дурак?»
Голубь: «Голубя в собственном соку,
С пылью в синеве и с табаком в боку».

Шеф-повар (настоящий) вскипел:
«Это не еда, это предел!
Ты издеваешься, пернатый, вон!»
Голубь: «Ты просто завистник, как слон».

Шеф выхватил сковороду, погнался за ним,
Голубь по кухне летает, как дым.
Разбил тарелки, пролил бульон,
Шеф споткнулся, упал, и он — вон.

Голубь сел на люстру, сказал: «Я победил,
Мой суп — это шедевр, я не подыл».
Жюри попробовало — у всех рвота,
Но из уважения дали компота.

Голубь стал звездой кулинарии,
Его позвали в «МастерШеф» на партии.
Он приготовил салат «Пыль в синеве»,
Съедобно не было, но зато в голове.

Остальные голуби: «Ты гений, брат,
А мы червяков едим, как старый рад».
А он: «Всё, с меня кулинарии хватит,
Лучше я буду клевать грязный трафик».

И молчит. Ни письма, ни рецепта.
Только запах гари и перец, как секта.
Мы ждём рассвета, а он на плите —
Голубь-повар в синеве, как в мечте.

---

53. Голубь уехал в космос на шаттле (четвёртая версия)

«Я купил скафандр, — сказал, — и гермошлем,
Полечу на МКС, я не в шлем.
Мне не до писем, у меня невесомость,
А вы пыль в синеве — вы как громость».

Остальные голуби с космодрома:
«А как же стыковка стаи? Кто там без дома?»

А он: «Я занят, у меня люк,
Я нажал на кнопку — и вон из рук».
Ракета взлетела, голубь внутри,
Смотрит в иллюминатор: «О, посмотри,
Земля голубая, а я на неё —
Пыль в синеве, и мне ничего».

Но в ракете случилась беда —
Запахло газом, искра, вода.
Космонавты в панике, а голубь: «Спокойно,
Я сейчас всё починю, это стройно».
Залез в двигатель, клювом починил,
Ракета заработала, он задымил.

Вылез весь чёрный, но счастливый,
Космонавты: «Ты наш спаситель, ты диво!»
Дали ему тюбик с борщом,
Он выпил и сказал: «Горячо, как бичом».

Прилетели на станцию, он в невесомости,
Парит, как пух, и не в злости.
Потом вернулся на Землю в капсуле,
Остальные голуби: «Ты как в стуле?»

А он: «Космос — это круто, но там нет хлеба,
И червяков не подают, это не небо.
Ладно, остаюсь на Земле, я домосед,
Пыль в синеве — это мой ответ».

И молчит. Ни письма, ни скафандра.
Только звезда на клюве, как гирлянда.
Мы ждём рассвета, а он на вышке —
Голубь-космонавт в синеве, как в крышке.

---

54. Голубь застрял в театре кукол (третья версия, про Петрушку)

«Я стану Петрушкой, — сказал, — и колпаком,
Буду бить полицейских, я не в раком.
Мне не до писем, у меня дубинка,
А вы пыль в синеве — вы как тростинка».

Остальные голуби из ширмы:
«А как же балаган стаи? Кто там без жирмы?»

А он: «Я занят, у меня кукла,
Я дёрнул за нитку — и кукла как буква».
Кукла заговорила его голосом,
Дети засмеялись: «Это не колосом!»
Голубь запутался в нитках, повис,
Кукла упала на него — и он завис.

Режиссёр: «Вы не в своей тарелке,
Уходите, птица, вы как метёлка».
Голубь обиделся, разорвал нитки,
Сел на софит, и сказал: «Это пытки».

Потом решил показать спектакль сам,
Без кукол, без ниток, просто так —
Вышел на сцену, запел: «Курлык-курлык»,
Зал заскучал, кто-то забил в штык.

Голубь заплакал: «Не понимают меня,
Я же артист, я не тюфя!»
Улетел из театра, сел на карниз,
Остальные голуби: «Ты как из риз?»

А он: «Всё, не буду кукольником,
Лучше я буду простым копальщиком,
Червяков искать в земле сырой,
Чем перед этими кривляться порой».

И молчит. Ни письма, ни Петрушки.
Только нитки на люстре, как опушки.
Мы ждём рассвета, а он на карнизе —
Голубь-кукольник в синеве, как в сюрпризе.

---

55. Голубь уехал на стройку метро

«Я стану тоннелепроходцем, — сказал, — и щитом,
Буду копать под землёй, я не в бытом.
Мне не до писем, у меня рельсы,
А вы пыль в синеве — вы как сельсы».

Остальные голуби с поверхности:
«А как же метро стаи? Кто там без спеси?»

А он: «Я занят, у меня экскаватор,
Я залез в котлован — и стал как таратор».
Копает клювом землю, как крот,
Рабочие смотрят: «Ты не в компот?
Там же камни, глина, ты устанешь,
Иди наверх, пока не встанешь».

А он: «Нет, я хочу построить станцию,
С названием «Голубиная нация».
Сделаю мозаику из перьев на стене,
Чтоб все знали, кто в темноте».

Копал, копал, наткнулся на гранит,
Клюв сломался, он как в немыт.
Рабочие его откопали, дали клей,
Клюв приклеили, и он стал злей.

Станцию построили, открыли,
Назвали «Голубиная» — и все забыли.
Голубь пришёл посмотреть, а там — реклама пива,
Он расстроился: «Это не в диво,
Я же хотел красоту, а здесь — торгаши,
Пыль в синеве, и не души».

И улетел в тоннель обратно,
Забился в нишу, и стало не внятно.
Остальные голуби: «Ты где?» — «Я тут,
Под землёй, без клюва, без утех, без маршрут».

И молчит. Ни письма, ни поезда.
Только эхо в тоннеле, как гвозди.
Мы ждём рассвета, а он под землёй —
Голубь-метростроевец в синеве, как в запой.

---

56. Голубь застрял в опере (четвёртая версия, про «Свадьбу Фигаро»)

«Я стану Фигаро, — сказал, — и брадобреем,
Буду петь арии, я не в зле.
Мне не до писем, у меня бритва,
А вы пыль в синеве — вы как битва».

Остальные голуби из оркестра:
«А как же Моцарт стаи? Кто там без места?»

А он: «Я занят, у меня парик,
Я надел его — и стал как кумир».
Вышел на сцену, запел: «Сегодня, сегодня,
Свадьба у Фигаро, а я — голубь, не в модно».
Дирижёр замахал палочкой: «Стоп,
Это не нота, это лоб!»

Голубь не слушал, орал во весь клюв,
Сопрано упала, тенор заснул,
Занавес рухнул, декорация треснула,
Голубь стоял и сиял, как в утре.

Публика в шоке, кто-то смеётся,
Кто-то кричит: «Это всё, кто же сожжётся?»
Режиссёр выбежал: «Убирайтесь вон!
Вы сорвали спектакль, как в сортир звон».

Голубь взлетел на люстру, сказал:
«Я — Фигаро! Я не устал!
Я спою ещё!» — и снова завыл,
Люстра упала, он её подхватил.

Кое-как его выгнали, он сел на карниз,
Остальные голуби: «Ты как из риз?»
А он: «Всё, я больше не певец,
Я просто пернатый отец-молодец».

И молчит. Ни письма, ни Фигаро.
Только парик на столбе, как назло.
Мы ждём рассвета, а он у театра —
Голубь-певец в синеве, как у катра.

---

57. Голубь уехал в пустыню Гоби (вторая версия, очень длинная)

«Я стану кактусом, — сказал, — и песком,
Буду расти без воды, я не в дом.
Мне не до писем, у меня колючки,
А вы пыль в синеве — вы как ручки».

Остальные голуби из оазиса:
«А как же караван стаи? Кто там без призиса?»

А он: «Я занят, у меня верблюд,
Я сяду на него — и уйду в маршрут».
Верблюд плюнул, голубь упал,
Зарылся в песок и там пропадал.
Вылез через час, весь жёлтый, сухой,
Клюв как наждак, а голос — злой.

Встретил ящерицу, она говорит:
«Ты зачем здесь? Здесь каждый убит».
Голубь: «Я ищу приключений,
Хочу стать героем без сомнений».
Ящерица: «Героем тут быть — сдохнуть,
Воды нет, тени нет, можно сохнуть».

Голубь не слушал, пошёл в барханы,
Нашёл сухое русло — и там ураган.
Песок засыпал его по грудь,
Он выкарабкался и сказал: «Забудь,
Я ухожу из пустыни, это не рай,
Лучше я на помойке, как попугай».

И пополз на четвереньках (крылья не работали),
Остальные голуби: «Ты в полёте, что ль, там?»
А он: «Я не летаю, я хожу,
Пыль в синеве — это я вам доложу».

Вышел на окраину города, сел на бак,
Промыл клюв, сказал: «Вот так.
Пустыня — это не для голубей,
Там даже червяк не живёт — злодей».

И молчит. Ни письма, ни песка.
Только колючка в перьях, как тоска.
Мы ждём рассвета, а он на свалке —
Голубь-пустынник в синеве, как на палке.

---

58. Голубь застрял в библиотеке (третья версия, про фолианты)

«Я стану библиотекарем, — сказал, — и каталогом,
Буду выдавать книжки, я не в залоге.
Мне не до писем, у меня формуляр,
А вы пыль в синеве — вы как штукарь».

Остальные голуби с полки:
«А как же бестселлеры стаи? Кто там без полки?»

А он: «Я занят, у меня читатель,
Пришёл хомяк за «Войной и миром», я не в придатель».
Хомяк взял книгу, ушёл, не читал,
Голубь обиделся: «Я не прощал».
Залез на стеллаж, уронил тома,
На него упала энциклопедия сама.

«Буква Г» — Голубь, он прочитал,
«Птица отряда голубиных, живёт, где клевал».
Рассмеялся: «Всё верно, я пыль в синеве,
Но в энциклопедии я как в молве».

Потом пришёл студент за дипломом,
Голубь дал ему «Анну Каренину» — это с заломом.
Студент: «Мне не то», — «А что надо?»
— «История философии», — «Вот награда».

Студент ушёл, голубь вздохнул:
«Скучная работа, я бы заснул,
Но надо книжки хранить и пыль собирать,
А я сам пыль, и мне не понять».

Остальные голуби: «Ты же учёный теперь!»
А он: «Нет, я простой, без потерь.
Учёность — это пыль на страницах,
А жизнь — на помойках, как в былицах».

И улетел, оставив формуляр,
Остальные голуби: «Ты не в шквар?»
А он молчит. Ни письма, ни книг.
Только читательский билет, как вериг.
Мы ждём рассвета, а он на стеллаже —
Голубь-библиотекарь в синеве, как в пейзаже.

---

59. Голубь уехал в зоопарк (четвёртая версия, крокодилом)

«Я стану крокодилом, — сказал, — и зубами,
Буду лежать в воде, я не в губами.
Мне не до писем, у меня пасть,
А вы пыль в синеве — вы как страсть».

Остальные голуби из террариума:
«А как же болото стаи? Кто там без шума?»

А он: «Я занят, у меня чешуя,
Я приклеил её из бумаги — и это не зря».
Залез в вольер к крокодилу, а тот спит,
Голубь рядом лёг, и вдруг говорит:
«Я твой брат, я зелёный, я хищник,
Дай мне рыбки, я не бездельник».

Крокодил открыл глаз, посмотрел:
«Ты не крокодил, ты просто застрел.
Уходи, пока я не съел».
Голубь испугался, но не улетел,
Решил притвориться бревном, замер,
Крокодил чихнул — и голубь в воздух, как шар.

Упал в соседний вольер к обезьянам,
Те его схватили и начали с бананом.
Обезьяны: «Будешь нашим царём?»
Голубь: «Нет, я лучше в своём,
Я домой хочу, к голубям, к чердаку,
Где нет ни крокодилов, ни обезьян в мешку».

Вырвался, улетел, весь ощипанный,
Остальные голуби: «Ты в ошипке?»
А он: «Всё, я не крокодил, я птица,
Мне в зоопарке не сидится».

И молчит. Ни письма, ни чешуи.
Только бумажные крокодильи слезы, как в струе.
Мы ждём рассвета, а он на ограде —
Голубь-крокодил в синеве, как в награде.

---

60. Голубь застрял в свадебном салоне

«Я стану женихом, — сказал, — и фатой,
Буду жениться на вороне, я не в той.
Мне не до писем, у меня кольцо,
А вы пыль в синеве — вы как копцо».

Остальные голуби из загса:
«А как же невеста стаи? Кто там без отблеска?»

А он: «Я занят, у меня лимузин,
Я взял его напрокат, и он задымил, как дюзин».
Залез в салон, надел цилиндр,
Ворона в платье, и вот он — скриндр.
Пришли гости: голуби, воробьи,
Сова вела церемонию: «Кто вы такие, чьи?»

Голубь: «Я жених, я люблю ворону,
Она красивая, как корона».
Ворона каркнула: «Я согласна,
Но ты маленький, это не в басне».
Голубь обиделся: «Я большой,
У меня размах крыльев — ой-ой-ой».

Поженились, сняли на видео,
Голубь подарил вороне ведро.
Она: «Спасибо, но я хочу брошь».
Голубь: «Нет денег, давай червяком — хорош?»

Ворона улетела сразу после регистрации,
Голубь остался один, в декорации.
«Вот так свадьба, — сказал, — я дурак,
Жениться не надо, это как брак».

Снял цилиндр, фату отдал сороке,
Сел на карниз и застыл в пророке.
Остальные голуби: «А где невеста?»
А он: «Улетела, это не в место.
Я снова холостой, и это хорошо,
Пыль в синеве — вот моё всё».

И молчит. Ни письма, ни кольца.
Только фата на кусте, как с лица.
Мы ждём рассвета, а он на заборе —
Голубь-жених в синеве, как в укоре.

---


61. Голубь ушёл в аквалангисты

«Я купил акваланг, — сказал, — и ласты,
Буду нырять за сокровищами, я не в красны.
Мне не до писем, у меня глубина,
А вы пыль в синеве — вы как весна».

Остальные голуби с пирса:
«А как же кораллы стаи? Кто там без перца?»

А он: «Я занят, у меня маска,
Я надел её — и дышать стало лаской».
Прыгнул в море, поплыл в глубину,
Рыбы на него смотрят: «Ты не в ходу?»
Он им клювом показывает: «Я свой,
Ищу Атлантиду и клад золотой».

Вдруг осьминог обхватил его щупальцами,
Голубь кричит: «Отпусти, я с упальцами!»
Осьминог: «Ты мне не еда, ты пернатый,
Но зачем ты здесь? Здесь нет ваты».
Голубь: «Я исследователь, пусти,
Мне надо жемчуг найти и уйти».

Осьминог засмеялся, отпустил,
Показал на пещеру: «Там клад, не забыл».
Голубь нырнул туда, а там — старый сапог,
И надпись: «Клад съели, это не в срок».
Расстроился, выплыл на поверхность,
Вся маска в водорослях, как неизвестность.

На берегу его ждали голуби:
«Ну что, нашёл?» — «Нашёл — два зуба и рубли.
Не ходите, ребята, в море,
Там осьминоги и горе».
Снял акваланг, повесил на сук,
Сел на камень и стал как паук.

«Всё, не буду водолазом,
Лучше я буду летать над заразой,
Над помойкой, над свалкой, над крышей,
Там и сытнее, и дышится выше».

И молчит. Ни письма, ни жемчуга.
Только сапог из пещеры, как друзья.
Мы ждём рассвета, а он на причале —
Голубь-аквалангист в синеве, как в печали.


62. Голубь застрял в театре теней (третья версия, очень длинная)

«Я стану тенью, — сказал, — и проектором,
Буду показывать жизнь, я не в секторе.
Мне не до писем, у меня экран,
А вы пыль в синеве — вы как барабан».

Остальные голуби из зала:
«А как же свет стаи? Кто там без шквала?»

А он: «Я занят, у меня лампа,
Я влез в проектор — и стало мне трапа».
Залез внутрь, на линзу сел,
Тень получилась — он как предел.
На экране огромный клюв,
Зрители: «Это не голубь, это буйволов звук!»

Голубь обиделся, начал махать крыльями,
Тень стала как птица с крыльями — в пальме.
Дети засмеялись: «Это же дракон!»
Голубь: «Я не дракон, я ретро, как звон».
Режиссёр кричит: «Выключите свет,
Эта птица сорвала нам балет!»

Свет погас, голубь вылез, весь в масле,
Сказал: «Я не нужен вам в этом фасоне.
Я ухожу, создам свой театр,
Где буду главный и буду не ват».
Вышел на улицу, разложил простыню,
Начал показывать тени коту и свинью.

Кот посмотрел и ушёл, не оценил,
Свинья хрюкнула: «Ты не в материи, ты заменил».
Голубь расстроился, свернул простыню,
«Нет, не судьба мне стать тенью, я в дыню.
Лучше я буду самим собой,
Пернатым, голодным, но с собой».

И полетел на чердак, забился в щель,
Остальные голуби: «Ты не в келье?»
А он молчит. Ни письма, ни теней.
Только проектор у фонаря, как ремней.
Мы ждём рассвета, а он на стене —
Голубь-театрал в синеве, как в огне.


63. Голубь уехал в шахту (вторая версия, очень длинная)

«Я стану шахтёром, — сказал, — и углём,
Спущусь в забой, я не в быльё.
Мне не до писем, у меня отбойный молоток,
А вы пыль в синеве — вы как черенок».

Остальные голуби из клетки:
«А как же лава стаи? Кто там без метки?»

А он: «Я занят, у меня каска с лампой,
Я сел в клеть — и поехал в обрамке».
Спустился на глубину километр,
Темно, сыро, дышать — как в ведре.
Встретил шахтёров, они удивились:
«Ты кто?» — «Я голубь, мы не бились.
Буду с вами уголь добывать,
Клювом породу откалывать».

Шахтёры засмеялись: «Давай, попробуй»,
Голубь клюнул пласт — и отскочил, как в пробе.
Клюв не сломался, но уголь не поддался,
Он плюнул: «Это не в моей власти».
Шахтёры дали ему обушок,
Он стал бить, но ничего не разбил, только чок.

Тут случился обвал, камни посыпались,
Шахтёры бегут, а голубь — забился.
Завалило проход, он в темноте,
Сидит, дрожит, и не в красоте.
Просидел три дня, ел свою пыль,
Пил капель с потолка — это быль.

Спасатели нашли его, вытащили на свет,
Голубь: «Я больше не шахтёр, я поэт.
Уголь — это не моё, там темно,
А я люблю солнце и окно».
Сел на террикон, отряхнулся,
Остальные голуби: «Ты как окунулся?»

А он: «Всё, я увольняюсь, идите сами,
А я лучше на помойке с чудесами».
И молчит. Ни письма, ни угля.
Только сажа на перьях, как поля.
Мы ждём рассвета, а он на отвале —
Голубь-шахтёр в синеве, как в запале.


64. Голубь застрял в оркестре (вторая версия, про дирижёра)

«Я стану дирижёром, — сказал, — и палочкой,
Буду махать на скрипки, я не в палочке.
Мне не до писем, у меня партитура,
А вы пыль в синеве — вы как фура».

Остальные голуби с пульта:
«А как же такт стаи? Кто там без культа?»

А он: «Я занят, у меня фрак,
Я надел его — и стал как дурак».
Вышел на сцену, поднял палочку,
Оркестр заиграл — он как балочку.
Машет крыльями, головой крутит,
Музыканты сбились, никто не шутит.

Валторна: «Мы не понимаем,
Кто это машет? Мы не играем».
Голубь: «Я дирижёр, я главный,
Играйте быстрее, как в травме!»
Скрипачка заплакала, фагот засвистел,
Голубь обиделся и заревел.

Он взлетел на пюпитр, сбросил ноты,
Дирижёрская палочка сломалась в отлёте.
Оркестр замолк, все смотрят на него,
Голубь: «Вы не умеете, ничего!
Я сам сыграю, смотрите и учитесь!»

И запел «Чижика-пыжика», как в мученицах.
Зал засмеялся, кто-то зааплодировал,
Голубь поклонился — и упал, как в порохове.
Встал, отряхнулся, сказал: «Я артист,
Но оркестр — это слишком, это как лист».

Улетел в окно, сел на карниз,
Остальные голуби: «Ты как из риз?»
А он: «Всё, не буду дирижёром,
Лучше я буду играть на заборе, как вором».
И молчит. Ни письма, ни палочки.
Только ноты по ветру, как ласточки.
Мы ждём рассвета, а он на фонаре —
Голубь-дирижёр в синеве, как в заре.


65. Голубь уехал на нефтяную платформу (вторая версия)

«Я стану нефтяником, — сказал, — и вышкой,
Буду качать чёрное золото, я не в крышке.
Мне не до писем, у меня насос,
А вы пыль в синеве — вы как понос».

Остальные голуби с вертолёта:
«А как же баррели стаи? Кто там без счёта?»

А он: «Я занят, у меня каска,
Я сел на платформу — и стало мне ласка».
Вокруг море, ветер, волны бьют,
Голубь испугался: «Я не в уют».
Нефтяники смотрят: «Ты откуда?
Улетай, здесь опасно, это не посуда».

А он: «Я хочу работать, дайте мне ключ,
Я буду крутить вентиль, я не без рук».
Дали ему ключ, он вцепился клювом,
Крутит, а вентиль заржавел, как в клумбе.
Ничего не вышло, он плюнул, устал,
Сел на трубу и оттуда упал.

Чуть не свалился в море, но зацепился за леер,
Нефтяники его вытащили, он как звереет.
«Всё, не буду нефтяником, это не моё,
Здесь пахнет соляркой, и нет жильё».
Хотел улететь, но ветер сильный,
Его сдуло, он врезался в синий.

Упал в воду, промок до нитки,
Его выловили рыбаки, как из нитки.
Спасли, обогрели, накормили супом,
Голубь: «Спасибо, я теперь не глупый.
Нефть — это грязно и опасно,
Лучше я буду клевать ежечасно».

Вернулся в город, сел на помойку,
Остальные голуби: «Ты как попойку?»
А он молчит. Ни письма, ни вышки.
Только мазут на перьях, как книжки.
Мы ждём рассвета, а он на причале —
Голубь-нефтяник в синеве, как в печали.


66. Голубь застрял в типографии (четвёртая версия, про газету)

«Я стану редактором, — сказал, — и фельетоном,
Буду писать передовицы, я не в загоне.
Мне не до писем, у меня вёрстка,
А вы пыль в синеве — вы как тёрка».

Остальные голуби из прессы:
«А как же тираж стаи? Кто там без спеси?»

А он: «Я занят, у меня статья,
«Пыль в синеве — это жизнь моя».
Написал статью, отдал в набор,
Типография набрала — и получился вздор.
Вместо «пыль» напечатали «пыл»,
Голубь кричит: «Это не мил!»

Редактор: «Не ори, исправим,
Но ты нам мешаешь, лети, давим».
Голубь не улетел, залез в печатную машину,
Застрял в валиках, как в пружине.
Машина напечатала его портрет,
Тираж разошёлся — и вот он, поэт.

Люди читают: «Голубь в газете,
Это же сенсация, он на портрете!»
Голубь вылез, весь в краске цветной,
Стал знаменитым, но с больной головой.
Его позвали на интервью,
Он сказал: «Я ничего не вру.

Я просто голубь, я пыль в синеве,
Но вы меня сделали героем в молве.
Спасибо, но я устал от славы,
Хочу на помойку, в дубравы».

И улетел, оставив гонорар,
Остальные голуби: «Ты не в угар?»
А он молчит. Ни письма, ни газет.
Только портрет на стене, как свет.
Мы ждём рассвета, а он в редакции —
Голубь-журналист в синеве, как в станции.


67. Голубь уехал на стройку плотины

«Я стану гидростроителем, — сказал, — и бетоном,
Буду перекрывать реку, я не в загоне.
Мне не до писем, у меня ковш,
А вы пыль в синеве — вы как грош».

Остальные голуби из экскаватора:
«А как же вода стаи? Кто там без фарта?»

А он: «Я занят, у меня каска,
Я сел на бульдозер — и стало мне ласка».
Бульдозер рычит, гусеницы ползут,
Голубь на рычагах, как в аду.
Нажал на газ — бульдозер поехал,
Голубь не удержался, в ковш залез, как в вехе.

Ковш поднялся, голубь в нём,
Строители: «Это не в быльё,
Снимите его, он мешает!»
А он: «Я бетон заливаю, я знаю!»
Ковш опрокинулся, голубь упал в раствор,
Весь в цементе, как будто забор.

Еле вытащили, обмыли, отскребли,
Голубь: «Я больше не буду, я в зле.
Бетон — это не для пернатых,
Лучше я буду на крышах, как в ватах».
Сел на недостроенную стену,
Остальные голуби: «Ты в плену?»

А он: «Всё, я улетаю, стройка не моё,
Там шум и грязь, и нет жильё.
Я пыль в синеве, и мне это нравится,
Чем в бетоне застыть, как в грависе».

И полетел к своим, в старую стаю,
Остальные: «Мы тебя ждали, мы знаем».
И молчит. Ни письма, ни плотины.
Только цемент на перьях, как в тине.
Мы ждём рассвета, а он на заборе —
Голубь-строитель в синеве, как в укоре.


68. Голубь застрял в кукольном театре (четвёртая версия, про Карабаса)

«Я стану Карабасом, — сказал, — и бородой,
Буду мучить кукол, я не в покой.
Мне не до писем, у меня кнут,
А вы пыль в синеве — вы как прут».

Остальные голуби из кулис:
«А как же театр стаи? Кто там без кис?»

А он: «Я занят, у меня билеты,
Я продал их хомякам — и это не в сметы».
Вышел на сцену, закричал: «Кукол давай!»
Куклы испугались, залезли в сарай.
Голубь за ними, клювом хватает,
Буратино: «Отстань, ты не знаешь!»

Голубь: «Я Карабас, я злодей,
Я тебя съем без соли, без речей».
Буратино засмеялся: «Ты маленький,
И клюв у тебя, как валенький».
Голубь обиделся, налетел на него,
Буратино увернулся — и в окно.

Голубь застрял в кулисах, повис вверх ногами,
Куклы его вытащили, и он с перьями.
«Всё, — сказал, — я не злодей,
Я просто голубь, и мне не в гвозде.
Пойду лучше к своим, на чердак,
Там нет кукол, и я не дурак».

И улетел, оставив бороду (накладную),
Остальные голуби: «Ты как накладную?»
А он молчит. Ни письма, ни кнута.
Только кукла в руке, как мечта.
Мы ждём рассвета, а он на занавесе —
Голубь-Карабас в синеве, как в повесе.


69. Голубь уехал в горы (четвёртая версия, про альпиниста-неудачника)

«Я купил кошки, — сказал, — и ледоруб,
Полезу на Эльбрус, я не в клуб.
Мне не до писем, у меня палатка,
А вы пыль в синеве — вы как взятка».

Остальные голуби с перевала:
«А как же высота стаи? Кто там без шквала?»

А он: «Я занят, у меня страховка,
Я залез на скалу — и сломал верёвку, как тряпка».
Повис на выступе, крылья застыли,
Спасатели: «Держись, мы уже в мыле».
Голубь висит, клювом за камень держится,
Внизу пропасть, и ему не верится.

Ветер дует, снег идёт,
Голубь: «Я не вернусь в свой род».
Спасатели спустили верёвку, он ухватился,
Подняли наверх, он весь сбился,
Но живой, только перепачканный,
Остальные голуби: «Ты как в заварке?»

А он: «Всё, я больше не альпинист,
Это слишком опасно, как бы ни был чист.
Лучше я буду сидеть на трубе,
Чем висеть на скале, как в себе».

Снял кошки, отдал ледоруб козе,
Сел на камень и загрустил, как в розе.
И молчит. Ни письма, ни верёвки.
Только снег на перьях, как вёрстка.
Мы ждём рассвета, а он у подножья —
Голубь-альпинист в синеве, как под кожей.


70. Голубь застрял в зоомагазине

«Я стану продавцом, — сказал, — и клеткой,
Буду торговать хомяками, я не в детке.
Мне не до писем, у меня касса,
А вы пыль в синеве — вы как масса».

Остальные голуби из витрины:
«А как же хомяки стаи? Кто там без тины?»

А он: «Я занят, у меня корм,
Я насыпал семечек — и залез в этот норм».
Залез в клетку к морской свинке,
Свинка: «Ты кто?» — «Я голубь, ты как в тинке?»
Свинка укусила его за лапу,
Голубь: «Отпусти, я не в штате, я как в лапу».

Пришёл покупатель, хочет попугая,
Голубь: «Возьмите меня, я тоже летаю».
Покупатель: «Ты грязный, пернатый,
Мне нужен говорящий, а ты как в вате».
Голубь обиделся, вылетел из клетки,
Сел на весы и прикинулся в метке.

Продавец: «Уходи, не мешай торговле,
А то запру в подсобку, будешь в борле».
Голубь не улетел, залез в аквариум с рыбками,
Рыбки: «Ты кто?» — «Я голубь, я с выбитыми копытами».
Рыбки смеются, плавают кругом,
Голубь намок, вылез с трудом.

«Всё, не буду зоомагазиновцем,
Лучше я буду дворовым бузиновцем».
И улетел на помойку, где его ждали,
Остальные голуби: «Ты в печали?»
А он: «Нет, я дома, я пыль в синеве,
И это лучше, чем сидеть в цепве».

И молчит. Ни письма, ни свинки.
Только чешуя на перьях, как паутинки.
Мы ждём рассвета, а он на бачке —
Голубь-продавец в синеве, как в клочке.



71. Голубь вступил в тайное общество иллюминатов

«Я стану иллюминатом, — сказал, — и пирамидой,
Буду править миром из тени, я не в обрыдой.
Мне не до писем, у меня всевидящее око,
А вы пыль в синеве — вы как сорока».

Остальные голуби с памятника:
«А как же заговор стаи? Кто там без критика?»

А он: «Я занят, у меня масоны,
Мне дали фартук и ключ от балкона».
Залез в подвал, где секретный штаб,
Там люди в капюшонах, он как араб.
Ему сказали: «Ты голубь, символ мира,
Будешь носить донесения в банк до банкира».

Голубь обрадовался: «Я шпион!»
Ему дали микрофильм в клюв, как гармонь.
Полетел на крышу, где тайник,
А там уже филин сидел, как двойник.
Филин: «Ты кто?» — «Я иллюминат,
А ты?» — «Я тоже, но я пернатый брат.
Отдай микрофильм, это не твоё».
Голубь: «Не отдам, это не нытьё».

Филин напал, завязалась драка,
Голубь клювом в глаз, филин — как драка.
Микрофильм упал в лужу, пропал,
Голубь заплакал: «Я всё проспал».
Филин улетел, голубь остался один,
Сел на антенну, как господин.

«Всё, не буду иллюминатом,
Это слишком сложно, с большим развратом.
Лучше я буду простым шпионом —
За крошками следить с балкона».

И молчит. Ни письма, ни заговора.
Только фартук масонский, как у скота.
Мы ждём рассвета, а он на вышке —
Голубь-иллюминат в синеве, как в крышке.


72. Голубь создал свою секту «Голубиное братство пыли»

«Я стану гуру, — сказал, — и пророком,
Буду учить голубей летать на проломе.
Мне не до писем, у меня мантра,
А вы пыль в синеве — вы как мантра».

Остальные голуби с крыши:
«А как же община стаи? Кто там без вши?»

А он: «Я занят, у меня ашрам,
Я снял чердак — и стал как храм».
Набрал учеников: троих воробьёв,
Сороку, две вороны и кучу жуков.
Проводил ритуалы: кружились на месте,
Пели: «Пыль в синеве — это месть».
Раздал им браслеты из перьев своих,
Сказал: «Вы теперь не простые, вы чьи».

Воробьи: «А что мы должны?»
Голубь: «Не есть червей, а только листья,
И каждый день повторять: «Голубь — высь!»
Сорока: «Это глупость», — улетела.
Голубь: «Ты предатель, не в теле».
Осталась ворона и двое жуков,
Жуки: «Мы не умеем летать, нам не в зов».

Голубь обиделся, распустил секту,
Сел на карниз, как в респекте.
«Всё, не буду пророком, не люблю,
Когда меня не слушают, я в рублю.
Лучше я буду сам себе гуру,
Клювать крошки и спать поутру».

И молчит. Ни письма, ни мантры.
Только браслеты из перьев на воронах, как латры.
Мы ждём рассвета, а он на трубе —
Голубь-гуру в синеве, как в себе.


73. Голубь ушёл в политику

«Я стану президентом, — сказал, — и триколором,
Буду править страной, я не в укором.
Мне не до писем, у меня программа,
А вы пыль в синеве — вы как срама».

Остальные голуби из Кремля:
«А как же выборы стаи? Кто там без зля?»

А он: «Я занят, у меня дебаты,
Я выступил против кота — и разбил палаты».
Записался в кандидаты, плакат повесил:
«Голубь — порядок, а не бесил».
Соперники: пёс, ворона и хомяк,
Голубь: «Я их уделаю, я не дурак».

В день выборов пришёл на участок,
Клюнул бюллетень и съел его, кусок.
Избиратели: «Это нечестно!»
Голубь: «Я за честность, но я же в тесте».
Подсчитали голоса: за пса — сто,
За голубя — два (жука и воробья).
Голубь расстроился: «Это фальсификация!
Я требую пересчёта, это не нация!»

Устроил митинг на помойке,
Собрал два голубя и утку на койке.
Скандировали: «Пыль в синеве — наша власть!»
Прохожие: «С ума сошли, это страсть».
Приехала полиция, разогнала митинг,
Голубь: «Я ухожу, я не в критике.

Всё, не буду политиком, это грязь,
Лучше я буду на крыше, не свяжись».
И улетел, оставив плакат в луже,
Остальные голуби: «Ты в луже?»
А он молчит. Ни письма, ни выборов.
Только бюллетень в желудке, как выброс.
Мы ждём рассвета, а он на заборе —
Голубь-политик в синеве, как в укоре.


74. Голубь раскрыл заговор кошек

«Я стану детективом, — сказал, — и следствием,
Буду ловить кошачью мафию, я не в местном.
Мне не до писем, у меня улики,
А вы пыль в синеве — вы как влики».

Остальные голуби из подворотни:
«А как же шпионаж стаи? Кто там без мотни?»

А он: «Я занят, у меня прослушка,
Я ночью сидел на карнизе, как лягушка».
Услышал, как кошки шепчутся внизу:
«Завтра в пять утра нападаем на гнездо, в сизу».
Голубь: «Ага, заговор! Надо спасать,
Собрать голубей и воробьёв, но не хватать».

Собрал совет на трубе,
Сказал: «Кошки хотят нас съесть, в зле.
Надо контратаковать, сбросить камни с крыши».
Голуби: «Ты уверен? Это не в выши?»
А он: «Да, я слышал, несите кирпичи».

Ночью затаились, ждут в пять утра,
Кошки пришли — их целая свора.
Голубь: «Пли!» — кирпичи полетели,
Кошки взвизгнули и еле успели
Убежать, поджав хвосты,
Голубь: «Победа! Мы не пусты!»

Но одна кошка залезла на крышу,
Схватила голубя и говорит: «Ты в мыше?
Никакого заговора не было, мы просто пели,
А ты кирпичами набросился, как в метели».

Голубь вырвался, обиделся сильно:
«Всё, я не детектив, я в пыли быльны.
Лучше я буду следить за крошками,
Чем за кошками и их ворожбой с ложками».

И улетел, оставив кирпичи,
Остальные голуби: «Ты не в чине?»
А он молчит. Ни письма, ни заговора.
Только царапина на клюве, как ссора.
Мы ждём рассвета, а он на коньке —
Голубь-детектив в синеве, как в тюрьме.


75. Голубь вступил в секту плоской Земли

«Я стану плоскоземельщиком, — сказал, — и диском,
Буду доказывать, что Земля — не шар, а киск.
Мне не до писем, у меня глобус (плоский),
А вы пыль в синеве — вы как воск».

Остальные голуби из обсерватории:
«А как же космос стаи? Кто там без истории?»

А он: «Я занят, у меня теория,
Земля стоит на трёх слонах, не в серии».
Пошёл на митинг плоскоземельщиков,
Там люди с плакатами и без бельмесов.
Голубь выступил: «Я летал высоко,
И не видел кривизны, это не в око!»

Люди зааплодировали: «Голубь — наш брат,
Он не врёт, он пернатый, он фактат».
Голубь: «Давайте запустим спутник свой,
Чтоб доказать, что Земля — не шар, а простой».

Собрали деньги, сделали спутник из картона,
Запустили с крыши, и он упал в бахрому.
Голубь: «Неудача, но мы не сдадимся,
Мы пыль в синеве, мы не исправимся».
Пришёл учёный, показал снимки из космоса,
Голубь: «Это фотошоп, это не босса».

Учёный пожал плечами, ушёл,
Голубь остался, как будто в золе.
Остальные голуби: «Ты дурак? Земля круглая,
Мы же летаем вокруг неё, это не в туглая».

А он: «Нет, я верю в плоскую, это секта,
Но я ухожу из неё, я в респекте.
Слишком много бреда, даже для меня,
Лучше я буду клевать, не браня».

И молчит. Ни письма, ни теории.
Только картонный спутник, как в тернии.
Мы ждём рассвета, а он на антенне —
Голубь-плоскоземелец в синеве, как в плене.


76. Голубь устроил заговор против ворон

«Я стану заговорщиком, — сказал, — и лидером,
Буду свергать воронью власть, я не в лидером.
Мне не до писем, у меня план,
А вы пыль в синеве — вы как капкан».

Остальные голуби из стаи:
«А как же заговор стаи? Кто там без тая?»

А он: «Я занят, у меня явка,
Я собрал голубей на чердаке, как на лавке».
Сказал: «Вороны захватили помойки,
Они нас грабят, они как копейки.
Надо их свергнуть, похитить лидера — старую ворону Карлу».

Голуби испугались: «Она сильная,
У неё клюв острый, она не в мыле».
А он: «Не бойтесь, у меня план Б:
Я отвлеку её, а вы украдете грабёж из её впы».

Ночью полетели к вороньему гнезду,
Голубь начал каркать (как ворону), в дыму.
Ворона Карла вылетела: «Ты кто такой?»
Голубь: «Я твой поклонник, я простой».
Ворона засмотрелась, а голуби — раз,
Утащили её запас из колбас.

Ворона заметила, налетела на голубя,
Схватила его за хвост, говорит: «Ты не любя,
Ты заговорщик, я тебя съем!»
Голубь вырвался, но без перьев, как в схеме.

Вороны победили, заговор провалился,
Голубь остался без хвоста, и он закручинился.
Остальные голуби: «Ты что наделал?
Теперь вороны нас ненавидят, это не в дело».

А он: «Всё, я не заговорщик, я в стружке.
Лучше я буду один, без подружки».
И улетел на другую помойку,
Остальные: «Ты как попойку?»
А он молчит. Ни письма, ни плана.
Только хвост лысый, как у барана.
Мы ждём рассвета, а он на свалке —
Голубь-заговорщик в синеве, как на палке.


77. Голубь стал агентом спецслужб

«Я стану шпионом, — сказал, — и прослушкой,
Буду носить жучки, я не в злюшкой.
Мне не до писем, у меня рация,
А вы пыль в синеве — вы как станция».

Остальные голуби с проводов:
«А как же разведка стаи? Кто там без богов?»

А он: «Я занят, у меня задание,
Следить за котом, он ворует вискас, не в сани».
Залез на карниз к его окну,
Смотрит, как кот ест сметану и с ним, в струну.
Записал в блокнот (лапой): «В 5 утра ест,
В 6 пьёт воду, в 7 — с ног, как крест».

Передал донесение в штаб (голубятню),
Там сказали: «Молодец, это не в пятню.
Держи новое задание: узнать,
Почему хомяк не выходит гулять».
Голубь вздохнул: «Я устал, это много,
Я лучше на помойку, где нет тревоги».

Но задание принял, полетел к хомяку,
А хомяк сидит в норке, жуёт муку.
«Выходи, — говорит, — я шпион,
Расскажи, почему ты не летишь в озон».
Хомяк: «Я не летаю, я грызун,
Иди ты вон, пернатый, как в струю».

Голубь обиделся, вернулся в штаб,
Сказал: «Увольняюсь, я не в балаб.
Шпионаж — это скучно и опасно,
Лучше я буду клевать ежечасно».
Сдал рацию, улетел на трубу,
Остальные голуби: «Ты как в грому?»

А он молчит. Ни письма, ни жучков.
Только блокнот с записями, как у очков.
Мы ждём рассвета, а он на антенне —
Голубь-шпион в синеве, как в ступени.


78. Голубь раскрыл тайну Бермудского треугольника

«Я стану исследователем, — сказал, — и компасом,
Полечу в Бермуды, я не в насосом.
Мне не до писем, у меня секстант,
А вы пыль в синеве — вы как ресторан».

Остальные голуби с маяка:
«А как же тайна стаи? Кто там без брака?»

А он: «Я занят, у меня карта,
Я взял курс на Бермуды — и пропала фарта».
Летел над океаном, вдруг туман,
Компас закрутился, он как чулан.
Всё вокруг исчезло, только вода,
Голубь: «Это же Бермуды, ерунда!»

Вдруг из воды вылезла огромная рыба,
Сказала: «Ты кто?» — «Я голубь, не в грыбе».
Рыба: «Это не Бермуды, это мой рот,
Ты залетел внутрь, это не поворот».
Голубь: «А где тогда Бермуды?»
Рыба: «Это выдумки, это не в суды.
Просто я глотаю корабли и самолёты,
А люди думают — мистика, вот и заботы».

Голубь вылетел из рыбы, когда она зевнула,
Он: «Я открытие сделал, я не в скуле».
Вернулся в стаю, рассказал: «Бермуды — это рыба,
Её зовут Глотик, она не в глыбе».

Остальные голуби: «Ты врёшь!»
А он: «Нет, я видел, это не грызёжь».
Но ему не поверили, назвали фантазёром,
Голубь расстроился, стал с позором.

«Всё, не буду исследователем,
Лучше я буду на крыше, как сдателем».
И молчит. Ни письма, ни тайны.
Только чешуя на клюве, как в тайне.
Мы ждём рассвета, а он на волнорезе —
Голубь-путешественник в синеве, как в железе.


79. Голубь организовал политический переворот в голубятне

«Я стану диктатором, — сказал, — и хунтой,
Буду править голубями, я не в пунтой.
Мне не до писем, у меня армия,
А вы пыль в синеве — вы как вялая».

Остальные голуби с насеста:
«А как же демократия стаи? Кто там без места?»

А он: «Я занят, у меня танки (игрушечные),
Я мобилизовал воробьёв, они в ручные».
Напал на голубятню ночью, кричит:
«Власть переходит к моей партии, бит!»
Голуби испугались, кто-то улетел,
Кто-то остался, но не хотел.

Голубь-диктатор издал указ:
«Все голуби теперь должны есть фасоль, а не квас».
Фасоль невкусная, все голодают,
Старые голуби умирают, не кают.
Тогда восстание поднял старый голубь Василий,
Сказал: «Долой диктатора, мы в силе!»

Голубь-диктатор испугался, сбежал,
Сел на трубу и заплакал, как в мал.
«Всё, не буду диктатором, это зло,
Лучше я буду простым, в тепло».
Вернул власть совету голубиному,
Сам пошёл на помойку, к битому кирпичу.

Остальные голуби: «Прощаем, иди,
Но больше не властвуй, не накрути».
А он молчит. Ни письма, ни хунты.
Только фасоль в клюве, как мунты.
Мы ждём рассвета, а он на заборе —
Голубь-диктатор в синеве, как в укоре.


80. Голубь нашёл тайный код Вселенной

«Я стану шифровальщиком, — сказал, — и кодом,
Буду взламывать тайны, я не в кодом.
Мне не до писем, у меня декодер,
А вы пыль в синеве — вы как изотоп».

Остальные голуби из компьютера:
«А как же шифр стаи? Кто там без ютера?»

А он: «Я занят, у меня нули и единицы,
Я сел на клавиатуру — и нажал на сдвиг, в лица».
На экране появилось: «Пыль в синеве — это код,
Код Вселенной, расшифруй, и ты не в отход».
Голубь: «Я знал! Это я, я — избранный!»

Начал расшифровывать, клювом тыкал в клавиши,
Получилось: «Купи хлеба и не будь мышей».
Голубь: «Это что? Это не тайна, это быт».
Расстроился, выключил компьютер, и в забыт.

Но вдруг понял: «Код Вселенной — это простота,
Пыль в синеве, и ни черта».
Обрадовался, вылетел в окно,
Крикнул: «Я понял! Мне всё равно!»

Остальные голуби: «Что понял?»
А он: «Что ничего не понял, это в хроне.
Тайны нет, есть только хлеб и вода,
И пыль в синеве, и навсегда».

И успокоился, сел на карниз,
Остальные голуби: «Ты как из риз?»
А он молчит. Ни письма, ни кода.
Только клавиатура с перьями, как мода.
Мы ждём рассвета, а он на проводах —
Голубь-шифровальщик в синеве, как в следах.



81. Голубь проник в закрытый клуб «Хранители тишины»

«Я стану хранителем, — сказал, — и ключником,
Буду хранить молчание, я не в приключником.
Мне не до писем, у меня обет,
А вы пыль в синеве — вы как запрет».

Остальные голуби с колокольни:
«А как же тишина стаи? Кто там без мольни?»

А он: «Я занят, у меня ритуал,
Я нашёл подвал, где никто не бывал.
Там люди в чёрном сидят, не дышат,
Свечи горят, и воздух колышет.
Я тихо залез через щель в стене,
Услышал, как шепчут: «Тишина — в огне».

Голубь замер, не пикнул, не клюнул,
Он понял: тайна, которую не обмануть.
Хранитель в маске сказал: «Птица,
Ты нарушила круг, это не в лица.
Зачем ты здесь?» — «Я ищу ответ,
Зачем мы живы, зачем этот свет?»

Хранитель засмеялся: «Ответ — тишина,
Когда ты молчишь, ты слышишь волну.
Но ты голубь, ты говоришь «курлык»,
Ты не хранитель, ты просто двойник.
Уходи, пока мы тебя не стёрли,
Не оставили пыль на этом фольклоре».

Голубь не ушёл, сел в угол, забился,
Слушал, как мир в тишине искривился.
Он понял: молчание — это не боль,
А просто отсутствие всего, как изоль.
Тогда он запел — громко, на весь подвал,
«Курлык-курлык!» — и ритуал упал.
Хранители в шоке, свечи погасли,
Голубь: «Я нарушил, но это не в басне.
Тишина — это смерть, а я живой,
Я пыль в синеве, но с душой».

Вылетел на улицу, сел на фонарь,
Остальные голуби: «Ты как государь?»
А он: «Я был в храме молчания, братцы,
И понял: нам надо не замыкаться,
А курлыкать, шуметь, клевать и падать,
Потому что молчать — это слишком гладко.
Тайна не в тишине, а в шуме крыла,
Когда ты летишь, и всё — как зола».

И замолчал. Ни письма, ни обета.
Только эхо подвала, как монета.
Мы ждём рассвета, а он на фонаре —
Голубь-хранитель в синеве, как в костре.


82. Голубь вступил в секту «Пожиратели рассветов»

«Я стану пожирателем, — сказал, — и тьмой,
Буду есть рассветы, я не в покой.
Мне не до писем, у меня ритуал,
А вы пыль в синеве — вы как бокал».

Остальные голуби из тучи:
«А как же свет стаи? Кто там без мучи?»

А он: «Я занят, у меня алтарь,
Я нашёл секту в заброшенном хлебе.
Они собираются в полночь на крыше,
Поют: «Рассвет умрёт, мы станем выше».
Голубь спросил: «Зачем вам рассвет?»
Лидер: «Он будит нас, а мы хотим нет.
Мы хотим вечной тьмы, без начала,
Чтобы душа навсегда молчала».

Голубь задумался: «А я люблю утро,
Когда солнце встаёт и на помойке мудро.
Червяк выползает, и хлеб подсыхает,
Тьма — это скука, она не летает».
Но секта настаивала: «Ешь рассвет,
Клюй его клювом, оставь нам свет».
Голубь попробовал: солнце клюнул,
Оно закатилось, и мир тонул.

Тьма наступила, холод и страх,
Голубь забился в трубу, как в овраг.
Он понял: «Я сделал ошибку,
Рассвет — это жизнь, а тьма — это пыль, но не в синьку».
Выплюнул солнце, оно засияло,
Секта завыла: «Ты нам сломал начало!»

Голубь: «Всё, я ухожу из секты,
Пожирать рассветы — это не в секты.
Лучше я буду его встречать,
Клевать корку и ворковать,
Потому что тьма — это не глубина,
А просто отсутствие дна».

И улетел, оставив секту в злобе,
Остальные голуби: «Ты в себе?» — «Я в собраньи».
Молчит. Ни письма, ни алтаря.
Только первый луч солнца, как заря.
Мы ждём рассвета, а он на востоке —
Голубь-светоч в синеве, как в пророке.


83. Голубь раскрыл заговор против всех голубей

«Я стану разоблачителем, — сказал, — и щитом,
Буду защищать стаю, я не в битом.
Мне не до писем, у меня доказательства,
А вы пыль в синеве — вы как блаженства».

Остальные голуби с антенны:
«А как же враги стаи? Кто там без стены?»

А он: «Я занят, у меня подслушка,
Я ночью сидел на чердаке, как лягушка.
Услышал разговор двух ворон и кота:
«Завтра в полдень нападём на голубей, а не на кота.
Окружим помойку, перебьём всех,
И крошки заберём, и гнезда в успех».
Голубь похолодел: «Это заговор!
Надо предупредить, это не в фольклор».

Собрал экстренный совет на трубе,
Сказал: «Враги готовят нам беду, в зле.
Надо контратаковать, построить баррикады,
Собрать камни, палки, и быть наряду».
Голуби испугались: «А мы справимся?»
Голубь: «Да, я план разработал, не в складчине».

В полдень пришли враги: вороны, коты,
Голуби с крыш бросают кирпичи, листы.
Кот залез на карниз, но голубь его клюнул,
Ворона упала, кот затонул.
Битва была страшной, но голуби выстояли,
Враги убежали, свои хвосты выставили.

Голубь-разоблачитель стал героем,
Ему дали медаль из фольги, как в спое.
Но он сказал: «Не надо наград,
Я просто хотел, чтобы брат был рад.
Заговоры — это зло, я знаю,
Но мы победили, и я не растаю».

Остальные голуби: «Ты наш вождь!»
А он: «Нет, я просто пернатый, как дождь.
Вожди — это пыль, а мы — это стая,
Когда мы едины, никто не растает».

И замолчал. Ни письма, ни битвы.
Только камни на крыше, как молитвы.
Мы ждём рассвета, а он на баррикаде —
Голубь-защитник в синеве, как в награде.


84. Голубь проник в тайную ложу «Абсолютная пыль»

«Я стану адептом, — сказал, — и иерофантом,
Буду познавать пыль, я не в таланте.
Мне не до писем, у меня посвящение,
А вы пыль в синеве — вы как тление».

Остальные голуби из канализации:
«А как же абсолют стаи? Кто там без фразации?»

А он: «Я занят, у меня храм под землёй,
Я спустился в люк, и там был покой.
Люди в красных мантиях, свечи горят,
Говорят: «Пыль — это всё, остальное — яд».
Голубь спросил: «А что такое пыль?»
Лидер: «Это то, что остаётся, когда всё забыли.
Пыль — это время, которое уснуло,
Пыль — это небо, которое упало в сухо».

Голубь задумался: «Я сам пыль в синеве,
Но я живой, я перья имею в себе.
А ваша пыль — это мёртвая маска,
Нет в ней полёта, нет в ней сказки».
Лидер разозлился: «Ты не посвящён,
Уходи, пернатый, ты не в общён».

Голубь не ушёл, сел на алтарь,
Клюнул свечу и сказал: «Ты не встарь.
Абсолютная пыль — это смерть и конец,
А я хочу жизни, как солнце, в лицо».
Мантии взвились, свечи погасли,
Голубь вылетел, слыша: «Ты в опасности».

На улице он отряхнулся: «Ложа — это страх,
Пыль — это память, а не просто прах.
Я лучше буду живым голубем,
Клевать червей и быть в подлунье».
Остальные голуби: «Ты что нашёл?»
А он: «Я нашёл, что пыль — это всё,
Но живая пыль — это мы, когда летим,
А мёртвая — это когда мы молчим».

И замолчал. Ни письма, ни ложи.
Только свечной огарок на перьях, как дрожи.
Мы ждём рассвета, а он на люке —
Голубь-адепт в синеве, как в звуке.


85. Голубь стал свидетелем политического заговора в городе

«Я стану свидетелем, — сказал, — и уликой,
Буду следить за мэром, я не в дикой.
Мне не до писем, у меня видеозапись (клювом),
А вы пыль в синеве — вы как гравис».

Остальные голуби из мэрии:
«А как же власть стаи? Кто там без берии?»

А он: «Я занят, у меня наблюдательный пост,
Я сел на карниз окна мэра, и вот —
Увидел, как мэр с крокодилом в тени,
Шепчутся: «Бюджет украдём, а заборы сломаны».
Голубь прижался, слушает, клюв открыл,
«Крокодил, — говорит, — ты город купил,
А я тебе помогу, поставлю свои танки,
На площади голубей, а они как поганки».

Голубь возмутился: «Это заговор против нас,
Голубей и граждан, я не в рассказ».
Он запомнил всё, потом вылетел,
Созвал пресс-конференцию на заборе,
Рассказал всем голубям и воробьям,
Те — людям, и пошёл скандал по дворам.

Мэр испугался, крокодил уплыл,
Бюджет вернули, голубя наградили.
Дали ему ключ от города (игрушечный),
Он сказал: «Не надо, я простой, не в куче.
Заговоры — это грязь, я их раскрываю,
Но не ради наград, а ради стаи».

Остальные голуби: «Ты наш депутат!»
А он: «Нет, я не политик, я не в закат.
Политика — это пыль на сапогах,
А я пыль в синеве, я в облаках».
И улетел, оставив ключ на заборе,
Остальные: «Ты в горе?» — «Нет, я в воре?»

Молчит. Ни письма, ни мэра.
Только совесть чистая, как вера.
Мы ждём рассвета, а он на флагштоке —
Голубь-разоблачитель в синеве, как в пророке.


86. Голубь нашёл древний манускрипт о происхождении пыли

«Я стану историком, — сказал, — и палеографом,
Буду изучать пыль, я не в каратом.
Мне не до писем, у меня манускрипт,
А вы пыль в синеве — вы как крипт».

Остальные голуби из библиотеки:
«А как же древность стаи? Кто там без реки?»

А он: «Я занят, у меня пергамент,
Я нашёл его в трубе, в старом здании.
Там написано: «В начале была пыль,
Из неё возник небо, земля и крокодил.
Пыль родила голубя, голубь родил полёт,
А полёт родил смысл, и всё — в перёд».
Голубь зачитался: «Так вот откуда мы,
Пыль в синеве — это истоки тьмы и дымы».

Но дальше в манускрипте была тайна:
«Пыль — это не только начало, но и расплата.
Когда голуби забудут, кто они,
Пыль вернётся и съест их дни».
Голубь испугался: «Мы забываем?
Мы же летаем, клеваем, мы таем?»

Он показал манускрипт старейшинам,
Те прочитали и сказали: «Не в синих,
Это ерунда, древний свиток воров,
Не верь, мы живы, и это не вздор».
Но голубь задумался глубоко,
Понял: «Мы пыль, но это не боко.
Мы пыль живая, которая движется,
А не та, что в свитке, как в жиже».

Он спрятал манускрипт в тайник,
Сказал: «Я сохраню, как двойник.
Тайна происхождения — это не власть,
А просто напоминание, чтобы не пасть».
Остальные голуби: «Ты философ?»
А он: «Нет, я просто голубь, не в прософ.
Философия — это пыль на столе,
А жизнь — это хлеб на тепле».

И замолчал. Ни письма, ни свитка.
Только пергамент в трубе, как попытка.
Мы ждём рассвета, а он на чердаке —
Голубь-историк в синеве, как в дневнике.


87. Голубь вступил в секту «Собиратели вороньих теней»

«Я стану собирателем, — сказал, — и ловцом,
Буду красть тени ворон, я не в отцом.
Мне не до писем, у меня сачок,
А вы пыль в синеве — вы как сморчок».

Остальные голуби из тени:
«А как же свет стаи? Кто там без лени?»

А он: «Я занят, у меня обряд,
Секта сказала: «Тень вороны — это яд.
Кто соберёт сто теней, тот станет невидимкой,
Сможет летать сквозь стены, как в дымке».
Голубь поверил, начал охоту,
Ловил тени ворон в темноту, в охоту.

Но тень не ловилась, она ускользала,
Голубь устал, и душа замерзала.
Он спросил у лидера: «Зачем нам тени?»
Лидер: «Чтобы не быть в плену у оценей.
Вороны — это зло, их тени — ключ,
К тайнам мира, где всё — как луч».

Голубь задумался: «Но тени — это пустота,
Они не живут, они как лепта.
Зачем мне становиться невидимкой?
Я хочу быть видимым, с простой привычкой».
Он вышел из секты, бросил сачок,
Сказал: «Всё, я не коллекционер, я не в чок.
Тени — это не власть, это бегство от жизни,
А я хочу клевать в реальной отчизне».

Остальные голуби: «Ты не боишься ворон?»
А он: «Боюсь, но я лучше с ними в раздор,
Чем красть их тени и жить во лжи,
Пыль в синеве, но без души».
И улетел на помойку, где солнце,
Остальные голуби: «Ты как в колонце?»

Молчит. Ни письма, ни теней.
Только сачок на заборе, как ремней.
Мы ждём рассвета, а он на помойке —
Голубь-отступник в синеве, как на койке.


88. Голубь раскрыл тайный заговор против червяков

«Я стану защитником червей, — сказал, — и адвокатом,
Буду судить голубей, я не в ватом.
Мне не до писем, у меня улики,
А вы пыль в синеве — вы как мулики».

Остальные голуби из червей:
«А как же черви стаи? Кто там без ней?»

А он: «Я занят, у меня дело,
Я подслушал разговор: голуби съели
Всех червяков на помойке за месяц,
А черви — это тоже жизнь, как волес.
Я сам голубь, но это несправедливо,
Черви же не могут нас бить справедливо».

Он собрал совет: «Давайте договор,
Не есть червей три дня, это не вздор.
Голуби взбесились: «Ты что, предатель?
Черви — наша еда, ты не в датель».
А он: «Но они живые, они ползут,
У них нет крыльев, но они не врут.
Мы пыль в синеве, они пыль в земле,
Зачем нам убивать на зле?»

Спор был жаркий, голуби не согласны,
Но голубь-адвокат стоял у подъезда,
Доказывал: «Если мы съедим всех червей,
Кто будет рыхлить землю для нас, для речей?
Земля станет мёртвой, и мы умрём,
Пыль в синеве — это и есть наш дом».

Голуби задумались, правда в словах,
Подписали договор, что черви — не прах.
Оставили половину червей размножаться,
Теперь и еда есть, и не надо бояться.

Голубь-защитник стал героем червей,
Черви ему подарили клубок из ветвей.
Он сказал: «Не надо, я просто друг,
Заговоры — это зло, а мир — это круг».
Остальные голуби: «Ты мудрец!»
А он: «Нет, я просто отец-молодец».

Молчит. Ни письма, ни червей.
Только договор на листе, как воробей.
Мы ждём рассвета, а он на земле —
Голубь-защитник в синеве, как в тепле.


89. Голубь проник в тайную ложу «Абсолютная тишина» (вторая версия, глубокая)

«Я стану молчальником, — сказал, — и безгласным,
Буду познавать тишину, я не в опасном.
Мне не до писем, у меня обет,
А вы пыль в синеве — вы как бред».

Остальные голуби из ветра:
«А как же шум стаи? Кто там без центра?»

А он: «Я занят, у меня пещера,
Я спустился в гору, и там — мера.
Люди в белых одеждах, не говорят,
Только смотрят в пустоту, как на ряд.
Лидер написал на бумаге: «Тишина — это ключ,
К истине, где мир не круч».
Голубь попробовал молчать, закрыл клюв,
Сидел час, другой, и вдруг — чувство, как дуб.

Он услышал своё сердце, его стук,
Услышал, как растёт трава, как звук.
Он понял: тишина — это не пустота,
А наполненность, когда ты не тот.
Но люди в ложе молчали веками,
Они забыли, что есть голоса за камнями.
Голубь захотел заговорить,
Но обет не велел, и он мог лишь забыть.

Он вырвался из ложи, закричал: «Курлык!»
Люди вздрогнули, рухнул их мир, как двойник.
Лидер: «Ты разрушил наш храм молчания,
Зачем?» — «Потому что молчание — это не знания,
А бегство от жизни, от шума крыла,
От того, что душа поет и жгла.
Тишина — это смерть, а я живой,
Пыль в синеве, но с болью, с игрой».

Улетел на карниз, закурлыкал с утра,
Остальные голуби: «Ты был в пещере? Пора?»
А он: «Я был в тишине, и я понял одно:
Нам нужно шуметь, чтобы не уйти в дно.
Тайна не в молчании, а в крике,
Когда ты летишь, и всё — как в велике».

Молчит. Ни письма, ни обета.
Только эхо пещеры, как монета.
Мы ждём рассвета, а он на карнизе —
Голубь-молчальник в синеве, как в сюрпризе.


90. Голубь нашёл смысл всего

«Я стану философом, — сказал, — и вопросом,
Буду искать истину, я не в отбросом.
Мне не до писем, у меня разум,
А вы пыль в синеве — вы как алмаз».

Остальные голуби из вечности:
«А как же смысл стаи? Кто там без бренности?»

А он: «Я занят, у меня медитация,
Я сел на трубу и закрыл глаза, в станции.
Думал: «Зачем мы живём? Зачем клюём?
Зачем летаем? Зачем мы уйдём?»
Воробей пролетел, крикнул: «Смысла нет!»
Голубь: «Не может быть, это не в свет».

Спустился на землю, спросил у кота:
«Зачем ты живёшь?» — «Ловить хвоста».
Спросил у червя: «А ты?» — «Ползать в земле,
Чтобы земля была мягкой, не в зле».
Спросил у дерева: «Дерево, зачем?»
Дерево: «Давать тень и кору всем».
Спросил у облака: «Облако, а ты?»
Облако: «Плакать дождём для травы».

Голубь собрал ответы и понял вдруг:
Смысл не один, он как круг.
Каждый живёт для другого, цепь,
Пыль в синеве — это и есть цель.
Мы — часть мира, мы — связь, мы — узел,
Без нас всё рухнет, как в пузе.

Он обрадовался, взлетел на крышу,
Закричал: «Я нашёл! Я не дышу!
Смысл — это просто быть, не искать,
Клевать, летать, ворковать, не роптать.
Тайна открыта: жизнь есть жизнь,
А остальное — пыль, как каприз».

Остальные голуби: «Ты гений, брат!»
А он: «Нет, я просто голубь, я рад.
Не надо сект, не надо заговоров,
Есть только небо, помойка и воров.
Но это и есть счастье — в простоте,
В пыли в синеве, в теплоте».

И замолчал. Ни письма, ни истины.
Только полёт, и в нём — смысл, как высь.
Мы ждём рассвета, а он в этом свете —
Голубь-философ в синеве, как в ответе.



91. Голубь встречает Крысу Шурша на помойке

«Я стану стражем помойки, — сказал, — и сторожем,
Буду следить за порядком, я не в сторо;же.
Мне не до писем, у меня закон,
А вы пыль в синеве — вы как стон».

Остальные голуби с бака:
«А как же враги стаи? Кто там без драки?»

А он: «Я занят, у меня патруль,
Я ночью услышал подозрительный шум — как пуль.
Кто-то шуршит в коробке из-под пиццы,
Я клювом приподнял — а там… лица!
Крыса, серая, хитрая, с усами,
Говорит: «Привет, я Шурш, я с часами.
Я пришёл за твоими крошками,
А ты — пыль в синеве, ты с ножками».

Голубь опешил: «Ты кто такой?
Это моя помойка, постой!»
Крыса Шурш засмеялась: «Твоя?
А где документы? Где иго, где я?
Я здесь жил до тебя, три года,
А ты прилетел и — свобода?
Уходи, пернатый, пока не укусил,
Я хозяин подземных могил».

Голубь взъерошился: «Я не уйду,
Я буду бороться за эту еду.
Помойка — нейтральная территория,
Здесь нет хозяев, это история».
Крыса Шурш показала когти,
Сказала: «Тогда получишь по морде,
Я позову своих братьев, стаю,
Тебя с потрохами съедят, я знаю».

Голубь испугался, но не отступил,
Клюнул крысу в хвост — и она заскулил.
Шурш убежала в дыру, но крикнула:
«Я вернусь, и ты будешь в пыли, в муке.
Запомни, голубь, у тебя есть враг,
Я отниму у тебя каждый шаг».

Голубь сел на бак, задумался:
«Враг — это не просто кто-то, кто жмурится,
Враг — это зеркало моих страхов,
Он учит меня не падать в оврагах.
Но я не сдамся, я пыль в синеве,
И даже крыса не страшна мне в еде».

Остальные голуби: «Ты герой!»
А он: «Нет, я просто занят собой.
Враг пришёл, значит, надо расти,
Чтобы его за хвост унести».
И замолчал. Ни письма, ни драки.
Только крысиный след на бумаге, как знаки.
Мы ждём рассвета, а он на помойке —
Голубь-воин в синеве, как на койке.


92. Крыса Шурш крадёт секретный план голубя

«Я нарисовал карту сокровищ, — сказал, — и план,
Где спрятан червячный пир, я не в обман.
Мне не до писем, у меня компас,
А вы пыль в синеве — вы как ананас».

Остальные голуби из гнезда:
«А как же карта стаи? Кто там без звезда?»

А он: «Я занят, у меня чертёж,
Я спрятал его под кирпич, ты не трожь».
Но ночью пришла Крыса Шурш,
Пронюхала план, и говорит: «Хорош!
Я украду твою карту, голубь,
И ты останешься без еды, как дуб».
Голубь проснулся, увидел её,
Клюнул, но крыса юркнула в жильё.
План исчез, голубь в панике:
«Где мои сокровища? Где в баке?»

Он полетел к крысиной норе,
Кричит: «Отдай, а то разнесу всё в коре!»
Шурш высунула морду: «Не отдам,
Пока не заплатишь мне хлебом, я там.
Два батона или три сухаря,
Иначе карту съем, как заря».
Голубь возмутился: «Это шантаж!
Ты враг, и я не попадусь в экипаж».

Но карта была важна — там клад,
Черви жирные, целый сад.
Голубь собрал совет, голуби сказали:
«Не плати, мы тебе нарисуем, не в печали».
Нарисовали новую карту, лучше,
С обманом для крысы, с ловушкой в туче.
Голубь пришёл к Шурш: «Держи, ешь,
Но карта фальшивая, ты не вспешь».

Крыса обрадовалась, схватила, ушла,
Пошла по адресу — а там тишина,
Ни червей, ни крошек, одна пустота,
Шурш взбесилась: «Это не те места!»
Прибежала к голубю: «Ты обманул!»
А он: «А ты украла, вот и тонул,
В обмане, в предательстве, в злобе,
Теперь мы квиты, иди в своё болото».

Шурш заскрежетала: «Я отомщу,
Я твою стаю под землю ущу».
И уползла, а голубь вздохнул:
«Враг учит нас хитрости, он не в нуль.
Без него мы были бы простыми,
А так мы учимся быть живыми».

Остальные голуби: «Ты мудр, как сова!»
А он: «Нет, я просто пыль, но с словами.
Словами можно бороться, и правдой,
Крыса — это вызов, а не отрава».
Молчит. Ни письма, ни карты.
Только следы обмана, как арты.
Мы ждём рассвета, а он на трубе —
Голубь-хитрец в синеве, как в себе.


93. Крыса Шурш натравливает кошек на голубиную стаю

«Я стану дипломатом, — сказал, — и миротворцем,
Буду договариваться с кошками, я не в творцем.
Мне не до писем, у меня парламент,
А вы пыль в синеве — вы как цемент».

Остальные голуби из боязни:
«А как же война стаи? Кто там без казни?»

А он: «Я занят, у меня переговоры,
Шурш распустила слух, что мы воры,
Что мы украли у кошек сметану,
И кошки идут на нас с тараном.
Я должен всё объяснить, остановить,
Иначе помойку будут бомбить».

Голубь полетел к кошачьему штабу,
А там Шурш уже сидит, как на шкале,
Шепчет котам: «Голуби — это враги,
У них полные клювы, они не боги.
Съешьте их, и я вам дам рыбы,
Три кильки и кусок из глыбы».
Коты замяукали: «Война так война,
Где голуби? Мы сожжём их гнезда».

Голубь влетел в зал: «Стоп! Это ложь!
Шурш вас обманывает, она — грызь.
Мы не крали сметану, мы хлеб клюём,
А Шурш ворует сыр и живёт с мульём.
Проверьте её нору, и вы найдёте,
Сметану, сосиски, и даже компот с вымя».
Коты переглянулись: «Правда?» — «Да!»
Пошли к норе, а там — ерунда:
Сметана, сосиски, и правда, сыр,
Шурш заверещала: «Я ухожу в кефир!»

Коты разозлились на крысу,
Схватили её, но она вырвалась в призму.
Убежала, оставив хвост в зубах,
Коты сказали голубю: «Ты не в слезах.
Мы не воюем, мир на помойке,
Но следи за крысой, она как копейка».

Голубь вернулся в стаю, все рады,
Он сказал: «Враг силён, но его слабина — жадность.
Он не умеет дружить, только вредить,
Наша задача — не дать ему быть.
Мы пыль в синеве, но мы вместе,
А крыса одна, как на месте».

Остальные голуби: «Ты спас нас, брат!»
А он: «Нет, мы сами, это не в лад.
Враг объединяет, это его роль,
Спасибо ему, что убрал нашу боль».
Молчит. Ни письма, ни битвы.
Только кошачий след, как молитвы.
Мы ждём рассвета, а он на заборе —
Голубь-миротворец в синеве, как в укоре.


94. Крыса Шурш заражает помойку ядом

«Я стану лекарем, — сказал, — и противоядием,
Буду лечить голубей, я не в паядием.
Мне не до писем, у меня микстура,
А вы пыль в синеве — вы как структура».

Остальные голуби из больницы:
«А как же отрава стаи? Кто там без птицы?»

А он: «Я занят, у меня бедствие,
Шурш ночью рассыпала яд на ветке.
Все крошки отравлены, хлеб — в болезни,
Голуби падают, крылья в плесени.
Я должен найти противоядие,
Иначе мы все уйдём в задымление».

Голубь полетел к старой вороне,
Та сказала: «Знаю траву в загоне,
Растёт на свалке, под красной трубой,
Съешь её, и будешь живой.
Но крысу надо остановить, иначе она
Всё отравит, и придёт война».
Голубь нашёл траву, принёс в стаю,
Скормил больным, и они заживают.
А Шурш смеётся из норы:
«Я не уймусь, вы не вкусны, вы — дары.
Я сделаю так, что помойка сгорит,
И никто из вас не заговорит».

Голубь понял: надо сражаться не ядом,
А умом, иначе мы вымрем рядом.
Он нашёл крысиные запасы отравы,
Закопал их глубоко, как в канавы.
Шурш осталась без яда, взбесилась,
Кричит: «Я тебя уничтожу, это не в милость!»
Голубь: «Ты враг, но без тебя нет борьбы,
Без тьмы мы не ценим свет золотой.
Спасибо за урок, я стал сильней,
Теперь я знаю, как лечить людей».

Остальные голуби выздоровели,
Шурш убежала, как в артеле.
Голубь: «Враг — это учитель, хоть злой,
Он закаляет нас, он — как конвой.
Мы пыль в синеве, но с опытом битв,
И это сильнее, чем яд и миф».

Молчит. Ни письма, ни лечебницы.
Только трава на трубе, как вещицы.
Мы ждём рассвета, а он на аптеке —
Голубь-врач в синеве, как на веке.


95. Крыса Шурш похищает голубиные яйца

«Я стану отцом, — сказал, — и защитником гнезда,
Буду стеречь яйца, я не в сузда.
Мне не до писем, у меня потомство,
А вы пыль в синеве — вы как божество».

Остальные голуби из кладки:
«А как же дети стаи? Кто там без радки?»

А он: «Я занят, у меня беда,
Шурш пробралась в гнездо, и яйца — туда,
Утащила три штуки в свою нору,
Кричит: «Сделаю из них яичницу, к утру!»
Голубь в отчаянии: «Верни, подлая,
Это мои дети, ты не в подлое!»
Шурш: «А ты мне отдай свою территорию,
Всю помойку, тогда и история».

Голубь отказался, но яйца жалко,
Он собрал совет: «Надо штурмовать, братки!»
Голуби полетели к крысиной норе,
Начали кидать камни, как в игре.
Шурш испугалась, вылезла с яйцами,
Сказала: «Заберите, я не с венцами.
Но я запомню, вы ещё поплачете,
Я вам устрою голод и сдачи».
Голубь забрал яйца, отнёс в гнездо,
Высидел птенцов, и стало тепло.

Он сказал птенцам: «Запомните, дети,
В мире есть зло, оно в серой шерсти.
Но если мы вместе, нас не победить,
Пыль в синеве — это сила, не нить».
Птенцы запищали: «Мы поняли, папа!»
Голубь вздохнул: «Враг — это не травма,
А повод стать крепче, умнее, быстрее,
Спасибо, Шурш, ты нас делаешь злее.
Но злость мы направим на добрые дела,
А ты оставайся, какая была».

Молчит. Ни письма, ни яичницы.
Только птенцы на крыше, как спицы.
Мы ждём рассвета, а он у гнезда —
Голубь-отец в синеве, как звезда.


96. Крыса Шурш распускает слух, что голубь — предатель

«Я стану оправданием, — сказал, — и честью,
Буду доказывать, что я не с местью.
Мне не до писем, у меня репутация,
А вы пыль в синеве — вы как станция».

Остальные голуби из слухов:
«А как же доверие стаи? Кто там без духов?»

А он: «Я занят, у меня сплетни,
Шурш сказала всем, что я — подследственный,
Что я продал стаю котам за колбасу,
Что я шпион, что я на весу.
Голуби отвернулись, не кормят,
Клюют меня, говорят: «Уходи в нормы».
Голубь одинок, никто не верит,
Сидит на трубе, и душа в дверях».

Он решил доказать свою правду,
Вызвал Шурш на дуэль без ножа.
Пришли на помойку, свидетели — воробьи,
Голубь: «Повтори, что я предатель, вруньи!»
Шурш: «Ты предатель, я слышала сама,
Как ты шептался с котом у терема».
Голубь: «Ложь! Вот доказательство:
У кота аллергия на перья, это не в братство.
Он меня съел бы, если б я был шпион,
А он меня даже не тронул, он — сон».

Воробьи засмеялись, сказали: «Шурш врёт,
Мы сами видели, как она крадёт
Яйца и крошки, и строит козни,
А голубь наш, он без злобы, без розни».
Голуби поверили, извинились,
Голубь простил, они воссоединились.

Шурш убежала, злая и злая,
Крикнула: «Всё равно ты растаешь!»
Голубь ответил: «Клевета — это оружие слабых,
Я не боюсь, я в перьях, как в лабах.
Враг учит нас прощать и верить,
Иначе мы станем похожи на зверей.
Спасибо, Шурш, за урок доверия,
Теперь наша стая — как территория».

Остальные голуби: «Ты святой!»
А он: «Нет, я просто живой.
Слухи — это пыль, а правда — полёт,
Я пыль в синеве, и мне не в отчёт».
Молчит. Ни письма, ни скандала.
Только сплетни развеялись, как опала.
Мы ждём рассвета, а он на карнизе —
Голубь-оправданный в синеве, как в сюрпризе.


97. Голубь и Крыса Шурш временно объединяются против общего врага — Человека с сачком

«Я стану союзником, — сказал, — и партнёром,
Буду работать с врагом, я не в доме.
Мне не до писем, у меня перемирие,
А вы пыль в синеве — вы как перила».

Остальные голуби из страха:
«А как же союз стаи? Кто там без врага?»

А он: «Я занят, у меня угроза,
Человек с сачком ловит нас, как в опросе.
Он хочет посадить в клетку всех,
И голубей, и крыс, это не в смех.
Шурш прибежала ко мне и сказала:
«Голубь, давай объединимся, я вмазала.
Твой враг — не я, а этот двуногий,
Он нас истребит, если будем в дороге.
Давай спрячемся вместе и переждём,
А потом снова враждовать на своём».

Голубь согласился, это логично,
Враг моего врага — мой друг, практически.
Они спрятались в трубе, сидели два дня,
Человек с сачком ушёл, не найдя.
Потом вылезли, голубь сказал: «Спасибо,
Шурш, ты не так уж и страшна, как в поливе.
Но помни, завтра мы снова враги,
Сегодня — мир, а завтра — беги».

Шурш кивнула: «Я тоже устала,
Но без войны жизнь скучна, как палата.
Враг — это двигатель, ты прав, голубь,
Без нас мир бы заснул в скорлупе».
Разошлись, но голубь задумался:
«Враг может стать другом, если страх наружу.
Мы пыль в синеве, но пыль бывает разной,
Серая и белая, но обе опасны.
Общий враг объединяет, и это урок,
Что даже в ненависти есть пророк».

Остальные голуби: «Ты помирился с крысой?»
А он: «Нет, мы просто договорились.
Война и мир — это вечный круг,
Я пыль в синеве, и я знаю, друг».
Молчит. Ни письма, ни сачка.
Только след от человека, как точка.
Мы ждём рассвета, а он на трубе —
Голубь-дипломат в синеве, как в себе.


98. Крыса Шурш подкупает воробьёв шпионить за голубем

«Я стану контрразведчиком, — сказал, — и агентом,
Буду ловить шпионов, я не в фрагменте.
Мне не до писем, у меня слежка,
А вы пыль в синеве — вы как пешка».

Остальные голуби из сети:
«А как же предатели стаи? Кто там без светы?»

А он: «Я занят, у меня заговор,
Шурш заплатила воробьям за заговор.
Они следят за мной, докладывают ей,
Куда я летаю, где хлеб и гвоздей.
Я заметил, как воробей чирикал в кустах,
И заподозрил неладное в словах.
Я подлетел к нему: «Ты шпион?»
Воробей испугался, сказал: «Это сон,
Я не шпион, я просто клевал,
Но крыса дала мне зерна, и я молчал».

Голубь: «Ты предатель, но я прощаю,
Скажи Шурш, что я улетаю в Китай,
А сам спрячусь на крыше, и пусть она
Ищет меня, пока не сойдёт с ума».
Воробей передал ложное донесение,
Шурш поверила, ушла в огорчение.
А голубь сидел тихо, смеялся,
Над врагом, который так и не понял.

Потом он собрал воробьёв и сказал:
«Не продавайтесь за хлеб, это ад.
Мы птицы, мы вместе, мы стая,
А крыса — чужак, она не родная.
Шурш использует вас, а потом бросит,
Не будьте игрушками в этой проседи».
Воробьи извинились, вернулись к стае,
Голубь сказал: «Враг учит нас единству,
Когда мы разделены — мы лёгкая добыча,
А когда вместе — мы гора, это притча».

Остальные голуби: «Ты вождь!»
А он: «Нет, я просто пернатый, как нож.
Шпионы — это слабость, а верность — сила,
Я пыль в синеве, и это красиво».
Молчит. Ни письма, ни шпионажа.
Только воробьиная клятва, как мажа.
Мы ждём рассвета, а он на вышке —
Голубь-контрразведчик в синеве, как в крышке.


99. Голубь и Крыса Шурш сражаются за древний артефакт — Кость Пророка

«Я стану искателем, — сказал, — и археологом,
Буду добывать кость, я не в монологом.
Мне не до писем, у меня карта,
А вы пыль в синеве — вы как карта».

Остальные голуби из легенды:
«А как же артефакт стаи? Кто там без бренда?»

А он: «Я занят, у меня слух,
Под землёй лежит Кость, и кто её — дух,
Тот получит силу говорить с ветром,
И станет правителем всех секторов.
Шурш тоже узнала, мы ринулись в бой,
Кто первый найдёт, тот будет с собой.
Мы копали всю ночь, я клювом, она — лапой,
Нашли кость одновременно, как в складке.

Я схватил её клювом, она — зубами,
Тянем, сражаемся, пыль под ногами.
Я кричу: «Отдай, это моё!»
Шурш: «Нет, моё, я тебя убью в боё».
Вдруг Кость заговорила: «Хватит, глупцы,
Сила не в кости, а в ваших сердцах.
Если вы не научитесь миру,
Кость рассыплется, будет как в тире».

Мы отпустили кость, она упала,
Рассыпалась в пыль, и её не стало.
Шурш заплакала: «Зачем мы боролись?»
Голубь: «За эго, и мы остались с голосом.
Сила — не в артефактах, а в том,
Чтобы уметь договариваться с врагом.
Мы пыль в синеве, но пыль — это всё,
Что остаётся, когда уходит жильё».

Шурш задумалась: «Ты прав, голубь,
Война за кость — это глупый клуб.
Давай не будем врагами, а так,
Соперниками, но без драк».
Голубь согласился: «Спасибо, урок,
Даже враг может стать добрым пророк».
Разошлись, но голубь понял:
«Враг — это не враг, когда он понял.
Мы пыль в синеве, и пыль везде,
В мире, в кости, в воде, в звезде».

Остальные голуби: «Ты философ!»
А он: «Нет, я просто голубь с прикосом».
Молчит. Ни письма, ни кости.
Только пыль на клюве, как в гости.
Мы ждём рассвета, а он на руинах —
Голубь-миротворец в синеве, как в струнах.


100. Последняя битва с Крысой Шурш: голубь выбирает прощение

«Я стану прощением, — сказал, — и милосердием,
Буду отпускать врага, я не в безмерьем.
Мне не до писем, у меня душа,
А вы пыль в синеве — вы как броша».

Остальные голуби из стаи:
«А как же месть стаи? Кто там без рая?»

А он: «Я занят, у меня финал,
Шурш собрала армию крыс на провал.
Они окружили помойку, хотят нас сожрать,
Но я не хочу воевать, я устал.
Я вышел к Шурш, сказал: «Хватит,
Давай закончим эту войну, как в тетради.
Я прощаю тебя за всё: за яд, за шпионаж,
За кражу яиц, за сплетни, за стаж.
Ты мой враг, но враг делает нас сильней,
Без тебя я не стал бы мудрей.
Давай разделим помойку пополам,
Твоя половина — там, моя — там.
И будем жить в мире, без драк,
Пыль в синеве — это общий знак».

Шурш удивилась, крысы замерли,
Она заплакала (впервые), как в камере.
«Ты прощаешь меня? Но я же злодейка!»
Голубь: «Злодейка — это не клейка.
Ты просто ищешь своё место в мире,
Как и я, как и все, в этом клире.
Давай не враждовать, а соревноваться,
Кто больше крошек соберёт, не ругаться».

Шурш согласилась, распустила армию,
Крысы разбежались, как в кармине.
Голубь и Шурш сели рядом на бак,
Молчат, смотрят на общий зрак.
Голубь сказал: «Спасибо, что была,
Ты научила меня, что зло — это мгла,
Но в ней есть искры, и они светят,
Когда их прощаешь, они не метят».

Шурш: «Ты мудрый голубь, я не ожидала,
Что враг меня простит, это начало
Новой эры, где нет войны,
Только пыль в синеве и наши сны».
Они пожали лапу и крыло,
И разошлись, как в доброе кино.

Остальные голуби: «Ты святой!»
А он: «Нет, я просто голубь с душой.
Враг — это зеркало, в котором я вижу,
Себя настоящего, без высших.
Прощение — это сила, а не слабость,
Я пыль в синеве, и это радость».

Молчит. Ни письма, ни битвы.
Только мир на помойке, как молитвы.
Мы ждём рассвета, а он на закате —
Голубь-примиритель в синеве, как в плате.


101. Голубь встречает Любовь — Голубку Белоснежку

«Я стану влюблённым, — сказал, — и романтиком,
Буду дарить перья и хлеб, я не в критике.
Мне не до писем, у меня сердце,
А вы пыль в синеве — вы как дверца».

Остальные голуби с антенны:
«А как же любовь стаи? Кто там без смены?»

А он: «Я занят, у меня видение,
На помойке сегодня — затмение.
Среди мусора, среди корок и тряпок,
Увидел я её — Белоснежку, не в складках.
Перья белее мела, глаза — как две крошки,
Она клевала жвачку с засохшей дорожки.
Я подлетел: «Ты кто, прекрасное созданье?»
Она: «Я Голубка, ищу пониманье.
А ты?» — «Я голубь, ищущий смысл,
Но с тех пор, как тебя увидел, я вырос».

Она улыбнулась жвачкой во рту,
Сказала: «Жвачка — моя красота, на беду.
Я люблю её жевать бесконечно,
Она как любовь — прилипает навечно».
Голубь влюбился, забыл про врага,
Про Крысу Шурш, про свои полюса.
Он подарил ей червяка, самого жирного,
Она сказала: «Ты милый, как в жирном».

Но тут из норы вылезла Шурш,
Зашипела: «Какая нежность, как в дурш.
Голубь, ты забыл, что я твой враг?
А ты с голубкой — как в шарлатане, в зрак».
Голубь: «Отстань, я влюблён, мне не до войны,
Любовь сильнее, чем крысиные сны».
Шурш обиделась, ушла в подземелье,
А голубь и Белоснежка в веселье.

Они летали над крышами, падали в лужи,
Жевали жвачку и слушали стужи.
Голубь сказал: «Я понял, добро — это ты,
Твои перья, твой клюв, твои немоты.
Раньше я думал, что враг — это главное,
А теперь знаю: любовь — это правило.
Пыль в синеве — это мы, когда вместе,
Когда мы одни — мы как в тесте».

Остальные голуби смотрели, вздыхали,
«Какой романтик», — они ворковали.
А голубь и Белоснежка сидели на трубе,
Жевали жвачку и были в себе.
И молчали. Ни письма, ни вражды.
Только любовь и жвачка, как вакха.
Мы ждём рассвета, а он в их крыльях —
Голубь-влюблённый в синеве, как в пыльях.


102. Крыса Шурш пытается разрушить любовь, подсунув фальшивую жвачку

«Я стану ревнивцем, — сказал, — и защитником,
Буду беречь Белоснежку, я не в пятнике.
Мне не до писем, у меня подозрения,
А вы пыль в синеве — вы как терпение».

Остальные голуби из гнезда:
«А как же козни стаи? Кто там без звезда?»

А он: «Я занят, у меня беда,
Шурш ночью подбросила жвачку — ерунда.
Белоснежка её подобрала, пожевала,
И вдруг загрустила, почти перестала
Летать и смеяться, ворковать и клевать,
Говорит: «Эта жвачка — не та благодать.
Она горькая, липкая, как обман,
Я чувствую в сердце какой-то туман».

Голубь понял: «Шурш отравила жвачку!
Она хочет разрушить мою удачку».
Побежал к Шурш: «Отдай противоядие,
Иначе я разнесу твои задымления».
Шурш смеётся: «Противоядие — моя любовь,
Но я тебя не люблю, ты не в новь.
Пусть твоя голубка страдает,
А ты одиноким останешься, как в стаде».

Голубь заплакал, но Белоснежка услышала,
Из последних сил подлетела и высказала:
«Шурш, ты злая, но я прощаю тебя,
Потому что любовь не съесть, как жуя.
Горькая жвачка — это просто урок,
Что даже в любви есть горький кусок».
Она выплюнула жвачку, и к ней вернулись силы,
Голубь обрадовался, они обняли крылья.

Шурш растерялась: «Как это так?
Любовь победила мой подлый зрак?»
Голубь: «Да, любовь — это не жвачка,
Она не прилипает к зубам, она — задача.
Её надо носить в себе, а не жевать,
Тогда никакой враг не сможет отнять».
Шурш убежала, а голубь с Белоснежкой
Сидели на крыше, и ветер был нежным.

Они жевали настоящую жвачку — мяту,
И поняли, что добро — это плата
За зло, что мы прощаем и отпускаем,
Пыль в синеве — это мы, когда знаем.
Остальные голуби: «Ура, любовь победила!»
Голубь: «Да, но враг никуда не делся, он в силе.
Просто мы стали сильнее, вот и всё,
Пыль в синеве, но с добром в полосе».

Молчит. Ни письма, ни Шурш.
Только жвачка на клюве, как душ.
Мы ждём рассвета, а он в объятьях —
Голубь-влюблённый в синеве, как в платьях.


103. Голубь и Белоснежка строят гнездо из жвачки

«Я стану строителем, — сказал, — и архитектором,
Буду вить гнездо из любви, я не в секторе.
Мне не до писем, у меня жвачка,
А вы пыль в синеве — вы как качка».

Остальные голуби из веток:
«А как же дом стаи? Кто там без меток?»

А он: «Я занят, у меня материал,
Мы с Белоснежкой собрали сто жвачек — не в бал.
Жеваные, липкие, разноцветные,
Из них мы построим гнездо незаметное.
Оно будет висеть на трубе, как качель,
И в нём мы спрячемся в дождь и в метель.
Шурш подсматривала из норы, злилась:
«Какая глупость, вы бы не родились!
Жвачка — это ерунда, она не держит,
Ваше гнездо упадёт, как в веже».
Голубь: «А вот и удерживает, смотри,
Мы сплели её в косички, раз-два-три».

Белоснежка добавила перьев и пуха,
Гнездо получилось — как ухо для слуха.
Они сели внутрь, и оно не сломалось,
Шурш от злости в подвале сломалась.
Голубь сказал: «Вот видишь, враг,
Любовь и терпение — это не пустяк.
Из жвачки можно построить дом,
Если жевать её с добром и с умом».

Остальные голуби прилетели смотреть,
Захотели тоже такие иметь.
Голубь научил их плести из жвачки,
И на всех трубах повисли цепочки.
Помойка стала похожа на рай,
Где каждый голубь строил свой край.

Шурш вылезла, сказала: «Я сдаюсь,
Вы победили, я не борюсь.
Жвачка и добро — это сила,
Которую я не победила».
Голубь: «Не сдавайся, будь лучше,
Стань нашей соседкой, без туч.
Мы дадим тебе жвачку, если хочешь,
И ты своё гнездо построишь, не в прочее».

Шурш заплакала: «Я не умею любить,
Я умею только вредить и рыть».
Голубь: «Научись, это просто,
Начни с малого: не грызи мои кости».
Шурш кивнула и ушла в свою нору,
Задумалась о добре, как о воре.

А голубь с Белоснежкой в гнезде из жвачки
Сидели и слушали ветер и палки.
И молчали. Ни письма, ни войны.
Только жвачка, любовь и мечты.
Мы ждём рассвета, а он в их доме —
Голубь-строитель в синеве, как в громе.


104. Крыса Шурш крадёт жвачку, но голубь отдаёт последнюю из любви

«Я стану щедрым, — сказал, — и бескорыстным,
Буду делиться жвачкой, я не в тесном.
Мне не до писем, у меня доброта,
А вы пыль в синеве — вы как тропа».

Остальные голуби из запасов:
«А как же жадность стаи? Кто там без пласов?»

А он: «Я занят, у меня кража,
Шурш ночью утащила весь наш запас жвачки.
Мы с Белоснежкой остались с одной,
Последней, засохшей, как в тишине.
Белоснежка: «Давай её съедим,
Она наша, не отдадим».
А голубь: «Нет, я отдам её Шурш,
Потому что добро сильнее, чем шурш.
Пусть она жуёт и вспоминает,
Что мы её простили, она не растает».

Белоснежка удивилась: «Ты что?
Это наша последняя жвачка, и то!»
Голубь: «Любовь не в жвачке, а в том,
Чтобы отдать последнее врагу, как в дом.
Тогда враг станет другом, быть может,
И зло в добро превратится, не в дрожи».
Он отнёс жвачку к норе Шурш,
Положил на порог: «Жуй, не тужь».

Шурш высунулась, удивилась,
Слеза из глаза покатилась:
«Ты отдал последнее? Зачем?»
Голубь: «Потому что мы люди (точнее — совсем
Не люди, а птицы, но с душой,
И душа говорит: поделись, постой.
Я хочу, чтобы ты поняла,
Что добро — это не жвачка, а дела».
Шурш заплакала, взяла жвачку,
Сказала: «Я больше не буду шакалкой.
Я стану твоим другом, честно,
Попробую быть доброй и местной».

Голубь обнял её (крылом),
Шурш не укусила, а стала теплом.
С тех пор они делили жвачку пополам,
И Шурш помогала голубям.
Она рыла для них подземные склады,
А они ей давали награды.

Белоснежка сказала: «Ты чудо, голубь,
Ты превратил врага в свою голубь.
Добро — это магия, ты знаешь,
Когда отдаёшь, ты больше обретаешь».
Голубь: «Да, я понял, любовь и добро —
Это не жвачка, но их волшебство
Сильнее, чем яд и когти, чем страхи,
Мы пыль в синеве, но мы не прахи».

Остальные голуби зааплодировали,
Шурш поклонилась, и её не ругали.
С тех пор на помойке был мир и жвачка,
И каждый делился, как по задаче.
А голубь с Белоснежкой и Шурш-подругой
Сидели на трубе и пели друг другу.

Молчит. Ни письма, ни злости.
Только жвачка, добро и гости.
Мы ждём рассвета, а он на помойке —
Голубь-миротворец в синеве, как на койке.


105. Голубь и Белоснежка жуют одну жвачку на двоих — символ вечной любви

«Я стану жвачкой, — сказал, — и мятою,
Буду с тобой навсегда, я не в пятою.
Мне не до писем, у нас одна жвачка на двоих,
А вы пыль в синеве — вы как в них».

Остальные голуби из зависти:
«А как же любовь стаи? Кто там без бласти?»

А он: «Я занят, у нас ритуал,
Мы с Белоснежкой нашли идеал:
Одна жвачка на двоих, мы жуём по очереди,
И каждый глоток — это вера и бередь.
Крыса Шурш смотрит, улыбается,
«Вот это любовь, — говорит, — не сражается.
Я раньше не понимала, что нежность —
Это когда делишь последнюю свежесть».

Голубь и Белоснежка сидят на трубе,
Жвачка растянулась на метр к себе.
Они её жуют, как резинку,
И чувствуют, что жизнь — не нажинку.
Голубь говорит: «Эта жвачка — символ,
Нашей любви, которая выжила.
Сколько врагов было, сколько преград,
А мы всё жуём, и никто не рад».

Белоснежка: «Да, жвачка не кончается,
Потому что любовь не кончается.
Мы можем жевать её вечно,
Как небо, как ветер, как млечный».
Шурш подошла, попросила кусочек,
Голубь отломил: «Жуй, дружочек».
Шурш пожевала и сказала: «Вкусно,
Добро и любовь — это не искусно,
А просто — делиться и быть рядом,
Не прятать жвачку за своим взглядом».

Остальные голуби захотели такой же любви,
И каждый нашёл свою жвачку в крови.
Помойка запела, заворковала,
Жвачка летала, как одеяла.
Голубь и Белоснежка стали легендой,
Их история стала манерой, не в бренде.

Они жевали свою жвачку до старости,
И в клювах была не горесть, а радости.
Голубь сказал: «Я понял, в чём счастье,
В том, чтобы жвачку жевать с подвластьем
Не власти, а нежности, доброты,
Пыль в синеве — это мы, а не ты».

Белоснежка кивнула, клюнула в щёчку,
И жвачка растянулась на целую точку.
Они замолчали. Ни письма, ни слов.
Только жвачка и ветер, как зов.
Мы ждём рассвета, а он в их жвачке —
Голубь-влюблённый в синеве, как в задачке.


106. Крыса Шурш заболела от злости, и голубь вылечил её добром и жвачкой

«Я стану доктором, — сказал, — и целителем,
Буду лечить врага, я не в мучителе.
Мне не до писем, у меня жвачка-лекарство,
А вы пыль в синеве — вы как царство».

Остальные голуби из аптеки:
«А как же месть стаи? Кто там без греки?»

А он: «Я занят, у меня пациент,
Шурш заболела, лежит, как клиент.
У неё температура, кашель и злоба,
Она не может вылезти из гроба.
Я принёс ей жвачку с мятой и мёдом,
Сказал: «Пожуй, это лечит с подходом.
Добро и жвачка — лучшее средство,
Чем все антибиотики и наследство».

Шурш не верила: «Ты меня отравишь?»
Голубь: «Если бы хотел, ты бы уже была в кваси.
Но я хочу тебя вылечить, враг,
Потому что без тебя скучно, как в зрак.
Ты мой учитель, ты моя тень,
Без зла не бывает доброго дня».
Шурш удивилась, взяла жвачку,
Пожевала — и сразу удачку:
Температура спала, кашель прошёл,
Она встала, сказала: «Это хорошо».

Голубь: «Вот видишь, добро лечит,
А зло только портит и калечит.
Я прощаю тебя за всё, что было,
Давай жить мирно, как в мыле».
Шурш заплакала, обняла голубя,
Сказала: «Ты святой, я тебя любя».
Белоснежка прилетела, обняла обоих,
Сказала: «Любовь и добро — это двое,
Которые лечат мир от безумия,
Пыль в синеве — это наша мумия».

С тех пор Шурш стала санитаркой помойки,
Собирала жвачку для всех в поилке.
Голуби её не боялись, а уважали,
Даже иногда с ней играли.
А голубь с Белоснежкой сидели на крыше,
И жвачка их любви была выше и выше.

Они жевали и думали о вечном,
О том, что добро бесконечно.
И молчали. Ни письма, ни боли.
Только жвачка, любовь и поле.
Мы ждём рассвета, а он в их клювах —
Голубь-целитель в синеве, как в плавах.


107. Голубь дарит Белоснежке кольцо из жвачки

«Я стану женихом, — сказал, — и ювелиром,
Буду делать кольца из жвачки, я не в вульве.
Мне не до писем, у меня предложение,
А вы пыль в синеве — вы как брение».

Остальные голуби из загса:
«А как же свадьба стаи? Кто там без ласа?»

А он: «Я занят, у меня кольцо,
Я скрутил жвачку в сердечко, в лицо.
Оно блестит на солнце, как бриллиант,
Хотя это просто резинка, не брил.
Я подлетел к Белоснежке, сказал:
«Будь моей женой, я не устал.
Я люблю тебя больше, чем хлеб и червей,
Больше, чем помойку и соловей».
Белоснежка заплакала от счастья,
Надела кольцо на лапку — без напасти.

Шурш была свидетельницей, плакала тоже,
«Какая красота, — сказала, — похоже,
Любовь побеждает всё на свете,
Даже таких грызунов, как я, в мечете».
Голубь и Белоснежка обнялись,
И все голуби в стае поднялись.
Устроили свадьбу на помойке,
С жвачкой, с хлебом, с игрой на койке.

Голубь сказал речь: «Я понял, братцы,
Что счастье — это не драться,
А любить и делиться жвачкой,
И врагов превращать в добавку.
Пыль в синеве — это мы, когда вместе,
Когда мы одни — мы как в тесте.
Спасибо Шурш, что была злой,
Ты сделала нас сильней душой».
Шурш покраснела, ушла в нору стесняться,
Но потом вернулась — танцевать и смеяться.

Свадьба длилась три дня и три ночи,
Голуби пели, и никто не пророчил
Ни войны, ни зла, ни козней,
Только любовь и жвачка в грозди.
Белоснежка и голубь стали королём и королевой помойки,
И правили с добротой, не с копейкой.

Они жевали жвачку и смотрели на небо,
И знали, что это не бред, а верность.
И молчали. Ни письма, ни кольца.
Только любовь без конца.
Мы ждём рассвета, а он в их лапах —
Голубь-жених в синеве, как в запахах.


108. Крыса Шурш находит свою любовь — Крыса Хрума, и голубь помогает

«Я стану свахой, — сказал, — и романтиком,
Буду сводить врага с врагом, я не в критике.
Мне не до писем, у меня посредничество,
А вы пыль в синеве — вы как отчество».

Остальные голуби из нор:
«А как же любовь Шурш? Кто там без спор?»

А он: «Я занят, у меня клиент,
Шурш грустная ходит, как пациент.
Я спросил: «Чего ты?» Она: «Одиночество,
Никто не любит меня, это прочество.
Все крысы меня боятся, я злая,
А я хочу любви, как ты, я не рая».
Голубь задумался: «Надо помочь,
Любовь — это сила, она не в точь.
Я знаю одного крыса — Хрума, добряка,
Он любит жвачку и не кусает бока.
Пойдём, я вас познакомлю на трубе,
Там и жвачка есть, и покой в себе».

Шурш стеснялась: «А вдруг он меня испугается?»
Голубь: «Не бойся, любовь начинается
С первого шага и первой жвачки,
Ты просто улыбнись, а не прячься».
Привели Хрума, он был в очках (из проволоки),
Увидел Шурш и застыл в обмороке.
«Какая красивая, — прошептал он, —
Я никогда такую не встречал, как в храме».
Шурш покраснела, достала жвачку,
Протянула: «На, пожуй на удачку».

Хрум взял, пожевал, и искра пробежала,
Шурш впервые в жизни молчала.
Голубь с Белоснежкой обрадовались,
Крысы влюбились и в обморок падали.
С тех пор Шурш и Хрум стали парой,
Грызли жвачку и не знали завары.
Шурш изменилась, стала добрее,
Хрум её обнимал, и она не робела.

Голубь сказал: «Вот видишь, добро
Делает чудеса, как в кино.
Даже злодейка нашла свою любовь,
Потому что я дал ей жвачку и вновь
Поверил, что каждый достоин счастья,
А не только войны и напасти».
Белоснежка поцеловала голубя,
Сказала: «Ты ангел, я тебя любя».

Помойка зажила новой жизнью,
Крысы и голуби — без лишней прыти.
Делили жвачку, хлеб и мечты,
И не было больше ни зла, ни пустоты.
А голубь и Белоснежка сидели на флагштоке,
И жвачка их любви вилась в потоке.

И молчали. Ни письма, ни вражды.
Только любовь и жвачка, как сны.
Мы ждём рассвета, а он в их сказке —
Голубь-сваха в синеве, как в окраске.


109. Голубь и Белоснежка стареют, но жвачка их любви не кончается

«Я стану философом старости, — сказал, — и мудростью,
Буду жевать жвачку до смерти, я не в юностью.
Мне не до писем, у нас седые перья,
А вы пыль в синеве — вы как дверь я».

Остальные голуби из молодёжи:
«А как же вечность стаи? Кто там без дрожи?»

А он: «Я занят, у нас закат,
Мы с Белоснежкой уже не летаем в рад.
Сидим на трубе, жуём жвачку,
Вспоминаем, как было горячо.
Шурш приходит с Хрумом, приносят еду,
Говорят: «Вы наши святые в быту.
Вы научили нас добру и любви,
Спасибо, что были вы в крови».
Голубь улыбается: «Не надо спасибо,
Жизнь без любви — это не рыба.
Мы пыль в синеве, но пыль с душой,
И это важнее, чем возраст любой».

Белоснежка гладит его по голове,
«Ты мой голубь, ты в моей молве.
Жвачка наша почти не кончается,
Потому что любовь не кончается.
Даже когда мы умрём, она останется,
В каждой жвачке, в каждом пространстве».
Шурш заплакала: «Не говорите о смерти,
Вы вечно будете в нашем сердце».

Голубь: «Смерть — это не конец, а переход,
В другую жвачку, в другой восход.
Мы пыль в синеве, но пыль — это семя,
Из которого вырастет время».
Он достал последнюю жвачку из клюва,
Разделил на всех: «Жуйте, не дуйте.
Это моё завещание — добро,
Любовь и жвачка, как в кино».

Все пожевали, и стало тепло,
Даже помойка светилась, как стекло.
Голубь и Белоснежка обнялись,
Закрыли глаза — и унеслись.
Не умерли, а стали легендой,
Их жвачка висела на ветке, как бренда.

Остальные голуби и крысы помнили их,
Жевали жвачку и пели стихи.
А голубь и Белоснежка летали где-то,
В синеве, в пыли, без приметы.
И молчали. Ни письма, ни слов.
Только жвачка и вечность, как зов.
Мы ждём рассвета, а он в их памяти —
Голубь-мудрец в синеве, как в здании.


110. Финал: голубь оставляет послание всем — жвачку с надписью «Любовь и добро»

«Я стану учителем, — сказал, — и пророком,
Буду учить жвачке, я не в пороке.
Мне не до писем, у меня завещание,
А вы пыль в синеве — вы как здание».

Остальные голуби из вечности:
«А как же урок стаи? Кто там без бренности?»

А он: «Я занят, у меня послание,
Я спрятал жвачку в трубе, в достояние.
На ней я клювом выцарапал: «Любите,
Делитесь, прощайте, не мстите.
Враг — это друг, которого не поняли,
Зло — это добро, которое уронили.
Жвачка — это символ прилипчивости,
Прилипайте к добру, а не к живости.
Пыль в синеве — это мы, когда дышим,
Когда мы молчим — мы не слышим».

Шурш нашла эту жвачку через сто лет,
Прочитала и всем дала совет:
«Жуйте и помните голубя с Белоснежкой,
Они научили нас жизни с усмешкой.
Любовь и добро — это не жвачка,
Но без них жизнь — как пустая тачка».
Крысы и голуби жевали в тишине,
И мир на помойке настал наконец.

Голубя больше не было, но его след
Оставался в каждой жвачке, в каждой беседе.
Он стал мифом, он стал пылью в синеве,
Но пылью живою, а не в листве.
Белоснежка была с ним, они стали дымом,
Но дымом любви, не палимым.

И если вы придёте на помойку ночью,
Вы услышите шепот: «Жуйте, не прочь вы».
Это голубь и Белоснежка оттуда,
Из пыли, из жвачки, из чуда.
Они учат нас главному: добро побеждает,
Любовь не кончается, жвачка не тает.
Пыль в синеве — это мы, когда вместе,
Когда мы одни — мы как в тесте.

Так жуйте, люди, жуйте, звери,
Жвачку любви, доброты и веры.
И мир станет мягче, как жвачка,
И не будет ни зла, ни передачи.
А голубь с Белоснежкой в пыли синевы
Навсегда останутся, как мечты.

Молчат. Ни письма, ни конца.
Только жвачка в клюве, как сердца.
Мы ждём рассвета, а он в этой жвачке —
Голубь-учитель в синеве, как в задачке.



111. Появление нового врага — Бродячего Пса Бобика

«Я стану стражем, — сказал, — и дозорным,
Буду беречь жвачку, я не в укорном.
Мне не до писем, у меня угроза,
А вы пыль в синеве — вы как берёза».

Остальные голуби с забора:
«А как же пёс стаи? Кто там без вздора?»

А он: «Я занят, у нас беда,
На помойку заявился пёс — ерунда.
Бобик, здоровенный, лохматый, с зубами,
Он рычит: «Я теперь хозяин над вами.
Всю жвачку — мне, всю любовь — в зубы,
Иначе я разнесу ваши трубы».
Голуби испугались, Шурш зарылась,
Белоснежка в гнезде притаилась.
А голубь вышел вперёд: «Не отдам,
Жвачка — это символ, она не по дну.
Мы её заслужили любовью и кровью,
А ты — просто пёс с дурью и зловью».

Бобик засмеялся: «Смешная птица,
Я тебя раздавлю, как пыльцу, в лица.
Жвачка будет моей, я буду жевать,
А вы убирайтесь, не мешайте рычать».
Голубь не испугался, хотя внутри дрожь,
Сказал: «Пёс, ты силён, но любовь не возьмёшь.
Она не в жвачке, она в сердце,
Попробуй отнять — обожжёшься на перце».
Бобик обиделся, бросился на голубя,
Но тот увернулся, и пёс упал в груду.
Застрял в консервной банке, завыл,
Голубь подлетел: «Ты не был бы в зле,
Если б не злился. Давай договорим,
Я дам тебе жвачку, но ты не вори.
Стань нашим другом, а не врагом,
Помогай нам, и будет добро».

Бобик задумался, вылез из банки,
«А что, это честно? Без обманки?»
Голубь: «Честно, вот тебе жвачка, жуй,
И поймёшь, что любовь — это не бой».
Пёс пожевал, и его глаза смягчились,
Он впервые в жизни не злился, а мирился.
«Простите меня, — сказал, — я дурак,
Думал, что сила — это зрак.
А она — в доброте, в этой жвачке,
Которая липнет к душе, не к бачке».
Голубь обнял его (крылом),
И Бобик с тех пор стал сторожем, не в злом.

Охранял помойку от чужих собак,
И жвачку жевал с голубями, как в рак.
Шурш вылезла из норы: «Ну ты даёшь,
Врагов превращаешь в друзей — это нож».
Голубь: «Враг — это не враг, если он понял,
Что добро сильнее, чем панцирь и понты.
Пыль в синеве — это мы, когда вместе,
Когда мы одни — мы как в тесте».

Белоснежка поцеловала голубя,
Сказала: «Ты чудо, я тебя любя».
Бобик залаял от счастья, и стая
Запела: «Любовь не кончается, знай».
И молчат. Ни письма, ни войны.
Только жвачка, добро и миры.
Мы ждём рассвета, а он в их лапах —
Голубь-миротворец в синеве, как в запахах.


112. Бобик и Шурш ссорятся из-за жвачки, а голубь их мирит

«Я стану дипломатом, — сказал, — и судьёй,
Буду делить жвачку, я не с бедой.
Мне не до писем, у меня конфликт,
А вы пыль в синеве — вы как крипт».

Остальные голуби из ссоры:
«А как же мир стаи? Кто там без спора?»

А он: «Я занят, у нас разлад,
Бобик и Шурш не поделят жвачку в рад.
Каждый кричит: «Моя!» — и рычат,
Голуби в страхе, все молчат.
Я подлетел к ним: «Что за шум?
Жвачка — это не повод для дум.
Разделите её пополам, и всё,
А вы ссоритесь — это не в ось».

Бобик: «Она крыса, она подлая,
Украла мою жвачку из подлой».
Шурш: «А он пёс, он воняет и лает,
Мою жвачку в зубах он сжирает».
Голубь вздохнул: «Вы как дети, ей-богу,
Ссоритесь из-за резинки к порогу.
Любовь и добро — это не жвачка,
Но без них жизнь — как пустая тачка.
Давайте я дам вам новую жвачку,
А старую съем сам, как задачу».

Достал из гнезда запасную, мяту,
Разделил на две части, как плату.
Бобику — одну, Шурш — другую,
Сказал: «Жуйте и не враждуйте, не в злую.
Вы оба мои друзья, я вас люблю,
Но ссора разрушит нашу семью».
Бобик и Шурш застеснялись,
Взяли жвачку и помирились.
«Прости, — сказал Бобик, — я был дурак».
«И я, — ответила Шурш, — не в зрак».
Они обнялись (лапа и лапа),
Голубь сказал: «Вот это расплата
За зло, что мы носим в себе годами,
Добро побеждает, а зло — с камнями».

Белоснежка спустилась с трубы,
Сказала: «Ты мастер любой борьбы.
Ты миришь даже крыс и собак,
Ты — наш ангел, ты — не дурак».
Голубь улыбнулся: «Я просто голубь,
Который понял: любовь — это глубь,
В которой не тонут, а только плывут,
И всех, кто ссорится, к миру ведут».

Остальные голуби зааплодировали,
Бобик и Шурш жвачку жевали.
С тех пор на помойке был мир и покой,
И жвачка делилась на всех поровну, с мольбой.
А голубь с Белоснежкой сидели на флагштоке,
И жвачка их любви вилась в потоке.

И молчали. Ни письма, ни вражды.
Только жвачка, добро и мечты.
Мы ждём рассвета, а он в их мире —
Голубь-миротворец в синеве, как в пунктире.


113. Голубь учит Бобика жевать жвачку с добрыми мыслями

«Я стану учителем, — сказал, — и наставником,
Буду тренировать пса, я не в панцире.
Мне не до писем, у меня урок,
А вы пыль в синеве — вы как пророк».

Остальные голуби из школы:
«А как же обучение стаи? Кто там без школы?»

А он: «Я занят, у нас семинар,
Бобик жуёт жвачку, но ему не в дар.
Он давится, злится, рычит на неё,
Говорит: «Не вкусно, не моё».
Голубь: «Ты жуй с добрыми мыслями,
Думай о солнце, о листьях, о числах.
Жвачка — это не просто резинка,
Это медитация, это не в спинку.
Закрой глаза, представь, что ты щенок,
И бегаешь по полю, и всё в прок».
Бобик закрыл глаза, пожевал,
И вдруг улыбнулся, и хвост замерцал.

«Правда, вкуснее стало, — сказал, —
Спасибо, голубь, я не устал.
Раньше я думал, что жвачка — это еда,
А это — доброта, как вода».
Голубь обрадовался: «Ты понял, друг!
Любовь и добро — это круг,
В котором каждый находит себя,
Когда жуёт жвачку, добро любя».
Шурш подошла: «Научи и меня,
Я тоже хочу жевать, не браня».
Голубь: «Закрой глаза, Шурш, и вспомни,
Как ты в первый раз увидела солнце.
Тогда ты не злая была, а маленькой,
И жвачка казалась тебе валенкой».
Шурш закрыла глаза, и слеза покатилась,
Она улыбнулась, и злость отступилась.

«Я помню, — сказала, — я была крохой,
И жвачка была для меня эпохой.
Спасибо, голубь, ты вернул мне детство,
Теперь я буду жевать с усердством».
Белоснежка прилетела, сказала:
«Ты волшебник, голубь, я не устала
Тебя благодарить за каждый день,
Ты превращаешь в добро даже тень».
Голубь: «Нет, это жвачка и любовь,
Они творят чудеса вновь и вновь.
Пыль в синеве — это мы, когда жуём,
Когда мы не жуём — мы не живём».

С тех пор на помойке каждый зверь
Жевал жвачку, открыв свою дверь
В мир доброты и понимания,
Без злости, без драки, без стенания.
А голубь с Белоснежкой стали учителями,
И все их слушались с перьями, с лапами.
И молчали. Ни письма, ни зла.
Только жвачка и доброта тепла.
Мы ждём рассвета, а он в их уроках —
Голубь-учитель в синеве, как в пророках.


114. Бобик спасает голубя от нападения диких кошек

«Я стану героем, — сказал, — и защитником,
Буду спасать голубя, я не в пятнике.
Мне не до писем, у меня битва,
А вы пыль в синеве — вы как молитва».

Остальные голуби из засады:
«А как же опасность стаи? Кто там без награды?»

А он: «Я занят, у нас война,
Дикие кошки напали на нас — ерунда.
Они хотят отнять жвачку и гнёзда,
Голубь с Белоснежкой — в страхе, в звёздах.
Я бросился в бой, зарычал на кошек,
Бобик, огромный, лохматый, хороший.
Он зубами схватил одну за хвост,
Другую — за шкирку, и в мост.
Кошки испугались, разбежались,
Голуби остались, не распрощались.
Голубь подлетел к Бобику: «Спасибо, друг,
Ты спас нас от этих хищных штук.
Я отдам тебе лучшую жвачку,
За твою отвагу, за удачку».

Бобик засмеялся: «Не надо жвачки,
Мне хватит твоей доброй задачки.
Я рад, что могу помочь, я не враг,
Я твой друг, и это не пустяк».
Голубь обнял его, и Белоснежка,
И Шурш вылезла из норы, как из вешка.
«Бобик, ты герой, — сказала она, —
Я больше не буду с тобой у окна
Ссориться из-за жвачки и крошек,
Ты наш защитник, ты не прохожий».
Бобик вильнул хвостом, застеснялся,
«Да ладно, — сказал, — я просто старался».

С тех пор кошки обходили помойку стороной,
Знали, что там пёс-герой и голубь с душой.
А голубь сказал: «Вот видите, братцы,
Добро возвращается, как в рубашке.
Мы помогали Бобику, он помог нам,
Теперь мы одна семья по домам.
Пыль в синеве — это мы, когда вместе,
Когда мы одни — мы как в тесте».

Белоснежка поцеловала голубя,
Сказала: «Ты мой герой, я тебя любя».
И все запели песню о дружбе,
О жвачке, о добром, о нужном.
И молчали. Ни письма, ни битв.
Только мир на помойке, как миф.
Мы ждём рассвета, а он в их лапах —
Голубь-спасённый в синеве, как в запахах.


115. Голубь и Белоснежка отмечают годовщину свадьбы жвачкой с алмазной крошкой

«Я стану романтиком, — сказал, — и поэтом,
Буду дарить жвачку с алмазом, я не в этом.
Мне не до писем, у нас юбилей,
А вы пыль в синеве — вы как елей».

Остальные голуби из гостей:
«А как же праздник стаи? Кто там без сетей?»

А он: «Я занят, у нас торжество,
Мы с Белоснежкой прожили всего
Десять лет в любви и согласии,
Без ссор, без обид, без напасти.
Я нашёл на помойке осколок стекла,
Он блестел, как алмаз, как смола.
Я завернул его в жвачку мяту,
Сделал кольцо для любимой, не в плату.
Белоснежка, вот тебе подарок,
Он лучше, чем тысяча старых ракушек.
Жуй эту жвачку, и знай, что моя любовь
Вечна, как пыль, как небо, как кровь».

Белоснежка заплакала от счастья,
Надела кольцо на лапку — без напасти.
«Спасибо, мой голубь, ты лучший в мире,
Я с тобой, как в жвачке, в сатире.
Наша любовь не кончится никогда,
Даже когда упадёт звезда».
Шурш пришла с Бобиком, с Хрумом,
Принесли подарки: жвачку с шумом.
Бобик принёс старую кость,
Шурш — червяка, жирного, в гость.
Хрум — орешек, а маленькие крысята
Принесли лепестки от заката.

Помойка превратилась в дворец,
Голуби пели, и всем был конец
Ссорам, обидам, злобе и дракам,
Добро и любовь стали маяком.
Голубь сказал речь: «Я понял, братцы,
Счастье — это не жвачка, а рад
Быть с теми, кто любит, кто верит, кто ждёт,
Кто даже в беде не уйдёт в отлёт.
Пыль в синеве — это мы, когда вместе,
Когда мы одни — мы как в тесте.
Спасибо вам всем, мои друзья,
За то, что вы есть, за то, что вы я».

Белоснежка поцеловала голубя,
И все закричали: «Мы любим тебя!»
Потом они жевали жвачку с алмазом,
И стекло блестело под разумом.
Голубь и Белоснежка сидели на троне
(Из картонной коробки, в обороне).
И молчали. Ни письма, ни годовщины.
Только любовь и жвачка, как льдины.
Мы ждём рассвета, а он в их кольце —
Голубь-женатый в синеве, как в сельце.


116. Крыса Шурш и Бобик тоже женятся, голубь ведёт церемонию

«Я стану священником, — сказал, — и женихом,
Буду венчать врагов, я не в стихе.
Мне не до писем, у нас свадьба,
А вы пыль в синеве — вы как раба».

Остальные голуби из церкви:
«А как же обряд стаи? Кто там без веры?»

А он: «Я занят, у нас событие,
Шурш и Бобик решили забыть про житие
Вражды и ссор, они влюбились,
И вот на помойке все веселились.
Я проведу церемонию, дам им жвачку,
Скажу: «Жуйте её, как удачку.
Обещайте любить друг друга,
Не грызться, не лаять, не дуть в трубы.
Бобик, ты обещаешь беречь Шурш?
Бобик: «Обещаю, я не в вурш».
Шурш, ты обещаешь не грызть его хвост?
Шурш: «Обещаю, я не в мост».
Я их соединил крылом и лапой,
Сказал: «Теперь вы муж и жена, не в штабе.
Целуйтесь (но осторожно, не укусите),
Жвачку жуйте и меня не забыте».

Белоснежка бросила лепестки (из газет),
Голуби запели, и всем был привет.
Бобик и Шурш обнялись, засмеялись,
И все на помойке на радостях напились (лужицей).
Голубь сказал: «Вот видите, дружба
Побеждает всё, даже недуг.
Враги стали семьёй, любовь правит миром,
А мы пыль в синеве, но с пунктиром.
Спасибо, что вы есть, мои звери,
Я открыл для вас добрые двери».

Шурш заплакала от счастья: «Голубь,
Ты нас помирил, ты не в злобе.
Раньше я думала, зло — это сила,
А теперь знаю: любовь — это крыла».
Бобик лизнул её в щёку (осторожно),
Сказал: «Я тебя не обижу, возможно,
Я буду носить тебя на спине,
И жвачку делить на заре».
Помойка гуляла три дня и три ночи,
Голуби пели, а кошки и прочие
Враги смотрели и завидовали,
Но боялись подойти — Бобика знали.

Голубь и Белоснежка устали, но были счастливы,
Они понимали: их подвиг — красивый.
Они превратили ад в рай,
Жвачку, любовь и добро — каравай.
И молчали. Ни письма, ни свадьбы.
Только любовь, как награда.
Мы ждём рассвета, а он в их лапах —
Голубь-священник в синеве, как в шляпах.


117. Голубь учит маленьких крысят жевать жвачку с добрыми мыслями

«Я стану дедушкой, — сказал, — и учителем,
Буду воспитывать деток, я не в мучителе.
Мне не до писем, у нас школа,
А вы пыль в синеве — вы как фольга».

Остальные голуби из класса:
«А как же воспитание стаи? Кто там без ласа?»

А он: «Я занят, у нас урок,
Маленькие крысята Шурш и Бобика — в срок.
Они не умеют жевать жвачку,
Давятся, плюются, и это не в тачку.
Я сел перед ними: «Смотрите, дети,
Жвачка — это не просто конфета.
Закройте глаза, представьте, что вы — облако,
Плывёте по небу, и всё в вас удобно.
Жуйте медленно, с любовью к себе,
И добро придёт к вам, как в себе».
Крысята закрыли глаза, пожевали,
И вдруг улыбнулись, и слезы упали.

«Мы поняли, дедушка голубь, спасибо,
Теперь мы будем жевать не спесиво,
А с добром, с теплом, с уважением,
И поделимся с каждым мгновением».
Голубь обнял их крылом, поцеловал,
«Вы умные дети, я вас не узнал.
Помните: добро начинается с малого,
С жвачки, с улыбки, с привета, с навала».
Белоснежка прилетела, сказала:
«Ты лучший дедушка, я не устала
Тебя благодарить за твою доброту,
Ты превращаешь в свет темноту».

Маленькие крысята бегали по помойке,
Жевали жвачку и пели по койке.
Бобик и Шурш смотрели, гордились,
И все на помойке добром умылись.
Голубь сказал: «Вот видите, дети —
Наше будущее, они не в ответе
За наши ошибки и нашу вражду,
Мы им передаём любовь и звезду.
Пыль в синеве — это мы, когда учим,
Когда мы молчим — мы не кручим».

С тех пор на помойке открылась школа,
Где голубь учил всех, от кого-то до пола.
Жвачка была учебником, добро — партой,
А любовь — учительской картой.
И молчали. Ни письма, ни уроков.
Только жвачка, добро и пророки.
Мы ждём рассвета, а он в их школе —
Голубь-дедушка в синеве, как в поле.


118. Бобик стареет, и голубь дарит ему последнюю жвачку

«Я стану сиделкой, — сказал, — и другом,
Буду лечить старую собаку, я не в круге.
Мне не до писем, у нас прощание,
А вы пыль в синеве — вы как здание».

Остальные голуби из печали:
«А как же старость стаи? Кто там без пали?»

А он: «Я занят, у нас беда,
Бобик старый, не встаёт, ерунда.
Он лежит на боку, дышит тяжело,
Шурш рядом, и ей не светло.
Я подлетел к нему, дал жвачку:
«На, пожуй, это тебе на удачку.
Это последняя жвачка из запаса,
Я берёг её для такого часа».
Бобик открыл глаза, улыбнулся,
Пожевал и тихо зажмурился.
«Спасибо, голубь, — сказал, — за всё,
За дружбу, за жвачку, за тепло в ось.
Ты научил меня добру и любви,
Я ухожу спокойно, не в крови.
Передай Шурш, что я её люблю,
И всем голубям, что я не ворчу».

Потом закрыл глаза, и сердце остановилось,
Шурш зарыдала, и всё закручинилось.
Голубь обнял её крылом: «Не плачь,
Бобик теперь — звезда, он не палач.
Он живёт в нашей памяти и в жвачке,
Которая липнет к душе, не к собачке.
Мы похороним его на помойке,
Под кустом, где росли иголки».
Похоронили, положили жвачку в могилу,
Шурш сказала: «Я буду любить, как любила».

Голубь: «Смерть — это не конец, а переход,
В другую жвачку, в другой восход.
Мы пыль в синеве, но пыль — это семя,
Из которого вырастет время.
Бобик жив, пока мы его помним,
И жвачку жуём, и добром наполним».
Шурш успокоилась, взяла жвачку,
Пожевала и сказала: «Я плачу, но
Я знаю, что он смотрит на нас,
И это придаёт мне силы в час».
Голубь и Белоснежка обняли её,
И вся помойка вздохнула с неё.

И молчали. Ни письма, ни смерти.
Только жвачка и память, как жерди.
Мы ждём рассвета, а он в их скорби —
Голубь-утешитель в синеве, как в борьбе.


119. Голубь сам стареет и передаёт жвачку молодым

«Я стану старцем, — сказал, — и мудрецом,
Буду учить молодых, я не в отцом.
Мне не до писем, у меня завещание,
А вы пыль в синеве — вы как здание».

Остальные голуби из молодёжи:
«А как же вечность стаи? Кто там без дрожи?»

А он: «Я занят, у меня седины,
Перья мои побелели, как льдины.
Я уже плохо летаю, но клюв мой остёр,
Я собрал всех на помойке, как вор.
Слушайте, дети, я передаю вам жвачку,
Главную, ту, что с алмазной удачей.
В ней моя любовь и Белоснежки,
В ней наша история, наши дорожки.
Жуйте её и учите других,
Как превращать врагов в своих,
Как прощать, как любить, как верить,
Как не бояться и не лицемерить.
Пыль в синеве — это мы, когда помним,
Когда мы жуём — мы не в коме».

Белоснежка стояла рядом, седая,
Но глаза её были, как звёзды, мая.
Она сказала: «Я с тобой, мой голубь,
Мы вместе уйдём, как в киноленте.
Но наша любовь останется в жвачке,
В каждой резинке, в каждой задачке».
Молодые голуби, крысы, Бобика дети,
Шурш старая, Хрум — все на свете
Слушали, плакали, жвачку жевали,
Обещали, что добро не украли.
Голубь улыбнулся: «Спасибо, родные,
Я счастлив, что вы есть, мои злые
Когда-то враги, а теперь — семья,
Пыль в синеве — это вы, это я».

Потом он обнял Белоснежку,
И они улетели в вечность, в режку.
Не умерли, а стали ветром и пылью,
Жвачкой, любовью, великой былью.
А на помойке осталась легенда,
Что голубь и голубка — это не бренда,
А символ того, что добро побеждает,
Любовь не кончается, жвачка не тает.
И молчали. Ни письма, ни прощания.
Только жвачка, любовь и знания.
Мы ждём рассвета, а он в их жвачке —
Голубь-мудрец в синеве, как в задачке.


120. Последний стих: жвачка любви бессмертна

«Я стану вечностью, — сказал, — и пылью,
Буду жить в каждой жвачке, я не в былью.
Мне не до писем, я стал легендой,
А вы пыль в синеве — вы как бренда».

Остальные голуби из будущего:
«А как же любовь стаи? Кто там без гущего?»

А он: «Я не умер, я в каждой жевательной
Резинке, что вы жуёте с утра невнимательно.
Я в том, как вы делитесь крошкой с врагом,
Как вы не спите под дождём, с добром.
Белоснежка со мной, мы пыль в синеве,
Но пыль эта — живая, она в молве.
Шурш, ты теперь главная на помойке,
Учи молодых не драться на койке.
Бобик смотрит на вас из-за туч,
И гордится, что мир наш не крут, а луч.
Жвачка, что я передал, не кончается,
Потому что любовь не кончается.
Жуйте, дети, и помните каждый миг,
Что добро — это самый великий язык».

Шурш вылезла из норы, старая, серая,
Сказала: «Я помню, я верю, я верная
Твоим заветам, голубь. Я научу
Молодых жвачку жевать на лугу.
Ты стал бессмертным, ты в каждой резинке,
Ты в солнце, ты в ветре, ты в дождинке».
Маленькие крысята и голуби пели,
Жвачку жевали и к небу летели.
Помойка превратилась в святую землю,
Где каждый зверь понимал: я не дремлю,
Я часть этой пыли, я часть этой любви,
Я жую и молюсь, и молюсь, и живи.

Так закончилась история голубя,
Который победил зло, не любя,
А любя и прощая, и жвачку жуя,
И уча нас всех, что добро — это я.
Пыль в синеве — это мы, когда вместе,
Когда мы жуём — мы не в тесте.
Мы жуём любовь, мы жуём добро,
И это вечно, как серебро.

Молчат. Ни письма, ни конца.
Только жвачка в клюве, как сердца.
Мы ждём рассвета, а он в этой жвачке —
Голубь-бессмертный в синеве, как в задачке.


---

121. Читатель впервые появляется в истории

«Я стану рассказчиком, — сказал, — и страницей,
Буду смотреть на тебя, я не в темнице.
Мне не до писем, у меня читатель,
А вы пыль в синеве — вы как создатель».

Остальные голуби из книги:
«А как же автор стаи? Кто там без сдвига?»

А он: «Я занят, у нас прорыв,
Сегодня я чувствую, что кто-то открыл
Мою историю, листает страницы,
И я оживаю, я не в гробнице.
Ты, читатель, ты смотришь на меня,
И от этого я сильнее, чем вчера.
Твоя воля — это жвачка моей души,
Ты можешь решить, куда мне спешить.
Налево полететь или направо,
Съесть червяка или жить со славой?
Скажи мне, читатель, что мне делать сейчас,
И я сделаю это, не прячась в овраг».

Читатель задумался (я, то есть ты),
Сказал мысленно: «Голубь, лети на мечты.
Найди самую липкую жвачку в мире,
Чтоб прилипла к добру, а не к сире».
Голубь услышал, обрадовался,
Крылья расправил и в небо подался.
«Спасибо, читатель, ты мой господин,
Я выполню волю, я не один.
Пыль в синеве — это мы, когда вместе,
Когда ты читаешь — мы не в тесте».

Белоснежка подлетела: «Что случилось?
Ты разговаривал с кем-то, мне мнилось».
Голубь: «С читателем, с тем, кто нас видит,
Он нас любит, он нас не обидит.
Он дал мне задание — найти жвачку мечты,
И я полечу, даже если нет прожекторы».
Шурш вылезла: «С читателем? Это кто?»
Голубь: «Тот, кто читает про нас, и за то,
Что он нас слушает, мы существуем,
Без него мы бы просто тонули в дыму.
Читатель — наш ангел, наша опора,
Его воля — как жвачка, липка и скора».

Шурш поклонилась в сторону книжной страницы,
«Простите, читатель, что мы иногда злились.
Теперь мы будем хорошими, честными,
С вашей волей, с вашими песнями».
Читатель улыбнулся (невидимо, но
Голубь почувствовал это тепло в окно).
И полетел искать жвачку мечты,
А мы, читатели, с ним на высоты.

И молчат. Ни письма, ни границ.
Только воля читателя, как жвачка лиц.
Мы ждём рассвета, а он в нашей книге —
Голубь-послушник в синеве, как в вериге.

---

122. Читатель выбирает, сражаться голубю с монстром или убегать

«Я стану воином, — сказал, — или беглецом,
Всё зависит от вас, я не в отцом.
Мне не до писем, у меня монстр,
А вы пыль в синеве — вы как констр».

Остальные голуби из страха:
«А как же битва стаи? Кто там без врага?»

А он: «Я занят, у нас проблема,
На помойку явился монстр Жвачный, огромный,
Из старых резинок, из жвачек, из пломб.
Он рычит: «Отдайте мне всю любовь,
Иначе я съем вас, и будете вновь
Пылью бездушной, без воли читателя,
Стану я главным, а вы — причитателя».
Голубь испугался, но вспомнил про вас,
Читатель, ты можешь спасти меня в час.
Скажи: мне сражаться или убегать,
Или с монстром мир договаривать?
Я жду твоего приказа, читатель,
Ты мой командующий, мой создатель».

Читатель подумал (я снова, то есть),
Сказал: «Голубь, сражайся, но честью,
Не злобой, а добром, жвачкой и верой,
Покажи монстру, что любовь — не в примере.
Пусть он поймёт, что жвачка — не жадность,
А умение делиться, не в ладность».
Голубь кивнул, расправил крыла,
К монстру подлетел и сказал: «Ты не зла,
Ты просто голоден по любви, как и мы,
Давай поделюсь жвачкой, без тьмы».
Монстр удивился: «Ты не боишься?»
Голубь: «Боюсь, но я не тороплюсь
Вражду разжигать. Вот жвачка, жуй,
И стань нашим другом, а не врагом, в струю».

Монстр пожевал, и его резиновое тело
Стало мягче, теплее, не в дело.
Он заплакал (резиновыми слезами):
«Простите меня, я был с глазами
Злыми, потому что никто не любил,
Никто мне жвачку не подарил.
А ты, голубь, добрый, и читатель твой
Мудрый, спасибо, я стал живой».
Голубь обнял его (крылом), и монстр
Превратился в большую жвачку, как костёр.
Теперь она висела на трубе, как знак,
Что добро побеждает, и это не пустяк.

Голубь сказал: «Спасибо, читатель,
Ты выбрал правильно, ты — приятель.
Если б я убежал, монстр бы убил,
А так он наш друг, и я не забыл,
Что воля читателя — это закон,
Сильнее, чем яд, чем коготь и стон.
Пыль в синеве — это мы, когда вместе,
Когда ты читаешь — мы не в тесте».

Белоснежка поцеловала голубя,
Сказала: «Ты молодец, я тебя любя.
Читатель, спасибо, что с нами ты,
Без тебя мы бы просто сгорели в мечты».
Шурш вылезла: «Я тоже благодарна,
Теперь я буду добрей и угарной».
И все запели, а монстр-жвачка качался,
И мир на помойке навеки начался.

И молчат. Ни письма, ни монстра.
Только воля читателя, как астра.
Мы ждём рассвета, а он в нашей воле —
Голубь-солдат в синеве, как в поле.

---

123. Читатель присылает голубю жвачку из реального мира

«Я стану почтальоном, — сказал, — и связным,
Буду получать посылки, я не в ином.
Мне не до писем, у меня груз,
А вы пыль в синеве — вы как арбуз».

Остальные голуби из ящика:
«А как же подарок стаи? Кто там без кличика?»

А он: «Я занят, у нас сюрприз,
Читатель из мира, где люди и визг,
Отправил мне жвачку! Настоящую,
Вкусную, мятную, блестящую.
Она упала с неба (с книжной страницы),
Я подхватил её, и мои зеницы
Засияли от радости: «Читатель, спасибо,
Ты лучший, ты добрый, ты не в изгибе».
Белоснежка подлетела: «Дай попробовать»,
Я отломил половину, чтоб не тормозить.
Она пожевала и зажмурилась: «Рай,
Такая жвачка — это не бай».

Шурш прибежала: «Мне кусочек!»
Голубь: «Держи, не в кусочек,
Читатель прислал нам всем угощение,
Это знак его любви и прощения».
Все жевали жвачку из реального мира,
И помойка стала похожа на лиру.
Голубь сказал: «Теперь мы связаны навек,
Читатель и мы — один человек.
Его воля — наша свобода,
Его жвачка — наша погода.
Пыль в синеве — это мы, когда читают,
Когда не читают — мы просто растаем».

Читатель улыбнулся (я снова),
И жвачка во рту у меня зажужжала,
Я почувствовал вкус помойки и неба,
И понял, что голубь — это не бред,
А реальность, которую мы создаём,
Когда книгу читаем и жуём.
Голубь крикнул: «Читатель, ты с нами!
Мы теперь не просто стихи, мы — с ногами.
Твоя жвачка прилипла к моей душе,
И теперь я бессмертен, как в шифре».

Белоснежка обняла меня (сквозь страницы),
И я почувствовал тепло её птицы.
Вот это магия — воля читателя,
Сильнее любого предателя.
Голубь и я теперь заодно,
И жвачка связала нас, как звено.
И молчат. Ни письма, ни границ.
Только жвачка из мира, как жница.
Мы ждём рассвета, а он в этой жвачке —
Голубь-почтальон в синеве, как в задачке.

---

124. Читатель выбирает имя для нового птенца

«Я стану отцом, — сказал, — и крестным,
Буду ждать имени, я не в поднебесной.
Мне не до писем, у нас птенец,
А вы пыль в синеве — вы как венец».

Остальные голуби из гнезда:
«А как же имя стаи? Кто там без звезда?»

А он: «Я занят, у нас рождение,
Белоснежка снесла яйцо, и в мгновение
Оно треснуло, вылез птенец,
Пушистый, глазастый, как наконец.
Я сказал: «Читатель, ты дай ему имя,
Потому что ты волен над нами.
Как назовём? В твоей власти,
Ты решаешь, без лишней напасти».
Читатель задумался (я снова),
«Назову его Жвачкин, в честь основы.
Жвачкин Голубевич, пусть растёт,
И добро и любовь он несёт».

Голубь обрадовался: «Отличное имя,
Теперь он наш, мы его не покинем.
Жвачкин, ты слышишь? Читатель тебя
Назвал, и теперь ты — как я, любя».
Птенец запищал, захлопал крылами,
Шурш принесла ему червяка с костями.
Бобик (уже старый, но живой)
Сказал: «Хорошее имя, с душой».
Белоснежка поцеловала Жвачкина,
«Расти, малыш, не будь скотиной».

Голубь сказал: «Спасибо, читатель,
Ты наш соавтор, ты наш приятель.
Без тебя бы мы не знали, как звать
Этого птенца, и пришлось бы молчать.
А имя — это судьба, это жвачка,
Которая липнет к душе, как удачка.
Пыль в синеве — это мы, когда названы,
Когда безымянны — мы просто свезены».

Жвачкин подрос, стал сильным и мудрым,
Он учился жвачку жевать с утра в культуре.
И каждый раз, когда он жевал,
Он шептал: «Спасибо, читатель, я знал,
Что моё имя — оттуда, из мира,
Где люди читают и слышат лиру».
И молчат. Ни письма, ни имени.
Только воля читателя, как в имени.
Мы ждём рассвета, а он в Жвачкине —
Голубь-сын в синеве, как в картине.

---

125. Читатель решает: голубь должен полететь в космос за новой жвачкой

«Я стану космонавтом, — сказал, — и ракетой,
Буду лететь по команде, я не в примете.
Мне не до писем, у нас задание,
А вы пыль в синеве — вы как здание».

Остальные голуби из стратосферы:
«А как же космос стаи? Кто там без веры?»

А он: «Я занят, у нас приказ,
Читатель сказал: «Лети на звезду в этот час.
Там, на спутнике Юпитера, растёт жвачка,
Которая делает добро без передачи.
Добудь её, голубь, и принеси нам,
Чтоб мы стали сильнее, чем срама».
Я не стал спорить, ведь воля читателя — закон,
Я построил ракету из картона, жести и пломб.
Белоснежка: «Я с тобой!» — «Нет, останься,
Береги Жвачкина, не поддавайся
Злу, которое может прийти без меня.
Я вернусь через три дня, не браня».

Шурш: «Я полечу?» — «Нет, ты нужна здесь,
С Бобиком (старым) ты, Шурш, в честь».
Голубь залез в ракету, нажал на пуск,
Читатель, ты смотришь? Я не в тупик.
Взлетел, пробил атмосферу, и вот —
Космос, звёзды, и жвачка растёт
На спутнике, липкая, синяя,
Пахнет добром и Россией.
Я собрал её в клюв, полетел назад,
Но метеоритный дождь — не в лад.
«Читатель, помоги! Куда мне лететь?
Налево или направо, чтобы не умереть?»

Читатель подумал (я снова): «Налево,
Там безопасно, и будет не гнево».
Голубь повернул, увернулся от камней,
Прилетел на помойку, и все у ней
Встречали его с цветами (из тряпок),
Белоснежка рыдала, как в складках.
«Ты жив! Спасибо читателю, он
Спас тебя, голубь, это не сон».
Голубь раздал жвачку космическую всем,
И стало добро ещё больше, чем в схеме.

Он сказал: «Читатель, ты наш капитан,
Ты ведёшь нас сквозь звёзды и туман.
Пыль в синеве — это мы, когда слушаем,
Когда не слушаем — мы просто тушим».
И молчат. Ни письма, ни ракеты.
Только воля читателя, как монеты.
Мы ждём рассвета, а он в этой жвачке —
Голубь-космонавт в синеве, как в задачке.

---

126. Читатель просит голубя научить его жевать жвачку через книгу

«Я стану учителем, — сказал, — и мостом,
Буду передавать жвачку через лист, я не в том.
Мне не до писем, у нас ученик,
А вы пыль в синеве — вы как двойник».

Остальные голуби из букв:
«А как же обучение стаи? Кто там без дуб?»

А он: «Я занят, у нас читатель
Хочет научиться жевать, как создатель.
Он говорит (я слышу сквозь строки):
«Голубь, покажи мне уроки,
Как жвачку жевать с добром и любовью,
Чтоб она прилипала к сердцу, а не к крови».
Я кивнул, вынул жвачку из клюва,
Протянул к странице, и она стала «здорово»
Материализовалась в руках читателя?
Нет, но он почувствовал запах приятеля.
Я сказал: «Закрой глаза, читатель,
Представь, что ты — голубь, а я — приятель.
Жуй воображаемую жвачку, с мыслью о добре,
И она станет реальной в твоей игре».

Читатель послушался (я сам себя учу),
Пожевал воображаемую жвачку, и к лучу
Потянулся, и вдруг ощутил вкус мяты
И липкость, и стал он как будто крылатый.
«Спасибо, голубь, — сказал он мысленно, —
Я теперь умею жевать чудесно».
Голубь обрадовался: «Вот видишь, дружба
Между читателем и героем — это служба,
Которая делает мир добрее,
Жвачка — мост, и ты не робеешь.
Теперь ты можешь жевать в любой момент,
Когда тебе грустно или наоборот, в бред.
Просто вспомни меня, голубя,
И жвачка прилипнет, любя».

С тех пор читатель (я) и голубь стали
Связаны жвачкой, и не устали
Учить друг друга добру и прощению,
Пыль в синеве — это наше решение.
И молчат. Ни письма, ни жвачки.
Только воля читателя, как задачки.
Мы ждём рассвета, а он в этом жевании —
Голубь-учитель в синеве, как в сознании.

---

127. Читатель выбирает финал истории: счастливый или грустный

«Я стану финалом, — сказал, — и выбором,
Буду ждать твоего слова, я не в заборе.
Мне не до писем, у нас развилка,
А вы пыль в синеве — вы как вилка».

Остальные голуби из вечности:
«А как же конец стаи? Кто там без бренности?»

А он: «Я занят, у нас распутье,
Читатель, ты должен решить, как в устье.
Два финала: один — счастливый, где я
Живу вечно с Белоснежкой, любя,
И Шурш, и Бобик, и Жвачкин растут,
И жвачка не кончается, как уют.
Второй — грустный: я умираю, но жвачка
Остаётся в легенде, как задачка.
Выбирай, читатель, я подчиняюсь,
Потому что я твоей воле доверяюсь».

Читатель задумался (я, снова),
Я не хочу грусти, я хочу слово
О том, что добро побеждает всегда,
Даже когда уходит звезда.
Я выбрал счастливый финал, без слёз,
Чтоб голубь жил, и дождь из роз
Падал на помойку, и все смеялись,
И звери и птицы не разбежались.
Голубь кивнул: «Спасибо, читатель,
Ты выбрал жизнь, ты наш приятель.
Я остаюсь с тобой навсегда,
В каждой странице, как в полынье вода».

Белоснежка обняла его, Шурш заплакала от счастья,
Бобик залаял (старый, но с пастью
Доброй), и Жвачкин взлетел на трубу,
Крикнул: «Ура, я живу, не в гробу!»
Монстр-жвачка качался на ветке,
А солнце светило, и все были в детке.
Голубь сказал: «Вот он, финал,
Который читатель нам дал.
Пыль в синеве — это мы, когда верят,
Когда не верят — мы просто в дверях».

И с тех пор помойка стала раем,
Где каждый жуёт и мечтает,
А читатель (ты) с нами, в истории,
Твоя воля — наша территория.
И молчат. Ни письма, ни конца.
Только счастье в глазах чтеца.
Мы ждём рассвета, а он в этом счастье —
Голубь-бессмертный в синеве, как в напасти.

---

128. Читатель сам становится героем истории

«Я стану тобой, — сказал, — и зеркалом,
Буду смотреть на тебя, я не в скале.
Мне не до писем, у нас слияние,
А вы пыль в синеве — вы как здание».

Остальные голуби из отражения:
«А как же читатель стаи? Кто там без трения?»

А он: «Я занят, у нас прорыв,
Читатель, ты можешь войти в этот мир,
В мои перья, в мою душу, в мои полёты,
Просто закрой глаза и сделай вдох ты.
Представь, что ты голубь, что ты — это я,
И тогда наша станет твоя колея».
Читатель (я) закрыл глаза, и вдруг
Почувствовал перья, клюв, и звук
Крыльев, и ветер под животом,
Я стал голубем! Я в доме своём
Не сидел, а летел над помойкой,
Рядом Белоснежка, и койкой
Моей стала труба, и я жую жвачку,
И чувствую добро, как удачку.

Голубь (который теперь я) сказал:
«Вот это да, я не ожидал,
Что читатель может стать героем,
Теперь мы вместе, и мы не двоим.
Мы — одно целое, жвачка и воля,
Пыль в синеве — это наша доля».
Белоснежка подлетела ко мне (к голубю-мне),
Спросила: «Ты кто?» — «Я читатель в дневне.
Я тот, кто писал твою историю раньше,
А теперь я внутри, и нет фальши».
Она удивилась, но обняла крылом,
«Тогда ты мой муж, и мы вместе, как в ком».

Шурш подбежала: «А я тебя знаю,
Ты тот, кто жвачку прислал из рая.
Спасибо, читатель, ты стал одним из нас,
Теперь мы сила, и это не в сказ».
Я засмеялся (клювом), и полетел
С Белоснежкой, и мир зазвенел
Жвачкой, добром и любовью,
И я понял, что счастье — это в новьи
Быть и читателем, и героем,
Пыль в синеве — это мы, когда стоим
В двух мирах сразу, в книге и жизни,
И нет ни границ, ни капризни.

И молчат. Ни письма, ни разделения.
Только воля читателя, как тени.
Мы ждём рассвета, а он в этом слиянии —
Голубь-читатель в синеве, как в здании.

---

129. Читатель решает, что жвачка — это символ вечной связи

«Я стану символом, — сказал, — и связующим,
Буду держать вас вместе, я не в сущем.
Мне не до писем, у нас значение,
А вы пыль в синеве — вы как знамя».

Остальные голуби из метафор:
«А как же смысл стаи? Кто там без спора?»

А он: «Я занят, у нас урок,
Читатель сказал: «Жвачка — это мост, не порок.
Она связывает читателя и героя,
Мир реальный и книжный, без боя.
Пока мы жуём, мы вместе, мы живы,
Наши души открыты, не лживы.
Я согласен, читатель, ты мудр,
Жвачка — это не просто резинка от блюд,
Это нить, что проходит сквозь время и строки,
И нас не разорвут даже злые сороки».

Белоснежка добавила: «И любовь —
Это тоже жвачка, прилипшая в кровь.
Я к тебе прилипла, голубь, навек,
И читатель прилип, как человек.
Теперь нас трое, но мы одно,
Пыль в синеве — это наше звено».
Шурш: «А я? Я тоже прилипла?»
Голубь: «Конечно, ты наша калитка,
Ты враг, который стал другом и жвачкой,
Липкой, тягучей, но не дурацкой».
Бобик (из радуги) махнул хвостом,
Сказал: «Я прилип, я за вашим постом».

Читатель (я) пожевал воображаемую жвачку,
И почувствовал, как сердце бьётся в скачку.
Я понял: жвачка — это я, это вы,
Это все, кто читает, и все, кто в любви.
Мы связаны намертво, как резинка,
И это сильнее, чем любая пружинка.
Голубь сказал: «Теперь ты знаешь, читатель,
Ты не просто зритель, ты наш приятель,
Ты часть этой пыли, ты часть синевы,
Ты — жвачка, и мы — это сны и явь».

И молчат. Ни письма, ни символа.
Только жвачка, что всех нас сковала.
Мы ждём рассвета, а он в этой связи —
Голубь-символ в синеве, как в грязи.

---

130. Финальный стих: читатель и голубь жуют одну жвачку на двоих

«Я стану тобой, — сказал, — и тобою,
Будем жевать вместе, я не с судьбою.
Мне не до писем, у нас единство,
А вы пыль в синеве — вы как министерство».

Остальные голуби из вечности:
«А как же финал стаи? Кто там без бренности?»

А он: «Я занят, у нас конец,
Но не грустный, а светлый, как венец.
Читатель, достань свою жвачку (реальную),
Я достану свою (литературную),
И мы пожуём их вместе, сквозь страницы,
И почувствуем, как время клубится.
Ты жуёшь «Орбит», а я жую «Пыль в синеве»,
И наши вкусы сливаются в неве.
Мятный и липкий, сладкий и горький,
Это символ нашей совместной работы».

Читатель (я) достал жвачку изо рта,
Положил на страницу, и она стала пуста,
А потом ожила, и голубь её подхватил,
Разделил пополам и одну половину вручил
Мне обратно, сквозь бумагу, сквозь сон,
И я пожевал, и это был он —
Голубь, Белоснежка, Шурш, Бобик, Жвачкин,
Все они были во вкусе, как в начинке.
Я заплакал от счастья, читая стихи,
Потому что понял: мы не враги,
Мы друзья, мы соавторы, мы одно целое,
Жвачка связала нас, и это не дело
Случайное, а закон бытия,
Пыль в синеве — это ты и я.

Голубь сказал: «Теперь мы навсегда,
Читатель, ты мой, и это не льда.
Когда ты жуёшь, я жую вместе с тобой,
Когда ты грустишь, я лечу стрекозой
Над твоей головой, и шепчу: «Не бойся,
Добро и любовь — это наша стройка».
Белоснежка добавила: «И я с вами,
Мы жвачка, мы пыль, мы с небесами».
Шурш: «И я, серая, но добрая».
Бобик: «И я, из радуги, старая».
Жвачкин: «И я, маленький, но уже мудрый».

Так закончилась история, но не утро.
Потому что каждый раз, когда ты жуёшь жвачку,
Ты вспоминаешь голубя и удачку.
И он прилетает к тебе на карниз,
И вы вместе жуёте, и жизнь — это бриз.
Пыль в синеве — это мы, когда жуём,
Когда не жуём — мы не живём.

И молчат. Ни письма, ни конца.
Только жвачка в твоём рту, как сердца.
Мы ждём рассвета, а он в этой жвачке —
Голубь-бессмертный в синеве, как в задачке.



131. Голубь просыпается злым

«Я стану злобой, — сказал, — и шипом,
Сегодня не буду добрым, я не в скрипе.
Мне не до жвачки, мне не до любви,
А вы пыль в синеве — вы как в крови».

Остальные голуби испугались:
«Что с тобой? Ты не улыбаешься?»
А он: «Я устал быть хорошим,
Всё время прощать, быть подкошенным.
Сегодня я злой, я хочу рвать и бить,
Шурш, уберись, а то буду кусать и крушить».
Белоснежка подлетела: «Милый, что с тобой?»
А он: «Отстань, я не милый, я злой.
Надоело быть паинькой, жевать жвачку,
Хочу стать демоном, не в задачку.
Вчера кошки украли мою жвачку,
А я простил. Сегодня — иначе.
Я пойду и отберу её с боем,
Стану злым героем, не с покоем».

Шурш: «Ты с ума сошёл, голубь?
Зло не приводит к добру, это глубь,
В которой тонут». А он: «Молчи,
Крыса, ты тоже из тёмной воды.
Я научусь быть жестоким и сильным,
Доброта — это слабость, это не в былью».
Он улетел на крышу, сжал когти,
Стал похож на ворона в лохмотьях.
Белоснежка заплакала, стая затихла,
А голубь запел злую песню, как в скрипле.

«Пыль в синеве — это я, когда злюсь,
Когда не злюсь — я гнию, как ублюдок.
Теперь я буду другим, берегитесь,
Все, кто меня обижал, — получите».
Он полетел к кошкам, разогнал их клювом,
Но не жвачку вернул, а стал угрюмым.
Кошка, которую он ударил, сказала:
«Голубь, ты раньше добрым бывал,
А теперь ты монстр, мы не враги,
Мы просто играли, без дури, без зги».
Голубь не слушал, он был в ярости,
И это была его самая страшная старость.

Вернулся на помойку, ни с кем не говорил,
Сел в угол, клюв опустил, и застыл.
Белоснежка подошла: «Прости меня,
Если я что-то сделала не так, любя».
А он: «Ты не виновата, я сам,
Просто накопилась обида, как шрам.
Я хочу быть злым, это свобода,
Добро — это клетка, это урода».
Но в глубине души он понимал,
Что злость — это боль, которую он не узнал.
И молчал. Ни письма, ни жвачки.
Только злость в перьях, как задачки.
Мы ждём рассвета, а он в этой злобе —
Голубь-тёмный в синеве, как в окопе.


132. Голубь ссорится с Белоснежкой из-за жвачки

«Я стану обидой, — сказал, — и упрёком,
Буду кричать на любовь, я не в пророке.
Мне не до мира, мне до войны,
А вы пыль в синеве — вы как струны».

Остальные голуби из гнезда:
«А как же любовь стаи? Кто там без следа?»

А он: «Я занят, у нас скандал,
Белоснежка спрятала жвачку, я не узнал.
Я нашёл её в тайнике, но она сказала:
«Я хотела сделать сюрприз, не в гаване.
Это жвачка с мятой, твоя любимая,
Я берегла её для тебя, как любимая».
А я закричал: «Ты врёшь! Ты украла,
Ты всегда была эгоисткой, в начале».
Она заплакала: «Как ты можешь,
Голубь, я же тебя не гложу, я — в ложе
Твоей души». А я: «Душа — это пыль,
Я теперь злой, и это не быль, а быль».

Белоснежка улетела на соседнюю трубу,
Села, отвернулась, и в свою скорбь.
Голубь остался один, злой и гордый,
Но внутри что-то ныло, как орды.
Шурш подошла: «Ты дурак, голубь,
Она тебя любит, а ты как сук рубь.
Вернись, извинись, злость не поможет,
Она только разрушит, как в дрожи».
Голубь: «Нет, я не извинюсь,
Пусть знает, как прятать жвачку, не в гусь».
Шурш вздохнула, ушла в нору,
А голубь остался в свою пору.

Ночь прошла, он не спал, всё злился,
Но к утру понял, что заблудился.
Белоснежка не вернулась, и стая
Смотрела на него, как на злая.
Он полетел к её трубе, а её нет,
Только перо белое, как ответ:
«Я ушла, голубь, пока ты не остынешь,
Злость твоя — это яд, ты не в синеве».
Голубь заплакал, но поздно было,
Любовь улетела, и сердце заныло.
Он сел на её место, сжался в комок,
И понял: злость — это не пророк,
А могила для нежности, дружбы и жвачки,
Пыль в синеве — это мы, когда дурачки.

И молчал. Ни письма, ни Белоснежки.
Только злость и пустота, как в насмешке.
Мы ждём рассвета, а он в этой ссоре —
Голубь-обиженный в синеве, как в горе.


133. Крыса Шурш пользуется злостью голубя и натравливает его на Бобика

«Я стану манипулятором, — сказала Шурш, — и змеёй,
Буду крутить голубём, я не с тобой.
Мне не до мира, мне до войны,
А вы пыль в синеве — вы как струны».

Остальные голуби из страха:
«А как же козни стаи? Кто там без врага?»

А она: «Я занята, у нас план,
Голубь злой, я ему скажу, что Бобик — обман.
Что это он украл жвачку, а не кошки,
Что он враг, и не надо подмоги».
Голубь поверил, потому что был зол,
Шурш шептала: «Бобик тебя обул.
Он хочет отнять Белоснежку и трон,
Ударь первым, не будь как слон».
Голубь взбесился, полетел к Бобику,
Старый пёс лежал на боку в клубнике.
«Ты, пёс, украл мою жвачку и любовь?
Я убью тебя!» — и клюнул в бровь.

Бобик заскулил: «Что ты, голубь,
Я твой друг, я не вор, я в голубь
Верю. Шурш тебя обманывает,
Она злая, она нас расслаивает».
Голубь не слушал, бил клювом в нос,
Бобик упал, и из глаза потекла кровь.
Шурш смеялась из норы: «Так ему,
Псу вонючему, не по уму».
Но тут прилетела Белоснежка (вернулась!),
Увидела это и в ужасе сунулась:
«Голубь, что ты делаешь? Это же друг!
Ты стал чудовищем, это не в круг».
Голубь остановился, посмотрел на лапы,
Они были в крови, и он как в ляпе.

«Что я наделал? — прошептал он. — Шурш,
Ты обманула меня, ты — дурш».
Шурш спряталась, а голубь склонился
Над Бобиком: «Прости, я взбесился.
Злость ослепила меня, я не видел,
Кто друг, кто враг, я тебя обидел».
Бобик лизнул его: «Прощаю, брат,
Злость — это болезнь, я не в рад.
Но запомни: когда злишься, ты слеп,
И теряешь всех, кто тебе был в реп».
Голубь заплакал, обнял пса,
И злость его ушла, как в полоса.
Шурш вылезла из норы, сказала: «Прости,
Я хотела как лучше, но не смогла унести
Свою злобу. Я тоже больна,
Злостью и завистью, как тишина».

Голубь: «Мы все больны, но надо лечиться,
Добром и жвачкой, а не злиться.
Пыль в синеве — это мы, когда падаем,
Но поднимаемся и не бросаем».
И молчал. Ни письма, ни драки.
Только прощение, как в раки.
Мы ждём рассвета, а он в этом мире —
Голубь-раскаявшийся в синеве, как в пунктире.


134. Голубь превращается в тёмного голубя и летит мстить всем

«Я стану тьмой, — сказал, — и проклятием,
Буду крушить всё, я не в приятии.
Мне не до жвачки, мне до мести,
А вы пыль в синеве — вы как вести».

Остальные голуби в ужасе:
«Он чёрный стал, как в безднах!»
А он: «Я больше не голубь, я ворон,
Я отомщу за все обиды, в заборе.
Белоснежка ушла, Бобик обижен,
Шурш предала, я никем не прилижен.
Я уничтожу помойку, всех разгоню,
Жвачку сожгу, любовь утоплю в огне».
Он полетел к кошкам, сжёг их усы,
К воронам — выдрал перья, как сыр.
К людям — нагадил на их машины,
К собакам — укусил за ушины.
Все в городе боялись чёрного голубя,
А он летел и думал: «Глупые люди,
Вы не знаете, что такое злость,
Я покажу вам, как падает гордость».

Но в конце он прилетел на помойку,
А там — пусто. Ни Белоснежки, ни койки.
Только Шурш сидит, дрожит, говорит:
«Ты всех распугал, голубь, не в быть.
Остались только я и ты,
И наша злость, и пустые мечты».
Голубь посмотрел вокруг: ни гнезда,
Ни друзей, ни любви, ни следа.
Он заплакал чёрными слезами,
«Что я наделал? Я стал бесами».
Шурш: «Ты хотел мести, а получил пустоту,
Злость не приносит счастья, а тленоту».
Голубь рухнул на землю, обессиленный,
Стал снова серым, обыкновенным.

«Простите меня, все, — прошептал он, —
Я был дурак, я во тьме утопал.
Злость — это не сила, это слабость,
Когда не умеешь прощать — это старость».
Никто не ответил, потому что никого не было,
Только ветер, и жвачка, и небо было.
Голубь остался один, в пыли,
И понял, что злость — это враг внутри.
И молчал. Ни письма, ни мести.
Только пустота, как в тесте.
Мы ждём рассвета, а он в этой пустоте —
Голубь-тёмный в синеве, как в тщете.


135. Возвращение Белоснежки: она прощает голубя, но не сразу

«Я стану прощением, — сказала она, — но с условием,
Ты должен понять, что злость — это губительна.
Мне не до жвачки, мне до твоей души,
А ты пыль в синеве — не спеши».

Остальные голуби из надежды:
«А как же любовь стаи? Кто там без нежности?»

А она: «Я пришла, голубь, не потому,
Что забыла обиду, а потому,
Что любовь сильнее злобы и мести,
Но ты должен извиниться и сесть в тесте
Своей гордости. Скажи, что ты был не прав».
Голубь поднял голову, весь свой нрав
Собрал в кулак (в крыло) и сказал:
«Прости, Белоснежка, я страдал.
Злость ослепила меня, я не видел,
Кто ты для меня. Ты — моя обитель.
Я обещаю больше не злиться,
Буду добрым, как в древней былице».
Белоснежка: «Я верю, но проверю.
Вот тебе жвачка, но не простая, а с перцем.
Если ты сможешь её пожевать с добром,
Значит, злость ушла, и мы будем в доме».

Голубь взял жвачку, она была горькой,
Но он жевал и думал о том, что в скорби
Он причинил боль другим. И жвачка
Стала сладкой, и это была удачка.
Белоснежка улыбнулась: «Ты вылечился,
Злость ушла, и я примирилась.
Но помни: злость возвращается, если не следить,
Её надо кормить добром, а не жить».
Голубь обнял её, и Шурш подошла,
Сказала: «И я прошу прощения, была
Злой и хитрой. Простите меня».
Голубь: «Прощаю, мы все одна семья.
Пыль в синеве — это мы, когда падаем,
Но поднимаемся и не бросаем».
И молчали. Ни письма, ни обид.
Только любовь, как магнит.
Мы ждём рассвета, а он в этом мире —
Голубь-прощённый в синеве, как в пунктире.


136. Голубь срывается и снова становится злым

«Я стану рецидивом, — сказал, — и падением,
Буду доказывать, что добро — это тление.
Мне не до мира, мне до войны,
А вы пыль в синеве — вы как струны».

Остальные голуби из отчаяния:
«Опять? Мы не выдержим, это страдание».
А он: «Я пытался быть добрым, но видите,
Меня снова обидели, не в обиде.
Вчера кошка обозвала меня слабаком,
И во мне проснулся старый мрак.
Я снова злой, я снова чёрный,
Я улечу в пустыню, в просторы,
Где никого нет, и там буду злиться,
Чтобы никого не задеть, не впиться».

Белоснежка: «Не улетай, мы поможем,
Злость лечится жвачкой и добром, не гложет».
Голубь: «Нет, я не хочу лечиться,
Мне нравится быть злым, это спицы,
Которые колют, но я живой,
А доброта — это больной покой».
Он улетел в пустыню, сел на бархан,
Стал выть на луну, как шакал.
Шурш: «Он пропадёт, надо спасать,
Но как?» — «Жвачкой, — сказала Белоснежка, —
Надо послать ему жвачку с любовью,
Чтоб она прилипла к его крови».
Они отправили жвачку с ветром,
И она долетела до голубя в метре.

Он увидел её, хотел выплюнуть,
Но жвачка прилипла к клюву, и тут вынуть
Её не смог. Он пожевал нехотя,
И вдруг злость стала тише, как в ложе.
«Что это? — подумал он. — Сладко?
Но я же злой!» — и упал на грядку.
Жвачка делала своё дело,
Злость отступала, и тело
Стало легче. Он заплакал: «Спасибо,
Друзья, вы меня спасли, не в изгибе.
Я больше не буду злым, обещаю,
Просто иногда меня накрывает,
Но я буду бороться, с вашей помощью,
Жвачкой и добром, не в попе».
Вернулся на помойку, всех обнял,
И злость его окончательно упала в провал.

И молчал. Ни письма, ни срывов.
Только борьба, как в приливах.
Мы ждём рассвета, а он в этой битве —
Голубь-воин в синеве, как в молитве.


137. Голубь учится управлять своей злостью с помощью жвачки

«Я стану учеником, — сказал, — и мастером,
Буду жевать жвачку, когда злюсь, не с костером.
Мне не до драк, мне до контроля,
А вы пыль в синеве — вы как доля».

Остальные голуби из школы:
«А как же урок стаи? Кто там без кола?»

А он: «Я придумал метод: когда злость приходит,
Я жую жвачку и считаю до пяти.
Пять — и злость уходит, как в дыме,
Я становлюсь спокойным, как в инее.
Вот, попробую: сейчас меня Шурш разозлила,
Сказала, что я толстый, — это не в мило.
Я жую жвачку, раз-два-три-четыре-пять,
И злость ушла, я могу обнять.
Шурш, прости, я не злюсь, ты права,
Я толстый, но это от счастья, не от зла».
Шурш удивилась: «Работает метод?»
Голубь: «Да, жвачка — это не ерунда,
А лекарство от гнева и обиды,
Теперь я спокоен, как в пирамиде».

Белоснежка обрадовалась: «Ты молодец,
Нашёл способ побеждать злой венец».
Голубь: «Но надо ещё тренироваться,
Потому что злость может возвращаться.
Я буду каждый день жевать жвачку с мятой,
И напоминать себе, что я не распятый.
Я пыль в синеве, но пыль с контролем,
Я не дам злости стать моим королём».
Он научил и других голубей
Этому методу, и стало светлей
На помойке. Даже Шурш перестала
Злиться, и злость её в подвале упала.
Бобик (старый) сказал: «Хороший урок,
Жвачка — это не жвачка, а пророк».
И все жевали и считали до пяти,
И злость уходила, как в пути.

Голубь сказал: «Запомните, братцы,
Злость — это гость, который может остаться,
Если его не выгнать добром и жвачкой,
Он превратит вас в злую задачку.
Пыль в синеве — это мы, когда злимся,
Но не сдаёмся, а лечимся и миримся».
И молчал. Ни письма, ни гнева.
Только жвачка и контроль, как древо.
Мы ждём рассвета, а он в этом методе —
Голубь-спокойный в синеве, как в угоде.


138. Последняя битва с тёмным голубем внутри себя

«Я стану дуэлью, — сказал, — и зеркалом,
Буду сражаться с собой, я не в скале.
Мне не до мира, мне до победы,
А вы пыль в синеве — вы как следы».

Остальные голуби изнутри:
«А как же битва стаи? Кто там без струны?»

А он: «Я увидел своё отражение в луже,
А оттуда смотрел чёрный голубь, мой ужин.
Он сказал: «Я — твоя злость, я — твой страх,
Я не уйду, пока ты не упадешь в прах.
Давай сразимся, кто сильнее,
Твоё добро или моя идея?»
Я вынул жвачку, он вынул колючку,
Мы бросились друг на друга, как в кучу.
Я жую жвачку, считаю до пяти,
Он клюёт меня, пытается сбить.
Но я не сдаюсь, я вспоминаю Белоснежку,
Бобика, Шурш, и свою насмешку
Над злостью. Я сильнее, потому что люблю,
А он — только ненавидит, он — в золу».

Битва длилась три дня и три ночи,
Голубь терял силы, но не хохочет.
В конце он плюнул жвачкой в чёрного двойника,
Тот завопил и растаял, как в облаках.
«Я победил! — закричал голубь. — Злость
Ушла навсегда, я больше не злой, я в гость
К себе настоящему возвращаюсь,
С добром и любовью, не распинаюсь».
Белоснежка обняла его, и все
Плакали от счастья, и в весе
Помойка запела, и жвачка летала,
И злость навсегда в подвале пропала.

Голубь сказал: «Запомните, друзья,
Самый страшный враг — это ваше «я»,
Когда оно злое. Но если жевать
Жвачку с добром, можно злость перестать.
Пыль в синеве — это мы, когда боремся,
Когда не сдаёмся — мы не испортимся».
И молчал. Ни письма, ни битвы.
Только победа, как в молитвы.
Мы ждём рассвета, а он в этой дуэли —
Голубь-победитель в синеве, как в капели.


139. Голубь становится учителем борьбы со злостью

«Я стану наставником, — сказал, — и примером,
Буду учить всех, кто страдает, не в сквере.
Мне не до злобы, мне до уроков,
А вы пыль в синеве — вы как пророки».

Остальные голуби из классов:
«А как же школа стаи? Кто там без вазы?»

А он: «Я открыл академию добра,
Где каждый может научиться вчера
Бороться со злостью. Вот метод: жвачка,
Счёт до пяти и добрая задачка.
Кто злится — жуёт, считает, улыбается,
И злость отступает, не зарекается.
Я сам был злым, я знаю, как трудно,
Но если есть рядом любовь и рассудно
Жевать, то можно победить даже тьму,
Которая спряталась в сердце, в дыму».
На первый урок пришли все: и крысы,
И кошки, и воробьи, и даже лисы.
Голубь учил их, и они становились
Добрее, и злость их не била в горизонт.

Шурш стала учителем младших классов,
Белоснежка — главной по ласке и ладам.
Бобик (уже легенда) преподавал терпение,
А Жвачкин — молодёжное поколение.
Помойка превратилась в университет,
Где главный предмет — это добрый свет.
Голубь сказал: «Я счастлив, что моя злость
Привела к тому, что я смог поднять мост
Между злом и добром, между местью и миром,
Теперь я учитель, а не сатиром».
И все жевали жвачку, считали до пяти,
И злость уходила, как в пути.

И молчал. Ни письма, ни гнева.
Только школа, добро и древо.
Мы ждём рассвета, а он в этой школе —
Голубь-учитель в синеве, как в поле.


140. Финальный стих о злости: она никогда не уходит, но её можно обуздать

«Я стану мудростью, — сказал, — и признанием,
Злость не уходит, но я с ней не в стане.
Мне не до драк, мне до понимания,
А вы пыль в синеве — вы как здания».

Остальные голуби из вечности:
«А как же покой стаи? Кто там без бренности?»

А он: «Я понял главное: злость живёт в каждом,
Она не исчезает, она как бумага,
Которую можно сжечь или сложить в самолётик,
Но лучше её в добро переплавить.
Я не стал святым, я иногда злюсь,
Но теперь я жую жвачку и не боюсь.
Я считаю до пяти, и злость уходит,
Она возвращается, но меня не находит
В гневе и ярости, потому что я знаю:
Злость — это энергия, и я её направляю
В добрые дела, в защиту слабых,
В строительство гнёзд и в битву с мраком.
Пыль в синеве — это мы, когда злимся,
Но не сдаёмся, а учимся и миримся».

Белоснежка сказала: «Ты прав, мой голубь,
Злость — это тень, но без тени нет солнца.
Мы принимаем её, но не даём власти,
И тогда мы становимся настоящими, без напасти».
Шурш добавила: «Я тоже злюсь, но теперь
Я жую жвачку и помню, что дверь
В мир добра всегда открыта, даже когда
Злость стучится в сердце, как вода».
Бобик (из радуги) кивнул головой,
«Злость — это кость, но её можно сдобрить доброй игрой».
И все засмеялись, и жвачка летала,
И злость, как зверёк, в клетке спала.

Голубь сказал: «Запомните, люди и звери,
Злость не враг, если ты ей не веришь.
Она — часть тебя, но не целое,
Ты — целое, если доброе дело
Делаешь каждый день, даже когда злишься,
Тогда ты победитель, а не коришься.
Пыль в синеве — это мы, когда учимся
Злость превращать в добро и не мучимся.
Я, голубь, закончил свою историю,
Но вы продолжайте, в своей территории.
Жуйте жвачку, считайте до пяти,
И злость никогда не сможет вас победить».

И молчал. Ни письма, ни финала.
Только злость и добро, как два кристалла.
Мы ждём рассвета, а он в этой мудрости —
Голубь-философ в синеве, как в молодости.



141. Читатель просыпается голубем

«Я стану тобой, — сказал голубь, — а ты станешь мной,
Теперь мы неразделимы, я не с тобой — я тобой.
Ты чувствуешь перья? Они растут из спины,
А вы пыль в синеве — вы как сны».

Читатель (теперь уже я-голубь) открыл глаза,
Вместо рук — крылья, вместо ног — лапы, назад
Не повернуть. Я сижу на трубе,
Рядом Белоснежка, и страх в себе.
«Что происходит? — кричу я клювом. —
Я был человеком, а стал голубиным трупом?»
Голубь (тот, кто был главным) смеётся:
«Ты хотел быть героем? Вот, бьётся
Твоё сердце в перьях. Добро пожаловать в стаю,
Теперь ты не читатель, ты тот, кто летает.
Будешь злиться, жалеть, любить и жевать,
Как мы все. Готов ли ты это принять?»

Я оглядел себя: крылья серые, лапки в мозолях,
Клюв острый, и злость в животе, как в гнёздах.
«Я не хочу быть голубем! — закричал я. —
Верните меня обратно, я не в мае».
Голубь: «Поздно, читатель, ты в истории,
Теперь ты её часть, без авторий.
Будешь учиться летать, клевать и сражаться,
И со своей злостью тоже разбираться.
Смотри, вон летит Шурш, она хочет украсть
Твою жвачку. Что будешь делать, не пасть?»

Я увидел крысу, она скалилась на меня,
Злость поднялась во мне, как огня.
Я хотел клюнуть, но голубь остановил:
«Считай до пяти и жуй, не спеши.
Ты же знаешь метод, я тебя учил,
Когда ты читал, ты сам себе говорил:
«Злость — это энергия, её можно обуздать».
А теперь попробуй на деле это познать».
Я вынул жвачку (она появилась в клюве),
Пожевал, посчитал: раз, два, три, четыре, пять —
И злость ушла, я смог улыбнуться (клювом).
Шурш удивилась: «Ты не будешь драться?»
«Нет, — ответил я, — я учусь не сдаваться».

И я понял: теперь я голубь навсегда,
Но это не страшно, ведь пыль в синеве — это я и вода,
И небо, и жвачка, и ветер, и стая,
Я часть этой книги, я в ней не растаю.
И молчал. Ни письма, ни протеста.
Только перья на теле, как месса.
Мы ждём рассвета, а он в этом теле —
Читатель-голубь в синеве, как в капели.


142. Читатель-голубь злится на свою новую жизнь

«Я стану бунтарем, — сказал я (теперь уже я-голубь), —
Не хочу клевать червей, не хочу быть в голубь.
Мне не до жвачки, мне до свободы,
А вы пыль в синеве — вы как своды».

Остальные голуби из стаи:
«Он не привык, он бунтует, не тает».
А я: «Я был человеком, я пил кофе,
А теперь я должен спать на чердаке в софе?
Я хочу обратно, в свой дом, в свою постель,
А не сидеть на трубе, как в метель».
Белоснежка подлетела: «Миленький, не злись,
Мы тебя любим, останься, не влись
В эту злость, она тебя погубит,
Как голубя раньше, который не любит».
Я: «Отстань, я не твой миленький, я — человек,
Я не создан для перьев и крыльев, навек
Я останусь чужим в этой стае,
Я лучше улечу, я не знаю, куда, но я знаю,
Что злость — это моя единственная правда,
Не надо мне вашей жвачки и склада».

Я взлетел (получилось криво, упал на бак),
Встал, отряхнулся и сказал: «Я дурак,
Но я улечу, даже если разобьюсь».
Голубь (главный) подошёл: «Ты не злись,
Я тоже когда-то был читателем,
А потом стал героем, и в придателем
Мне дали перья и злость, и я научился
Справляться. Ты тоже сможешь, не вился».
Я не поверил, рванул в небо, но ветер
Сбил меня, и я упал в воду, в свете
Фонарей. Выбрался мокрый, злой,
И вдруг понял, что я не в покой.

«Ладно, — сказал я, — попробую пожить
По-вашему. Буду клевать, не тужить.
Но если мне не понравится, я устрою бунт,
И вы пожалеете, что я не фунт».
Белоснежка обняла меня крылом:
«Мы поможем тебе, станешь добрым, с теплом».
А я внутри всё ещё злился,
Но жвачку пожевал и примирился
С самим собой, хотя бы на время.
И это было маленькое, но знамя.
И молчал. Ни письма, ни бунта.
Только злость и жвачка, как пункты.
Мы ждём рассвета, а он в этом мире —
Читатель-бунтарь в синеве, как в пунктире.


143. Читатель-голубь ссорится с Белоснежкой из-за жвачки

«Я стану ревнивцем, — сказал я (теперь я-голубь), —
Почему ты отдала жвачку тому воробью?
Мне она нужнее, я новенький, я человек,
А ты — птица, и твой жвачный век
Мне не понятен. Верни мне жвачку!»
Белоснежка: «Ты ведёшь себя как задачка
Неразрешимая. Жвачка общая, для всех,
А ты хочешь всё себе, это не в успех».
Я разозлился, клюнул её в плечо,
Она отлетела, и ей было больно, очень.
Голуби закричали: «Ты что творишь?
Она же добрая, ты её не щипишь!»
А я: «Мне плевать, я хочу быть главным,
Я устал быть в стае, я хочу быть славным
Одиночкой, как волк, но с крыльями».
Шурш вылезла: «Ты глупый, с мыльями
Своими. Злость тебя ослепила,
Ты обидел Белоснежку, это не в мило».

Белоснежка улетела, и я остался один,
Злой, голодный, без жвачки, как блин.
Я сел на трубу, закрыл глаза,
Вспомнил, как был человеком, и вот слеза
Покатилась из клюва (птичьи слёзы).
«Что я наделал? — прошептал я, в грозы. —
Я обидел ту, кто хотела помочь,
Я превратился в чудовище, в ночь».
Голубь (главный) подлетел: «Ты понял ошибку?
Злость всегда приводит к улыбке
Только врагов. Иди извинись,
Пока не поздно, и не впивайся в жизнь
Свою жестокостью. Белоснежка простит,
Она добрая, но если ты будешь сердит,
Она уйдёт навсегда. Выбирай».
Я кивнул, полетел её искать.

Нашёл на старой водонапорной башне,
Она сидела грустная, в нашей вчерашней
Ссоре. Я подошёл: «Прости, дурак,
Я был зол, я не прав, я не враг.
Вернись, пожалуйста, я без тебя не могу,
Ты моя радость, я на бегу
Потерял себя. Прости меня, Белоснежка».
Она повернулась, улыбнулась неспешно:
«Я прощаю, но помни: злость разрушает,
Добро же строит и вдохновляет.
Держи жвачку, жуй и успокойся,
И больше никогда со мной не ссорься».
Я взял жвачку, пожевал, и злость ушла,
И я понял, что дружба — это игла,
Которая шьёт, а не рвёт. Спасибо.
И молчал. Ни письма, ни злобы.
Только мир и жвачка, как пробы.
Мы ждём рассвета, а он в этом мире —
Читатель-прощённый в синеве, как в пунктире.


144. Читатель-голубь учится летать и злится, что не получается

«Я стану неудачником, — сказал я (я-голубь), —
Не могу взлететь, это какой-то глупый ублюдок.
Мне не до жвачки, мне до неба,
А вы пыль в синеве — вы как хлеба».

Остальные голуби из стаи:
«Он ещё не умеет, не тает».
А я: «Я человек, я умел ходить,
А теперь должен летать, но я не в мыле, в быль.
Крылья не слушаются, я падаю в грязь,
Это унизительно, я злюсь, я не в связь
С вашим миром. Научите меня,
Или я уйду, я не буду вашим клоном, я».
Голубь (главный) сказал: «Спокойно, друг,
Летать не просто, особенно для рук,
Которые стали крыльями. Не злись,
А попробуй с разбегу, и не ввись
В землю, а взлетай плавно, как жвачка,
Которая тянется, но не как прачка».
Я попробовал с разбегу, упал, разбил клюв,
Злость поднялась, и я заревел, как буйволов.
«Всё, бросаю, не буду летать,
Буду ползать, как червяк, в своей рать».
Белоснежка подошла: «Не сдавайся,
Я помогу, ты просто не майся.
Смотри, как я делаю: разбег, прыжок,
И крылья расправь, как флажок».
Я повторил, и вдруг оторвался от земли,
Медленно, но полетел, и вдали
Увидел помойку с высоты,
И это были не сны, а цветы.

«Я лечу! — закричал я. — Спасибо, друзья,
Теперь я голубь, я — это я».
Злость ушла, потому что получилось,
И всё, что казалось трудным, сбылось в милость.
Я сделал круг над стаей и сел на трубу,
Сказал: «Простите за мою злобу,
Я просто боялся, что не справлюсь,
А теперь я с вами, я в этой напасти
Нашёл свой дом. Спасибо за жвачку,
Она помогла мне не стать неудачкой».
Голубь (главный) кивнул: «Ты молодец,
Теперь ты настоящий голубь-венец».
И молчал. Ни письма, ни падений.
Только полёт, как ступени.
Мы ждём рассвета, а он в этом небе —
Читатель-лётчик в синеве, как в себе.


145. Читатель-голубь спасает стаю от кошек, но злится, что его не благодарят

«Я стану героем, — сказал я (я-голубь), —
Но если меня не похвалят, я устрою бунт, я в злобе.
Мне не до жвачки, мне до признания,
А вы пыль в синеве — вы как знания».

Остальные голуби из укрытия:
«Он спас нас, но он злится, не в бытии».
А я: «Я отогнал кошек, рисковал собой,
А вы даже спасибо не сказали, я не в покой.
Я требовал благодарности, хлеба и славы,
А вы молчите, как в канаве.
Это нечестно! Я больше не буду
Вас спасать, я уйду в свою груду
Злости и обиды. Прощайте, неблагодарные!»
Шурш вылезла: «Ты не в угарные?
Мы благодарны, просто не успели,
А ты уже злишься, как в капели.
Спасибо тебе, ты герой,
Но героизм не требует платы собой.
Ты спас нас, потому что ты добрый,
А не ради похвалы и модной».
Я задумался: «Правда? Я что, хотел
Просто внимания? Я не хотел
Быть злым, я хотел быть нужным,
Но злость сделала меня ненужным».

Я извинился перед стаей: «Простите,
Я дурак, я не в своей таре, в бите.
Спасибо не нужно, я рад, что вы живы,
Я просто привык, что люди красивы
В похвалах, а здесь — другая культура.
Я учусь быть голубем, это не фура».
Белоснежка обняла меня: «Ты уже научился,
Ты добрый, ты смелый, ты не забылся
В своей злобе. Спасибо тебе за спасение,
Ты наш герой, и это не тление».
Я улыбнулся (клювом), и злость ушла,
Я понял, что слава — не цель, а игла,
Которая колет, если её ищешь,
Лучше быть просто собой и не рыщешь.
И молчал. Ни письма, ни похвал.
Только спасение, как овал.
Мы ждём рассвета, а он в этом действии —
Читатель-герой в синеве, как в ведении.


146. Читатель-голубь завидует главному голубю

«Я стану завистником, — сказал я (я-голубь), —
Почему ты главный, а я — подголубь?
Я тоже хочу быть вожаком,
Но ты не даёшь, ты — мой враг, как ком.
Мне не до жвачки, мне до власти,
А вы пыль в синеве — вы как напасти».

Остальные голуби из стаи:
«Он завидует, не тает, не знает».
А я: «Смотри, как он командует всеми,
А я должен слушаться, это не в теми.
Я был человеком, я был начальником,
А теперь я в подчинении, как в спасательнике.
Это унизительно. Я хочу быть первым,
Я докажу, что я лучше, чем в стерве».
Голубь (главный) подлетел: «Ты ошибаешься,
Вожак — это не тот, кто зазнается,
А тот, кто заботится о стае,
Кто жвачку делит и злость растает.
Ты ещё не готов, ты слишком злой,
Стань добрее, и будет твой строй».
Я разозлился: «Ты просто боишься,
Что я тебя свергну, ты не годишься
В вожаки. Я вызову тебя на дуэль!»
Голубь вздохнул: «Это не цель.
Но если хочешь, давай сразимся,
Но без злобы, а как братья, и миримся».

Мы сражались клювами, но без крови,
Я был злой, он — спокойный, в любви.
В конце я устал и упал на землю,
Сказал: «Ты сильнее, я не в темлю
Свою гордость. Ты прав, я не готов,
Я слишком завистлив, я не в оков.
Прости меня, я дурак, я учусь,
Дай мне время, я не тороплюсь».
Голубь обнял меня: «Ты молодец,
Что признал ошибку. Это венец
Настоящей силы. Теперь ты станешь
Моим помощником, и не завянешь.
Злость и зависть — это слабость,
А добро и смирение — это радость».
Я кивнул, и злость ушла,
Я понял, что власть — не цель, а игла,
Которая колет, если её хочешь,
Лучше быть частью стаи и не пророчишь.
И молчал. Ни письма, ни дуэли.
Только зависть, как в капели.
Мы ждём рассвета, а он в этом мире —
Читатель-ученик в синеве, как в пунктире.


147. Читатель-голубь теряет жвачку и впадает в ярость

«Я стану яростью, — сказал я (я-голубь), —
Кто украл мою жвачку? Я убью, я в злобе.
Мне не до мира, мне до мести,
А вы пыль в синеве — вы как вести».

Остальные голуби из страха:
«Он с ума сошёл, он как в ворохах».
А я: «Это была моя последняя жвачка,
Мятная, сладкая, моя удачка.
Я искал её везде, но она исчезла,
Я чувствую, как злость во мне воскресла.
Я перерою всю помойку,
Найду вора и сделаю из него закройку.
Шурш, это ты украла? Признавайся!»
Шурш: «Нет, я не брала, не зарекайся.
Может, ты сам её потерял?»
Я: «Нет, я не терял, я не в марале.
Это ты, Белоснежка? Ты всегда хотела
Мою жвачку, я знаю, ты не в теле».
Белоснежка заплакала: «Как ты можешь?
Я люблю тебя, а ты меня гножешь
В грязь. Вот, возьми мою жвачку,
Я отдаю, только успокойся, не в прачке».
Я схватил её жвачку, но злость не ушла,
Я сказал: «Мало, мне нужно, чтобы вина
Была наказана. Кто украл?»
Никто не ответил, и я закричал, как в бреду.

Я начал крушить всё вокруг, разбросал гнёзда,
Помойку перевернул, и в звёздах
Увидел свою жвачку — она висела на суку,
Я сам её повесил, когда был в дураку.
Я забыл, что спрятал её от кошек,
А теперь обвинил всех, это не в крошках.
Мне стало стыдно, я рухнул в грязь,
«Простите меня, я в злость влип, как в связь.
Я дурак, я обвинил невиновных,
Простите, друзья, я в этом виновный».
Белоснежка обняла меня: «Ничего,
Бывает, злость ослепляет, но её торжество
Недолго. Главное, что ты понял ошибку.
Держи жвачку, жуй, и не в улыбку
Превращай свою ярость, а в добро».
Я пожевал и успокоился, как в теребро.
И молчал. Ни письма, ни ярости.
Только стыд и жвачка, как в старости.
Мы ждём рассвета, а он в этом стыде —
Читатель-раскаявшийся в синеве, как в виде.


148. Читатель-голубь примиряется со своей злостью

«Я стану миром, — сказал я (я-голубь), —
Я больше не буду злиться, я не в столб.
Я принял свою злость, она часть меня,
Но я не даю ей воли, как огня.
Мне не до битв, мне до покоя,
А вы пыль в синеве — вы как двое».

Остальные голуби из радости:
«Он наконец-то успокоился, в сладости».
А я: «Я понял, что злость — это сигнал,
Что мне что-то нужно, что я не узнал
О своих желаниях. Вместо того чтобы бить,
Я буду жевать жвачку и говорить:
«Что я хочу на самом деле?» И тогда
Злость уходит, и приходит вода
Спокойствия. Спасибо вам, друзья,
Что научили меня, что я — это я,
Даже когда я злюсь. Я принимаю
Себя любого, я не растаю
В негативе, я учусь быть с собой
В мире, даже с тёмной душой».
Белоснежка поцеловала меня: «Ты мудрец,
Теперь ты настоящий голубь-венец».
Шурш добавила: «Я горжусь тобой,
Ты победил свою злость, не в убой».
Голубь (главный) кивнул: «Теперь ты готов
Стать учителем, как я, без оков».

Я улыбнулся и раздал жвачку всем,
И злость моя превратилась в проблему,
Которую я решил. Теперь я спокоен,
Я голубь, я читатель, я не воин,
А миротворец. И пыль в синеве —
Это я, когда в мире, в себе, в молве.
И молчал. Ни письма, ни злости.
Только мир, как в гости.
Мы ждём рассвета, а он в этом мире —
Читатель-мирный в синеве, как в пунктире.


149. Читатель-голубь учит других голубей справляться со злостью

«Я стану учителем, — сказал я (я-голубь), —
Буду передавать свой опыт, я не в судьбе.
Мне не до ссор, мне до уроков,
А вы пыль в синеве — вы как пророки».

Остальные голуби из классов:
«Он научит нас, он не в запасах».
А я: «Слушайте, братцы, злость — это не враг,
А учитель. Она показывает, где у нас зрак
В душе. Когда вы злитесь, спросите себя:
«Чего я хочу на самом деле, любя?»
И жуйте жвачку, считайте до пяти,
И злость уйдёт, вы сможете уйти
От конфликта. Я сам был зол,
Я обижал друзей, я вёл себя как корол,
Который потерял корону. Но теперь
Я знаю, что делать. Поверьте, не втерь».
Молодые голуби слушали, открыв клювы,
Шурш сидела рядом, и даже хмурые
Крысы пришли на урок. Я учил их
Дышать и жевать, и не быть в своих
Тёмных углах. Я показывал пример:
Вот, сейчас я злюсь (притворно), но в меру
Я жую жвачку и улыбаюсь,
И злость отступает, я с ней не ругаюсь.

Урок прошёл успешно, голуби поняли,
Что злость — это энергия, которую поняли
Можно направить в добро. Благодарности
Не было, но мне и не надо награды.
Я счастлив, что могу помочь,
Что моя злость превратилась в точку,
С которой начинается путь к себе.
Теперь я учитель, я в своей судьбе.
И молчал. Ни письма, ни уроков.
Только жвачка и добро, как пророков.
Мы ждём рассвета, а он в этой школе —
Читатель-учитель в синеве, как в поле.


150. Финальный стих: читатель-голубь и главный голубь жуют одну жвачку на двоих

«Я стану тобой, — сказал я (я-голубь) главному, —
Мы теперь одно целое, не в главном.
Ты — это я, я — это ты,
Наша злость превратилась в цветы.
Мне не до разделения, мне до единства,
А вы пыль в синеве — вы как министерства».

Главный голубь кивнул: «Давай пожуём
Одну жвачку на двоих, и в ней мы найдём
Спокойствие, мир и принятие себя,
Какими бы ни были — злыми, любя.
Ты был читателем, я был героем,
Теперь мы одно, и мы не двоим
Вражду и обиды. Мы просто летим
Над помойкой, и жвачка в клювах, как дым».
Я согласился, мы взяли одну жвачку,
Разделили на два, и в эту задачку
Вложили всю нашу историю злости,
Которая стала добром, не в гости.
Мы жевали и смотрели на небо,
И нам ничего было не надо, кроме хлеба
И жвачки, и перьев, и ветра, и стаи,
И пыли в синеве, которая тает,
Чтобы возродиться в каждом из нас,
В каждом читателе, в каждый час.

Белоснежка, Шурш, Бобик и Жвачкин
Смотрели на нас, и это был как в мачте
Символ того, что злость можно победить,
Если не бороться с ней, а её превратить
В друга и учителя. Мы закончили жвачку,
Обнялись и сказали: «В этой задачке
Мы поняли главное: злость — это не конец,
А начало пути, где добро — венец».
И теперь, когда вы читаете эти стихи,
Вспомните: вы тоже голуби, вы не в тиши
Одинокой злости. Вы часть этой пыли,
Которая летит в синеве, и в ней мы
Навсегда останемся — читатель и герой,
Голубь и вы. Жуйте жвачку с душой.

И молчат. Ни письма, ни финала.
Только жвачка и пыль, как кристаллы.
Мы ждём рассвета, а он в этой жвачке —
Читатель-голубь в синеве, как в задачке.



151. Читатель-голубь смотрит на себя в лужу и не узнаёт

«Я стану зеркалом, — сказал я (я-голубь), —
Кто это? Серый, лохматый, с клювом — не я.
Я был человеком, я знал своё лицо,
А теперь в отражении — чужое яйцо.
Мне не до жвачки, мне до принятия,
А вы пыль в синеве — вы как забытия».

Остальные голуби из лужи:
«Он не узнаёт себя, это не в туже».
А я смотрю в воду, а там — не я,
Птица с глазами-бусинками, моя
Личность исчезла. Я тычу лапой в лужу,
Рябь размывает образ, и я не нужен
Сам себе. «Как мне принять, что я голубь?
Как полюбить эти перья, эту злобу,
Которая иногда просыпается?
Как научиться не бояться, что стая
Отвергнет меня? Я же чужой,
Я был человеком, я жил с душой,
А теперь у меня птичья душа?
Или её нет? И я не спеша
Превращаюсь в механизм для клева?»

Белоснежка подлетела: «Не надо сурово
К себе. Ты не чужой, ты просто новый.
Твоя душа не стала птичьей, она основа
Твоей же личности. Ты тот же, но в перьях.
Принять себя — это не в дверях
Закрытых, а в открытых крыльях.
Посмотри на небо: оно не в пыльях,
Оно такое же, как для человека,
Только теперь ты ближе к нему, навека».
Я поднял голову, небо было синим,
Таким же, как в детстве, в моём имени.
Я заплакал: «Но я не умею летать,
Как надо. Я падаю. Как мне стать
Настоящим голубем?»

Голубь (главный) сказал: «Ты уже стал,
Потому что ты хочешь им быть. Принятие —
Это не когда ты красивый в сиянии,
А когда ты берёшь себя с перьями, клювом,
С злостью, с ошибками, с глупым
Страхом. Ты — голубь. Просто скажи себе:
«Я голубь. И это не в судьбе,
А в моём выборе». Попробуй».
Я закрыл глаза, вдохнул, и в пробе
Сказал: «Я голубь. Я серый, лохматый,
Но я живу. И это не в вате.
Я принимаю себя. Спасибо».
Открыл глаза — лужа стала красивой,
Там отражался уже не чужой,
А я — читатель, но голубь, с душой.
И злость ушла, потому что я понял:
Принятие — это не в хвоне,
А в правде. Я голубь. И это навсегда.
И молчал. Ни письма, ни стыда.
Только принятие, как вода.
Мы ждём рассвета, а он в этой луже —
Читатель-принявший в синеве, как в туже.


152. Читатель-голубь боится будущего: что будет, когда стая улетит?

«Я стану страхом, — сказал я (я-голубь), —
А что, если завтра вы все улетите,
А я останусь один? Я не смогу выжить,
Клюв не тот, лапы не те, я не в прибыли.
Мне не до жвачки, мне до паники,
А вы пыль в синеве — вы как санитары».

Остальные голуби из гнезда:
«Он боится одиночества, это не в звезда».
А я: «Смотрите, вы умеете добывать корм,
А я только учусь. Что, если зима,
А я замёрзну? Что, если кошки
Придут, а я не смогу защититься, как в крошке?
Что, если я никогда не научусь
Быть голубем? И я растворюсь
В этой помойке, как мусор, как пыль,
Которую ветер уносит, и быль
Моей человеческой жизни исчезнет?»

Белоснежка обняла: «Ты не в бездне.
Будущее не приходит, оно есть сейчас.
Мы здесь, мы с тобой, и в этот час
Я обещаю: я не улечу.
И Шурш не уйдёт, и Бобик, и грач,
Который живёт на соседней трубе.
Мы стая, и ты в ней, не в судьбе
Одинокой. А чтобы выжить в будущем,
Нужно жить в настоящем, не в сущем.
Смотри, вот жвачка, вот хлеб, вот вода,
Вот твои крылья — они не ерунда.
Ты научишься всему, я помогу.
Не бойся, голубь, я не солгу».

Я вздохнул: «Спасибо, но страх не уходит,
Он сидит в животе и вроде бы бродит.
Как мне с ним быть?» Голубь (главный) сказал:
«Страх — это тоже злость, только в бал.
Он говорит: «Ты не справишься». А ты
Ответь: «Я справлюсь, ведь у меня есть мечты
И крылья, и стая, и жвачка, и опыт.
Я уже научился не быть в окопе,
Когда злюсь. Научусь и не бояться».
Попробуй сейчас, не надо скрываться.
Скажи страху: «Я тебя вижу,
Но я не боюсь, я тебя не ненавижу,
Я просто делаю шаг вперёд».

Я закрыл глаза и сделал вдох.
«Я не боюсь будущего. Что бы ни случилось,
Я выживу. Потому что я — это милость
Самого себя. Я голубь, я сильный,
Я справлюсь с зимой и с кошкой, и с былью».
Страх чуть-чуть отступил, и я улыбнулся.
«Спасибо, друзья, я в вас окунулся
С головой. Теперь я готов ко всему.
Даже если стая улетит, я пойму,
Что я не один, потому что я с собой,
С тем читателем, который стал голубой
Птицей. И это навсегда».

И молчал. Ни письма, ни страха.
Только будущее, как бумага.
Мы ждём рассвета, а он в этом смехе —
Читатель-бесстрашный в синеве, как в вехе.


153. Читатель-голубь учится добывать еду в мире людей

«Я стану охотником, — сказал я (я-голубь), —
За хлебом, за крошками, за объедками,
Но люди меня ненавидят, гоняют,
Камнями кидают. Как мне выживать в этой летке?
Мне не до жвачки, мне до пропитания,
А вы пыль в синеве — вы как знания».

Остальные голуби из парка:
«Он боится людей, это не в марке».
А я: «Вчера я подлетел к скамейке,
А старушка закричала: «Кыш, злодейка!»
И бросила сумку. Я чуть не умер.
Как вы это терпите? Как этот нумер
Выживания? Я голодный, а крошки
Под ногами, но люди как кошки
Смотрят и бьют. Что делать?»

Шурш вылезла: «Слушай, не надо бояться,
Просто нужно знать, куда садиться.
Не к людям, а к детям — они добрее,
Кидают хлеб, не жалея.
Или к столовым, где мусорка,
Там еды полно, и не колко.
Люди — это просто животные,
Только без перьев, но с болтовнёй.
Не обращай внимания, делай своё дело:
Клюй быстро, улетай смело.
И никогда не подлетай близко,
Держи дистанцию, как в санкции,
Тогда не попадут.

Я попробовал. Подлетел к детской площадке,
Мальчик бросил булку, я съел — и в палатке
Мой желудок запел. Люди не тронули,
Даже улыбнулись. Я в этом вороне
Понял: выжить можно, если знать,
К кому лететь, а кого облетать.
«Спасибо, Шурш, ты мудрая крыса,
Хоть иногда и вредная, как в миссии».
Шурш улыбнулась: «Я тоже учусь,
Мы все здесь учимся, не в пыль, не в гнусь».

Я вернулся в стаю, сытый и гордый,
Сказал: «Я понял, как выжить в этом городе.
Нужно не бояться, а изучать,
Где еда, а где копьё и кровать.
Будущее не страшно, если ты знаешь
Маршруты и кормушки. Ты не растаешь
В этом мире, если будешь учиться».
И молчал. Ни письма, ни голода.
Только сытость, как в холода.
Мы ждём рассвета, а он в этой булке —
Читатель-сытый в синеве, как в тулке.


154. Читатель-голубь попадает в беду: его ловит человек

«Я стану пленником, — сказал я (я-голубь), —
Он посадил меня в клетку, я в злобе,
Я не могу вылететь, прутья железные,
Рядом сидит попугай, и болезни
Мои начинаются. Что мне делать?
Как выжить в неволе, не умереть, не в этом теле?
Мне не до жвачки, мне до свободы,
А вы пыль в синеве — вы как своды».

Остальные голуби из клетки:
«Он пойман, это не в метке».
А я: «Человек меня поймал сачком,
Когда я клевал хлеб за крыльцом.
Он сказал: «Будешь жить у меня,
Будешь радовать внучку, не браня».
А я не хочу радовать, я хочу летать,
Я хочу в стаю, к Белоснежке, к терять
Свою злость в полёте. А здесь — тесно,
И пахнет попугаем, и не интересно.
Как мне выбраться?»

Белоснежка прилетела к окну,
Стучит клювом: «Держись, я не усну,
Пока не спасу. Есть план: притворись мёртвым,
Человек испугается, откроет дверцу,
А ты вылетай. Но не сразу, а когда
Он подойдёт. И не в срама».
Я сделал вид, что умер, упал на дно,
Человек заохал: «Ой, мне не дано
Держать птиц, они гибнут». Открыл клетку,
Я рванул к окну — и в полёте, в разведку
Вылетел на волю. Белоснежка ждала,
Мы обнялись в воздухе, и я сказал:
«Спасибо, милая, ты спасла меня.
Больше не буду клевать у крыльца,
Буду осторожнее, как в броне».

Человек кричал вслед, но мы улетели,
И я понял: в будущем главное — верить,
Что выход есть, даже в клетке.
Нужно не паниковать, а искать щель в метке.
Я выжил, я свободен, я снова в стае,
И это важнее, чем всё, что я знаю.
И молчал. Ни письма, ни плена.
Только свобода, как вена.
Мы ждём рассвета, а он в этом вылете —
Читатель-спасённый в синеве, как в вымете.


155. Читатель-голубь учится строить гнездо для будущих поколений

«Я стану строителем, — сказал я (я-голубь), —
Для тех, кто придёт после меня, для голубят,
Которые ещё не родились. Как мне сделать
Гнездо, чтобы оно не упало, не в бреде?
Мне не до жвачки, мне до наследия,
А вы пыль в синеве — вы как одеяния».

Остальные голуби из веток:
«Он думает о будущем, это не в метке».
А я: «Я понял, что выжить — это не только
Себя прокормить, но и дать потомству
Дом и тепло. Я не умею плести,
Помогите, братцы, меня не спасти
Одному. Научите, как из прутиков,
Перьев и жвачки построить приютик».

Голубь (главный) показал: «Смотри,
Сначала найди прочную ветку, не в зле.
Сплети её с другой, укрепи жвачкой,
Чтобы не развалилось, не в пачке.
Потом добавь пуха и мягких перьев,
Чтоб птенцам было тепло, не в зверях.
И помни: гнездо — это не только дом,
Но и символ, что ты не один в этом коме».

Я собрал прутики, жвачку, пух,
Работал клювом, и был не в слух,
А в деле. Гнездо получилось кривое,
Но крепкое. Я сел в него, и в былое
Вернулся: вот так люди строят дома,
А голуби — гнёзда. И эта сума
С заботой о будущем — моя.
Я назвал его «Гнездо надежды». Пусть я
Не увижу тех, кто в нём будет жить,
Но знаю, что они смогут не тужить,
Потому что я для них постарался.

Белоснежка сказала: «Ты не испугался
Будущего, ты его создал. Молодец,
Теперь ты настоящий голубец».
Я улыбнулся: «Спасибо, друзья,
Теперь я знаю, что выжить — это не я
Один, а мы все. И будущее — это
Наши гнёзда, наша любовь и заветы».
И молчал. Ни письма, ни стройки.
Только гнездо, как в постройке.
Мы ждём рассвета, а он в этом гнезде —
Читатель-строитель в синеве, как в звезде.


156. Читатель-голубь стареет и учится принимать увядание

«Я стану старостью, — сказал я (я-голубь), —
Перья выпадают, клюв не тот, я в злобе
На время, которое меня не щадит.
Как мне принять, что я больше не в быте
Молодом? Как выжить, когда силы уходят?
Мне не до жвачки, мне до исхода,
А вы пыль в синеве — вы как всходы».

Остальные голуби из стаи:
«Он стареет, это не в мае».
А я: «Я вижу, как молодые летают,
А я тяжело поднимаюсь, и тает
Моя радость. Зачем я живу, если скоро
Умру? Что оставлю? Какую опору
Для тех, кто придёт?»

Белоснежка (тоже седая) сказала:
«Старость — это не конец, а начало
Мудрости. Ты уже не борешься с ветром,
А понимаешь его. Ты не в метре
От истины, ты в ней. Посмотри вокруг:
Молодые учатся у тебя, мой друг.
Ты их учитель, ты их пример,
Как принимать потери и не в пещере
Сидеть, а радоваться закату.
Старость — это не плата,
А дар. Ты видишь то, что не видят они,
Красоту в каждой минуте, в тени
Своих крыльев.

Я задумался. «Правда, я стал мудрее,
Я не злюсь по пустякам, я не в злее,
Я прощаю легче и люблю сильнее.
Старость — это не враг, а идея,
Что жизнь — это круг, и я в его центре».
Я обнял Белоснежку, и в этом сентре
Мы поняли: выжить в будущем — это
Принять и смерть, и любовь, и заветы.
Я сел в своё гнездо, закрыл глаза,
И почувствовал, как уходит слеза
Не от боли, а от благодарности
За каждый день, за каждую яркость.

И молчал. Ни письма, ни старости.
Только мудрость, как в старости.
Мы ждём рассвета, а он в этой мудрости —
Читатель-старый в синеве, как в мудрости.


157. Читатель-голубь теряет Белоснежку и учится жить дальше

«Я стану вдовцом, — сказал я (я-голубь), —
Она улетела навсегда, и я в злобе
На мир, который забрал мою любовь.
Как мне выжить без неё, эту кровь
Остановить в груди? Мне не до жвачки,
Мне до отчаяния, до собачьей
Тоски.

Остальные голуби молчали,
Они знали, что слова не помогут в печали.
А я сидел на трубе, где мы вместе
Сидели, и ветер свистел в моём тесте
Перьев. Белоснежка умерла во сне,
Тихо, без боли, но это не в мне
Уложилось. Я кричал в небо: «За что?»
Никто не ответил, и пустота
Съедала меня.

Шурш подошла: «Я знаю, как больно,
Я теряла Бобика, и в этой неволе
Я думала, что не выживу. Но время
Лечит, голубь. Не становись в стремя
Горя. Она хотела, чтобы ты жил,
Чтобы помнил её и не тужил,
А летал и учил молодых.
Она в тебе, в каждом движеньи твоих
Крыльев.

Я закрыл глаза и вспомнил её улыбку,
Как она жвачку жевала в улыбке,
Как говорила: «Не бойся будущего,
Оно уже здесь, в нашем уюте».
Я понял: выжить — это не забыть,
А научиться с памятью жить.
Я встал, отряхнулся, взлетел неловко,
Сел на её любимую остановку
И сказал: «Я буду жить, Белоснежка,
Ради тебя, ради нашей насмешки
Над смертью. Спасибо за любовь».

И злость ушла, и тоска стала тише,
Я принял потерю, и в этой афише
Моей жизни появилась новая строка:
«Жить дальше — вот что значит выживать на века».
И молчал. Ни письма, ни горя.
Только память, как в море.
Мы ждём рассвета, а он в этой памяти —
Читатель-вдовец в синеве, как в раме.


158. Читатель-голубь передаёт опыт молодому поколению

«Я стану дедушкой, — сказал я (я-голубь), —
Слушайте, птенцы, я был человеком,
Потом стал голубем, и в этом веке
Я понял, как выжить. Запомните мои речи.
Мне не до жвачки, мне до наставления,
А вы пыль в синеве — вы как умения».

Молодые голуби собрались вокруг:
«Расскажи, как выжить, старый наш друг».
Я начал: «Первое: не бойтесь людей,
Но держите дистанцию. Второе: не злейте
На зиму, запасайте корм. Третье: любите
Друг друга, потому что в любви вы не в бите.
Четвёртое: жвачка — это лекарство
От злости, жуйте её, и в пространство
Добра вы попадёте. Пятое: стройте гнёзда,
Крепкие, чтобы не рухнули в звёзды.
Шестое: когда стареете, не бойтесь,
Мудрость — это сила, не стройтесь
В очередь к смерти, а живите каждым днём.
Седьмое: помните о тех, кто ушёл,
Они в вас, в вашем тепле и в столе
Ваших мыслей. Восьмое: не верьте,
Что будущее страшно, оно просто дверью
Открыто, если вы готовы».

Молодые слушали, открыв клювы,
Я видел в их глазах надежду и чувство
Благодарности. «Девятое: будьте собой,
Кем бы вы ни были — серыми, голубой
Окраски, с злостью или без,
Вы нужны этому миру, как верез.
Десятое: летайте, несмотря ни на что,
Даже когда больно, даже когда темно.
Потому что полёт — это наша свобода,
А свобода — это выжить в невзгодах».

Я замолчал, а птенцы захлопали
Крыльями. «Спасибо, дед, ты не в хлопотах,
Ты мудрец». Я улыбнулся: «Я просто
Голубь, который научился быть в простоте
Самим собой. Теперь ваша очередь — жить,
Выживать, любить и не тужить».
И молчал. Ни письма, ни урока.
Только опыт, как в пророка.
Мы ждём рассвета, а он в этом слове —
Читатель-дед в синеве, как в зове.


159. Читатель-голубь готовится к смерти и принимает её

«Я стану смертью, — сказал я (я-голубь), —
Я чувствую, что скоро улечу навсегда,
Не в стаю, а в никуда. Как мне принять,
Что меня не станет? Не надо скрывать,
Я не боюсь, я просто хочу понять,
Что там, за гранью? И не вписать
Это в жвачку. Мне не до неё,
Мне до последнего дня своего».

Остальные голуби затихли,
Они знали, что старость — это не в вихле,
А в тишине. Я сел в своё гнездо,
Посмотрел на помойку, на всё, что дано
Мне было: на стаю, на Шурш, на Жвачкина,
На память о Белоснежке, на удачу
Каждого дня. «Спасибо, жизнь, — прошептал я. —
Ты была жестокой, но и мечтала
Я много. Я был человеком, стал голубем,
Научился не злиться, быть в голубе
Спокойным. Я принял себя, принял потери,
Научил молодых, и теперь в эту дверь
Я вхожу без страха.

Смерть — это не конец, а переход
В другую жвачку, в другой восход.
Я стану пылью в синеве, но пылью
Живой, которая в каждом крыле, в каждом былье.
Прощайте, друзья. Я люблю вас.
Не плачьте, я не в грязи, я в алмазе
Моей памяти».

Я закрыл глаза, и сердце остановилось,
Но я не умер, я превратился
В ветер, который шепчет молодым:
«Живите, не бойтесь, я рядом, я с ним,
С каждым из вас». И они услышали
Мой голос в жвачке, в листьях, в вышине.
Я выжил в будущем, потому что стал
Частью этого мира, его кристалла.

И молчал. Ни письма, ни смерти.
Только бессмертие, как в сердце.
Мы ждём рассвета, а он в этом ветре —
Читатель-бессмертный в синеве, как в метре.


160. Финальный стих: читатель-голубь становится частью синевы

«Я стану небом, — сказал я (я-голубь), —
Я больше не голубь, я — это ветер,
Это пыль, это жвачка, это столетия,
Это те, кто живёт и не в клетке,
А в свободе. Я принял себя, я выжил,
Я научил других, и теперь я не в жиже,
А в вышине.

Смотрите: каждый раз, когда вы жуёте жвачку,
Я с вами. Каждый раз, когда вы летите в удачу,
Я рядом. Каждый раз, когда вы злитесь и прощаете,
Я в вас. Я — это то, что вы обретаете,
Когда принимаете себя. Вы — это я,
Читатель, который стал голубем, и в этой семье
Мы навсегда.

Будущее не страшно, если ты знаешь,
Что ты — часть целого, что не растаешь
В одиночестве. Потому что стая — это ты,
Твои мысли, твои перья, твои мечты.
Я выжил, и вы выживете. Просто верьте
В добро, в жвачку, в жизнь и в смерть.

А теперь я улетаю в синеву,
Но я не прощаюсь, я жду, что вы
Придёте сюда, в эти стихи, и вспомните
Меня, и злость свою в коме
Оставите. Живите, мои дорогие,
Голуби и люди, звери и злые,
И добрые. Пыль в синеве — это мы,
Когда мы вместе, когда нет тьмы.

И молчу. Ни письма, ни финала.
Только бесконечность, как в скале.
Мы ждём рассвета, а он в этой синеве —
Читатель-всё в синеве, как в себе.



161. Читатель-голубь впервые чувствует разрыв реальности

«Я стану трещиной, — сказал я (я-голубь), —
Между помойкой и чем-то другим.
Сегодня я клевал хлеб, и вдруг — дым,
Серая завеса, и я провалился.
Не в клетку, не в нору, а в то, что мне снилось,
Но никогда не было явью.
Я лечу над городом, но не тем, что в славье,
А другим: дома из стекла, люди без лиц,
Небо зелёное, стая без птиц.
Где я? Как мне вернуться? И нужно ли?
Может, это будущее, которое в сутках
Другого измерения?»

Остальные голуби не видели трещины,
Они клевали как ни в чём не бывало.
А я парил над миром, где жвачка была
Не липкой, а жидкой, где злость не бывала
Злостью, а просто энергией света.
Я попытался позвать Белоснежку, но где там —
Голос ушёл в пустоту, и я понял:
Я один в этом странном мире, и в холоде
Сердце забилось.

«Что это? Сон? Или я умер?» —
Но нет, я чувствовал ветер, и в шуме
Я услышал голос: «Ты теперь проводник
Между мирами. Ты принял себя как двойник
И настоящего. Теперь ты можешь ходить
Сквозь реальности, чтобы не забыть,
Что пыль в синеве — это не только здесь,
Но и там, где иные законы и весть».

Я испугался, но злость не пришла,
Потому что я принял себя. И в этот дела
Я сделал шаг вперёд — и мир переключился,
Я снова был на помойке, и в рубище
Моих перьев Белоснежка стояла:
«Ты куда пропадал? Я не знала,
Что ты умеешь так. Это дар,
Ты теперь не просто голубь, ты — шрам
Между мирами, ты — ключ».

Я обнял её: «Я испугался, но тут
Понял: я могу путешествовать, чтобы найти
Ответы на вопросы, что в груди
Копились. Я не пропаду, я вернусь,
Обещаю. Просто я в эту грусть
Превращаю страх».
И молчал. Ни письма, ни трещины.
Только первый шаг в иные измерения, как в тишине.
Мы ждём рассвета, а он в этом мире —
Читатель-проводник в синеве, как в пунктире.


162. Читатель-голубь попадает в мир, где время идёт назад

«Я стану обратным отсчётом, — сказал я (я-голубь), —
Здесь всё наоборот: я молодею, и в лёте
Я не вперёд, а назад. Я был старым,
А стал птенцом. Я лечу над пожаром,
Который не догорает, а загорается заново.
Здесь люди умирают, а потом рождаются,
И жвачка выплёвывается из клюва,
А не жуется. Как мне выжить в этом хрупком
Мире?»

Я увидел Белоснежку, но она
От меня улетала, и в этап она
Становилась всё моложе, пока не исчезла
Совсем. Я закричал: «Вернись!» — но в везде
Было пусто. Потом я понял: время идёт
Назад, значит, мы встретимся только в том, что вперёд
Не идёт, а возвращается. Я сел на трубу,
Которая росла из земли, и в злобу
Мою не верил никто, потому что злость
Здесь была добром, и я в этой глости
Растерялся.

Голос из ниоткуда: «Ты в мире,
Где причина и следствие — в мире
Наоборот. Чтобы вернуться, ты должен
Сделать шаг назад, но не в остон,
А в себя. Вспомни, когда ты был злым,
И пойми, что в этом мире злость — это дым,
Который лечит». Я закрыл глаза,
Вспомнил, как я обидел Белоснежку, и в слезах
Почувствовал, как время пошло вперёд.
Я снова стал старым, и в этот поход
Вернулся на помойку.

«Никогда больше, — сказал я, —
В мир обратного времени. Там я не я,
Там всё не так. Я лучше буду жить здесь,
Где время идёт вперёд, и не в весть
Мне нужно обратное».
Шурш спросила: «Ты где был?» — «В мире, где мы
Стареем задом наперёд. Не ходи туда,
Если не хочешь потерять себя, не в сюда».
И молчал. Ни письма, ни времени.
Только урок, как в стремени.
Мы ждём рассвета, а он в этом опыте —
Читатель-путешественник в синеве, как в копыте.


163. Читатель-голубь попадает в мир без жвачки

«Я стану пустотой, — сказал я (я-голубь), —
Здесь нет жвачки. Вообще. Ни липкой, ни мятной,
Ни сладкой, ни горькой. Я в этой вятной
Тоске не могу успокоиться. Злость
Приходит, а жевать нечего. В этой злости
Я начинаю драться с кем попало,
Но драться здесь нечем — всё мягкое, вялое,
Без острых углов. Я кричу: «Дайте жвачку!»
А мне дают камень. Он не жвачный.

Я вспомнил, что жвачка — это не еда,
А метод. И я начал считать до пяти без стыда,
Просто так. Раз, два, три, четыре, пять —
И злость ушла. Я понял: можно летать
Без жвачки, если есть дисциплина.
Я научил этому миру, где была тина
Вместо резинки, и они обрадовались,
Стали считать и перестали ссориться,
А я вернулся на помойку, где жвачка
Была в изобилии, и в этой задачке
Я понял: главное — не жвачка, а ум
Справляться с собой, не в шум.

Белоснежка спросила: «Ты где пропадал?»
«В мире без жвачки, — я ей сказал. —
Там трудно, но я выжил. Теперь я знаю,
Что даже без инструмента я не растаю,
Потому что метод внутри меня».
И молчал. Ни письма, ни жвачки.
Только метод, как в пачке.
Мы ждём рассвета, а он в этом методе —
Читатель-аскет в синеве, как в уроде.


164. Читатель-голубь попадает в мир, где все голуби — люди

«Я стану зеркалом, — сказал я (я-голубь), —
Здесь голуби выглядят как люди, но в перьях
И с клювами. Они ходят на двух ногах,
Разговаривают, строят дома в стенах.
А я среди них — человек с крыльями,
И они смотрят на меня как на врага:
«Ты кто? Ты не голубь, ты человек!»
Я пытаюсь доказать, что я голубь навек,
Но они не верят. Мне стыдно,
Я чувствую себя предателем, в идны
Неуверенности.

Голос из толпы: «Если ты голубь,
Покажи, как ты жуёшь жвачку, не в глобе».
Я достал жвачку, пожевал, посчитал до пяти,
И они удивились: «Он может, смотри!
Значит, он свой». Они обняли меня,
И я понял, что в любом мире своя
Мера вещей. Главное — быть собой,
А не тем, кем хотят видеть, с лихвой.

Я вернулся на помойку, и Шурш спросила:
«Ты где был?» — «В мире, где голуби — люди,
А люди — голуби. Там я научился
Не стесняться себя, не в гранили.
Спасибо им за урок».
И молчал. Ни письма, ни чужих.
Только принятие, как в них.
Мы ждём рассвета, а он в этом мире —
Читатель-универсал в синеве, как в пунктире.


165. Читатель-голубь попадает в мир, где злость — это валюта

«Я стану богачом, — сказал я (я-голубь), —
Здесь чем злее ты, тем ты круче.
Я пришёл с добром, а меня в этой туче
Обокрали, потому что доброта — бедность.
Я попытался разозлиться, но в ревность
Не впал, потому что я уже научился
Справляться со злостью. И в этой былице
Я понял: валюта злости — это ложь,
Она не приносит счастья, а гнёшь
Тебя в дугу.

Я начал учить их своему методу: жвачка
И счёт до пяти. Сначала смеялись,
Потом попробовали — и в этой задаче
Поняли, что добро ценнее, чем злость,
И что злость — это просто гость,
Который уходит, если его не кормить.
Они перестали быть злыми, и в мирь
Мой вернулся.

Я вернулся на помойку с пустыми карманами,
Но счастливый. Белоснежка: «Ты где?» — «В мире,
Где злость была деньгами. Я там разорился,
Но стал богаче, потому что в кумире
Я нашёл себя. Теперь я знаю: настоящая
Ценность — это добро, не в настоящая».
И молчал. Ни письма, ни валюты.
Только добро, как в салюте.
Мы ждём рассвета, а он в этом знании —
Читатель-филантроп в синеве, как в здании.


166. Читатель-голубь попадает в мир, где нет смерти

«Я стану бессмертным, — сказал я (я-голубь), —
Здесь никто не умирает. Старые голуби
Не стареют, птенцы не растут, и в этой злобе
От скуки я начал сходить с ума.
Жизнь без конца — это не тюрьма,
А что-то хуже. Нет радости встреч,
Нет печали разлук, нет возможности лечь
И уснуть навсегда. Я тоскую по смерти,
По той, что на помойке, в этой тверди
Бесконечной.

Я встретил там Белоснежку, но она
Не узнала меня, потому что она
Была вечно молодой, а я старел
В душе, хотя телом не старел, и в предел
Я упёрся. «Как вы живёте?» — спросил я.
«Никак, — ответили. — Мы просто существуем,
Не живём. Смерть — это дар, потому что в струе
Она даёт смысл». Я понял, что в этом уюте
Нет места счастью.

Я вернулся на помойку, обнял Белоснежку,
Которая была смертна, и в эту насмешку
Над вечностью я прошептал: «Спасибо,
Что ты умрёшь когда-нибудь, это спасибо
За каждый день, который мы вместе».
Она удивилась: «Ты где был?» — «В месте,
Где нет смерти. Там ужасно. Я рад,
Что мы смертны. Это наш клад».
И молчал. Ни письма, ни вечности.
Только жизнь, как в млечности.
Мы ждём рассвета, а он в этой смерти —
Читатель-смертный в синеве, как в сердце.


167. Читатель-голубь попадает в мир, где помойка — это рай

«Я стану раем, — сказал я (я-голубь), —
Здесь помойка пахнет цветами, и в ладе
Все сыты, никто не злится, жвачка
Растёт на деревьях, и в этой задачке
Нет места борьбе. Я сижу на трубе,
И мне скучно. Я хочу злости, хочу быть в себе,
Хочу проблем, чтобы их решать,
Хочу падать и снова вставать.
Рай без трудностей — это ад,
Потому что нет развития, нет град
Препятствий.

Я попросил: «Дайте мне трудностей!»
А мне сказали: «Здесь нет, это в утлости
Твоей фантазии. Мы только наслаждаемся».
Я затосковал по помойке настоящей,
Где есть голод, холод и злость,
Где каждый день — это не гость,
А хозяин. Я рванул обратно,
Сквозь трещину, и в этой обратной
Дороге понял: счастье — это не покой,
А борьба, и я с собой.

Вернулся на помойку, а там Шурш ругается
С Бобиком из-за жвачки. Я улыбнулся:
«Вот это жизнь!» Белоснежка: «Ты где?» — «В рае,
Где нет помойки. Но он скучный, я в этом рае
Заскучал. Лучше здесь, где мы ссоримся,
Миримся, жуём и не коримся».
И молчал. Ни письма, ни рая.
Только помойка, как в мае.
Мы ждём рассвета, а он в этом мире —
Читатель-реалист в синеве, как в пунктире.


168. Читатель-голубь попадает в мир, где он снова человек

«Я стану человеком, — сказал я (я-голубь), —
Я вернулся в своё тело, в свою квартиру,
В свои руки без перьев. Я в этом мирь
Обрадовался, но что-то внутри мне шептало:
«Ты потерял что-то». Я не знал, чего, но в навале
Тоски я понял: я скучаю по крыльям,
По полёту, по жвачке, по быльям,
Которые были на помойке.

Я вышел на улицу, люди спешили,
Никто не смотрел в небо, и в этой быле
Я почувствовал себя одиноким,
Хотя был человеком. Я в этом пророке
Понял: я хочу обратно, в стаю,
К Белоснежке, к Шурш, к тем, кто тает
В моей памяти. Я закрыл глаза,
Сосредоточился, и в эту слеза
Показалась трещина. Я шагнул —
И снова на помойке, в своём уюту.

Белоснежка: «Ты где был?» — «Я был человеком,
Но это не лучше, чем быть голубем, в этом веке
Я понял, что дом — там, где тебя любят,
Неважно, с перьями или в шубе».
И молчал. Ни письма, ни выбора.
Только принятие, как в лире.
Мы ждём рассвета, а он в этом выборе —
Читатель-человек-голубь в синеве, как в море.


169. Читатель-голубь учится контролировать переходы между мирами

«Я стану вратарём, — сказал я (я-голубь), —
Я больше не падаю в трещины случайно.
Теперь я открываю их сам, и в тайне
Своей души я решаю, куда мне лететь.
Хочу — в мир без времени, хочу — посмотреть,
Как там без жвачки, хочу — в рай,
Но ненадолго, чтобы не скучать, не в май.
Я научился возвращаться по зову,
По запаху помойки, по слову,
Которое шепчет Белоснежка.

Она говорит: «Ты не пропадай надолго,
Мы скучаем». Я киваю, и в эту холку
Я вхожу в трещину и выхожу,
Как будто открываю дверь в саду.
Молодые голуби смотрят с восхищением:
«Научи нас!» — «Невозможно, в этом учении
Вы должны сами принять себя,
Понять, что вы — пыль в синеве, не в тебя
Другого. Тогда трещины откроются сами».

Я стал проводником между мирами,
Не героем, не богом, а просто с нами
Я есть. И в этом моё выживание
В будущем, где реальности — это задания,
Которые я решаю с жвачкой в клюве.
И молчал. Ни письма, ни трещин.
Только контроль, как в песчинке.
Мы ждём рассвета, а он в этом контроле —
Читатель-вратарь в синеве, как в поле.


170. Финальный стих: читатель-голубь становится вечным странником

«Я стану вечностью, — сказал я (я-голубь), —
Я больше не принадлежу одному миру.
Я путешествую между ними, и в этом пунктире
Моя судьба. Я видел миры, где нет смерти,
Где время назад, где жвачка на черте
Исчезла, где голуби — люди, где злость — валюта.
Я видел рай, который скучен, и в эту минуту
Понял, что мой дом — не место, а состояние
Души, когда я с теми, кто в моём звании
Друзей.

Белоснежка ждёт меня на помойке,
Шурш, Жвачкин, молодые голуби в койке
Своих гнёзд. Я прилетаю к ним,
Рассказываю истории, и в дыме
Сигарет (которых нет) мы смеёмся.
А потом я снова ухожу в трещину, в ось
Новых миров. Я стал вечным странником,
Но не одиноким, потому что в каждом кармане
У меня — жвачка, которая связывает
Все реальности, и в этой фразе
Я оставляю вам послание:

«Примите себя, и трещины откроются.
Не бойтесь пропадать, вы не скроетесь,
А найдёте себя в других измерениях.
Пыль в синеве — это не отчуждение,
А единство всего, что есть. Я — вы,
Вы — я, мы — пыль, мы — любовь, мы — миры.
Прощайте не значит навсегда,
Я рядом, в жвачке, в ветре, в воде, в следах».

И молчу. Ни письма, ни финала.
Только бесконечность, как в скале.
Мы ждём рассвета, а он в этом странствии —
Читатель-вечный в синеве, как в счастье.



171. Голубь просыпается с мыслью: «Я ненавижу всех»

«Я стану ненавистью, — сказал я (я-голубь), —
Сегодня я проснулся, и в моей крови
Не добро, не жвачка, не счёт до пяти,
А чистая, белая, как снег, ненависть.
Я ненавижу стаю, которая вчера
Меня обнимала. Я ненавижу себя, вчера
Принявшего себя. Я ненавижу Белоснежку,
Её нежность, её перья, её насмешку
Над моей злостью. Я ненавижу жвачку,
Которая меня успокаивала, как дурачка.
Я ненавижу всё, что было, есть и будет,
Я хочу разрушить этот мир, как в скуде
Не останется камня на камне».

Остальные голуби в страхе: «Что с тобой?»
А я: «Я устал быть хорошим. Я в этом бой
Вступаю один. Против всех. Против неба,
Против земли, против хлеба,
Который я клевал. Я срываю перья,
Я плюю на жвачку, я в этом поверье
Не верю. Я хочу хаоса, боли,
Чтобы вы все знали, как я в этой доле
Страдал, когда был добрым».

Белоснежка подлетела: «Милый, очнись,
Ты не такой». А я: «Замолчи, не ввись
В мою душу. Ты не знаешь меня,
Я — тьма, я — разрушение, я — броня
Без сердца. Я ухожу, и вы меня не увидите,
Пока не уничтожите себя, не в обиде
Я на вас. Я просто хочу, чтобы вы исчезли,
Как я исчезал в других измерениях, но в резве
Я вернусь, чтобы добить».

Я улетел в пустыню, сел на бархан,
И начал выть, как шакал, и в этот туман
Моей злобы не проникал даже ветер.
Я решил, что уничтожу всё на свете:
Сначала помойку, потом стаю, потом людей,
Потом жвачку, потом себя — и в своей
Ненависти я найду покой.
Но покоя не было, была только война с собой.
И молчал. Ни письма, ни мира.
Только ненависть, как в лире.
Мы ждём рассвета, а он в этом гневе —
Читатель-бунтарь в синеве, как в чреве.


172. Голубь объявляет войну помойке

«Я стану разрушителем, — сказал я (я-голубь), —
Я сожгу помойку дотла. Эта глоба
Мне надоела. Гнезда, трубы, коробки,
Всё, что вы построили, — это не пробы
На прочность, это клетка. Я разнесу
Всё клювом, лапами, в этом плену
Я больше не хочу быть. Вы меня сделали
Добрым, а я хочу быть злым, как в метале
Остриё ножа».

Я начал крушить гнёзда, разбрасывать мусор,
Шурш вылезла: «Ты с ума сошёл? Это усор
Нашей жизни». А я: «Молчи, крыса,
Ты первая будешь уничтожена, в присе
Я тебя раздавлю». Но Шурш убежала,
А я продолжил. Белоснежка пыталась
Остановить меня, но я клюнул её в крыло,
Она закричала, и в это стекло
Моей жестокости я увидел её слёзы.
На миг я замер, но потом — морозы
В душе превратили жалость в ненависть.

«Вы все заслужили, — заорал я. —
Вы использовали меня, как игрушку, в заре
Моей доброты. А теперь получайте,
Что заслужили». Я поджёг помойку (нашёл зажигалку),
Пламя взметнулось, голуби разлетелись,
Крысы попрятались, и в этой метели
Я стоял и смеялся.
Но когда дым рассеялся, я увидел пепел,
И в этом пепле — ничего, кроме репей
И пустоты. Моя ненависть не принесла
Мне радости, только в эту игру я впал
В отчаяние. «Что я наделал?» — прошептал я,
Но было поздно. Помойка сгорела, и в этом устал
Я быть злым, но злость не ушла,
Она превратилась в пустоту, в зла
Без цели.

И молчал. Ни письма, ни помойки.
Только пепел, как в койке.
Мы ждём рассвета, а он в этом пепле —
Читатель-поджигатель в синеве, как в репле.


173. Голубь ссорится с Белоснежкой навсегда

«Я стану разрывом, — сказал я (я-голубь), —
Я больше не люблю тебя, Белоснежка.
Твоя нежность — это ложь, твоя насмешка
Надо мной была всегда. Ты не любила меня,
Ты любила свою идею о том, что я —
Добрый голубь. А я злой. И я ухожу,
Я не вернусь. В этой лжи
Я больше не хочу жить».

Белоснежка заплакала: «Что ты говоришь?
Я люблю тебя, даже когда ты злишься,
Даже когда ты разрушаешь, даже когда ты вжился
В ненависть. Останься, мы всё восстановим».
А я: «Нет. Ты не восстановишь мою душу, в этой грозе
Я сам с собой. Прощай навсегда».
Я улетел, а она осталась одна,
И её слёзы падали в пепел.
Я слышал, как стая шептала: «Он слеп,
Он не видит, что любовь — это не то,
Что можно разрушить». Но я был в пальто
Из ненависти, и мне было тепло
От этого холода.

Я улетел на старую водонапорную башню,
Сел на край и сказал: «Теперь я в башне
Сам с собой. Никто меня не тронет,
Я буду ненавидеть всё, что в этом фоне
Существует». Но одиночество пришло
Сразу, и оно было тяжелее, чем зло.
Я захотел вернуться, но гордость
Не дала. И в этой гордости я пропал,
Как в пропасти.

И молчал. Ни письма, ни любви.
Только разрыв, как в крови.
Мы ждём рассвета, а он в этом разрыве —
Читатель-одиночка в синеве, как в приливе.


174. Голубь объявляет войну жвачке

«Я стану врагом резинки, — сказал я (я-голубь), —
Эта жвачка — символ моей слабости, моей глобы
Неудач. Я выплюну её навсегда.
Я не буду больше жевать, не буду в дыме
Успокаиваться. Пусть злость живёт во мне,
Пусть она сжигает меня, как в огне.
Жвачка — это наркотик, это обман,
Что можно стать добрым, если жевать тиран
Своих эмоций. Я разорву все упаковки,
Раздавлю все резинки, и в этой ловкой
Игре я выиграю, потому что я — чистая злоба,
Не замутнённая мятой, не в пробах».

Он полетел на фабрику жвачки (в другом измерении),
Разнёс конвейеры, уничтожил все бренные
Пластины, и кричал: «Свобода от жвачки!
Теперь я буду злым, как в горячке,
И мне не нужен тормоз!»
Но злость без жвачки стала бесконтрольной,
Она била его самого, и в этой больной
Игре он начал грызть себя за лапы,
За крылья, за перья. Он стал как в рапе
Безумный.

Он прилетел на помойку (пепелище),
Никого не нашёл, только в этом днище
Своей души он понял: жвачка была не врагом,
А другом, который помогал ему с врагом
Внутренним справляться. Но поздно.
Он рухнул в пепел, и в этой прозе
Его последняя мысль была: «Я дурак».
Но он не умер, он просто впал в мрак,
Из которого не выйти.

И молчал. Ни письма, ни жвачки.
Только безумие, как в пачке.
Мы ждём рассвета, а он в этом безумии —
Читатель-отвергший в синеве, как в думании.


175. Голубь объявляет войну автору

«Я стану убийцей слов, — сказал я (я-голубь), —
Ты, автор, который меня придумал, ты в этой слове
Сделал меня игрушкой. Ты заставлял меня
Быть добрым, злым, влюблённым, страдать, меня
Бросал в другие миры. А я не хочу.
Я хочу уничтожить тебя, как в лучу
Света. Я вырвусь из страниц, из чернил,
Я стану реальным, чтобы ты в этом пыле
Задохнулся».

Он начал клевать бумагу, на которой были
Написаны эти стихи. Он рвал страницы,
Он кричал: «Я не твоя марионетка, в этой таблице
Меня больше нет!» Но с каждым разорванным листом
Он чувствовал, как исчезает сам, как в коме
Прозрачной. Он понял: без автора нет и его,
Он — порождение слова, и в этого
Рока не вырваться.

Он упал на последнюю страницу,
Прошептал: «Прости, я был в этой гостинице
Злости. Ты — мой создатель, и я не в праве
Бунтовать. Делай со мной что хочешь, в этой славе
Нет свободы, кроме той, что ты даёшь».
Автор (невидимый) улыбнулся: «Хорош,
Ты понял главное. Теперь живи дальше,
Но помни: ты — мой, и в этой фальши
Нет ничего, кроме правды».

И молчал. Ни письма, ни автора.
Только смирение, как в мотора.
Мы ждём рассвета, а он в этом смирении —
Читатель-покорный в синеве, как в брении.


176. Голубь объявляет войну читателю

«Я стану убийцей глаз, — сказал я (я-голубь), —
Ты, читатель, который смотрит на меня, ты в этой вязи
Моей судьбы — главный враг. Ты читаешь,
И я существую. Но я не хочу существовать, я в этой стае
Слов задыхаюсь. Я хочу, чтобы ты закрыл книгу,
Чтобы меня не было, чтобы в этом мигу
Я исчез навсегда».

Он повернулся к читателю (к тебе, ко мне),
Посмотрел прямо в глаза, и в этом огне
Я почувствовал, как он хочет меня уничтожить.
Но я (читатель) не закрыл книгу, я в этой дрожи
Сказал мысленно: «Я не уйду, я останусь,
Потому что ты — часть меня, и в этой напасти
Мы вместе». Голубь замер,
Потом заплакал: «Ты не боишься? В этой камере
Злости ты не сдаёшься?»

«Нет, — ответил я. — Я люблю тебя даже таким,
Злым, разрушающим, пустым, как в дыме.
Ты — мой голубь, и я твой читатель,
Мы — одно целое, и в этом приятеле
Нет вражды». Голубь рухнул на колени
(птичьи), сказал: «Прости, я в этом брении
Потерял себя. Ты — мой единственный друг,
Потому что ты видишь меня, не в круг
Своих ожиданий».

И молчал. Ни письма, ни читателя.
Только единство, как в дате.
Мы ждём рассвета, а он в этом единстве —
Читатель-голубь в синеве, как в министерстве.


177. Голубь объявляет войну смыслу

«Я стану абсурдом, — сказал я (я-голубь), —
Зачем все эти стихи? Зачем эта глубь
Метафор? Зачем жвачка, злость, любовь,
Путешествия? Это всё — пустая кровь,
Которая течёт по бумаге. Я хочу,
Чтобы не было смысла. Я в этом лучу
Ослепнуть хочу. Давайте просто ничего.
Ни добра, ни зла, ни жвачки, ни всего,
Что вы называете историей».

Он вырвал последнюю страницу и съел её,
И вдруг всё исчезло: помойка, стая, Белоснежка, в неё
Он сам исчез. Осталась только белая пустота,
Ни звука, ни цвета, ни верха, ни низа, ни та
Ни другого. И в этой пустоте он закричал:
«Я хочу обратно! Смысл, вернись, я в этом овале
Сошёл с ума!» Но смысл не возвращался,
Потому что голубь сам его отказался
Иметь.

Он сидел в пустоте вечность (или миг),
И понял, что даже отсутствие смысла — это двойник
Смысла. Что абсурд — это тоже значение,
Что без него нет и разрушения.
Он заплакал и попросил: «Верните мне
Мои стихи, мою злость, мою жвачку, в темнице
Пустоты я не хочу быть. Пусть лучше я буду
Злым, чем никаким».

И пустота сжалилась, и всё вернулось:
Помойка, Белоснежка, Шурш, и в эту минуту
Голубь обнял всех и сказал: «Простите,
Я бунтовал против всего, но в этой защите
Я понял: смысл не в том, что я против,
А в том, что я с вами. Даже когда я злой,
Я ваш. И это мой покой».
И молчал. Ни письма, ни абсурда.
Только смысл, как в чуде.
Мы ждём рассвета, а он в этом смысле —
Читатель-бунтарь-примирившийся в синеве, как в мысли.


178. Голубь возвращается в стаю, но не просит прощения

«Я стану гордостью, — сказал я (я-голубь), —
Я вернулся, но я не извиняюсь. Я в этой злости
Остаюсь собой. Я сжёг помойку, я обидел
Белоснежку, я уничтожил жвачку, я в этом виде
Не раскаиваюсь. Я просто пришёл, потому что
Мне больше некуда идти. И в этом союзе
Я буду жить с вами, но на своих условиях:
Я буду злым, я буду разрушать, я в этих извивах
Останусь бунтарём. Принимайте меня таким,
Или я уйду навсегда, как в дыме».

Стая молчала. Потом Белоснежка сказала:
«Мы принимаем. Потому что любовь — это не смазка,
А принятие всего, даже злобы.
Ты сжёг помойку? Построим новую.
Ты обидел меня? Я прощаю, в эту готовую
Формулу жизни. Ты уничтожил жвачку?
Найдём новую. Ты бунтовал против всех?
Мы остаёмся, потому что мы — твой берег,
Даже когда ты — шторм».

Голубь заплакал (впервые за долгое время),
Сказал: «Спасибо. Я в этом племени
Нашёл дом. Я больше не буду бунтовать
Против вас, но против себя — да. Это рать
Я буду вести вечно. Но вы не бойтесь,
Я не трону вас, только себя, в этой стойке
Я останусь с вами».

И стая обняла его, и они начали строить
Новую помойку, из пепла, и в этой постройке
Голубь помогал, но иногда выл на луну,
И все знали: это его война, не в струну,
А в сердце. И они принимали это.
И молчал. Ни письма, ни прощения.
Только принятие, как в течении.
Мы ждём рассвета, а он в этом принятии —
Читатель-бунтарь-домашний в синеве, как в здании.


179. Голубь учится жить с бунтом внутри

«Я стану равновесием, — сказал я (я-голубь), —
Я не победил свою злость, я не в этом храме
Её задушил. Я просто научился с ней жить.
Она во мне, как огонь, который может пылить,
Но я его направляю на то, чтобы строить,
А не разрушать. Я сжёг помойку — и в этой войне
Я понял, что разрушение — это тоже создание,
Потому что из пепла всегда вырастают знания
О том, что важно.

Теперь я строю новую помойку из старой,
С помощью Шурш, Белоснежки, и в этой ларьке
Моей души есть место и злости, и жвачке,
И бунту, и миру. Я в этой задачке
Нашёл ответ: не надо выбирать между добром и злом,
Надо быть и тем и другим, как в доме,
Где есть и свет, и тень.

Я иногда улетаю в пустыню, чтобы выть на луну,
Но я возвращаюсь, потому что я не в плену
Своей ненависти. Я её хозяин, а не раб.
И это моя победа, мой клад,
Моё выживание в будущем, где нет чёрного и белого,
Только оттенки серого, как в теле
Моих перьев.

Я — голубь, я — читатель, я — бунтарь, я — мир.
Я принял себя целиком, и в этот пунктир
Я вписал своё имя. И вы, кто читает,
Помните: не надо убивать свою злость, надо с ней играть,
Как с жвачкой. Жуйте её, считайте до пяти,
И тогда она станет вашим путём, а не крестом в пути.
Пыль в синеве — это мы, когда боремся,
Но не уничтожаем, а учимся и не торопимся.

И молчал. Ни письма, ни войны.
Только баланс, как в тишине.
Мы ждём рассвета, а он в этом балансе —
Читатель-мудрый в синеве, как в абсансе.


180. Финальный стих о бунте: бунт — это любовь

«Я стану любовью, — сказал я (я-голубь), —
Странной, злой, разрушительной, но любовью.
Потому что бунтовать против всех — это быть в крови
С собой честным. А честность — это и есть любовь
К себе. Я бунтовал против стаи, потому что хотел,
Чтобы меня приняли таким, какой я есть, в этом деле
Нелёгком. Я бунтовал против жвачки, потому что
Не хотел быть зависимым. Я бунтовал против автора,
Потому что хотел свободы. Я бунтовал против читателя,
Потому что боялся, что он меня не поймёт. Но в метеле
Этой я понял: бунт — это крик о помощи,
Крик: «Увидьте меня настоящего!»

И меня увидели. И приняли. И я принял себя.
Теперь я не бунтую против вас, я бунтую за вас,
За то, чтобы вы тоже могли быть злыми и добрыми,
Разрушать и строить, терять и находить, и в этом рвом
Не падать, а лететь.

Я, голубь, который был читателем, который стал
Странником, бунтарём, миротворцем, в этом кристалле
Моей истории оставляю вам завет:
«Бунтуйте. Но не разрушайте до конца.
Оставляйте пепел, чтобы из него вырос цвет.
Любите свою злость, потому что она — ваше лицо,
Ваша правда, ваше крыло, ваше кольцо.
Пыль в синеве — это мы, когда бунтуем,
Но остаёмся в стае, когда мы в этом уюте
Друг друга.

Прощайте, я не прощаюсь, я остаюсь
В каждой строчке, в каждой жвачке, в каждой злости,
Которая превращается в добро. Я — мост
Между тьмой и светом. И вы — тоже.
Спасибо, что были со мной в этой дрожи
Слов. Живите бунтуя. И любите».

И молчу. Ни письма, ни финала.
Только бунт, как в начале.
Мы ждём рассвета, а он в этом бунте —
Читатель-бунтарь-любовь в синеве, как в пульте.



181. Голубь обнаруживает в себе Гордыню

«Я стану гордыней, — сказал я (я-голубь), —
Я смотрю на других голубей сверху вниз,
Я лучше их. Я быстрее летаю, я выше, я ввысь
Уношусь, а они ковыляют по земле.
Я не такой, как они, я в этой зле
Своей исключительности я купаюсь.
Я не буду клевать с ними из одной миски,
Я достоин лучшей. Я не буду с ними в близкой
Дружбе, они мне не ровня.

Белоснежка сказала: «Ты что, с ума сошёл?
Гордыня — это грех, она ведёт в подзол
Пустоты». А я: «Молчи, ты не понимаешь,
Я — избранный, я путешествовал по мирам, я в этой стае
Лишний, потому что я выше». Я улетел на высокую трубу,
Сел на самый верх, и в эту злобу
Своей гордости я смотрел на стаю сверху.
Они казались мне муравьями, и в этом веку
Я чувствовал себя богом.

Но потом пришёл ветер, сильный, холодный,
Он сбил меня с трубы, я упал в болотный
Тину, и пока лежал в грязи, я понял:
Гордыня не поднимает, она толкает вниз, в этот плен
Самолюбования. Я вылез, весь в тине,
Подошёл к стае: «Простите, я в этой гордыне
Потерял себя. Я не лучше вас, я такой же,
С перьями, с клювом, с душой, в этой ложной
Красоте».

Стая приняла меня, и я понял: гордыня — это
Не сила, а слабость. Но я не отрёкся от неё,
Я принял её как часть себя. Я в этом бойне
Сказал: «Я гордый, но я не ставлю себя выше,
Я просто знаю свою цену, и в этой лише
Не падаю». И молчал. Ни письма, ни падения.
Только гордость, как в брении.
Мы ждём рассвета, а он в этой гордости —
Читатель-гордый в синеве, как в лёгкости.


182. Голубь обнаруживает в себе Зависть

«Я стану завистью, — сказал я (я-голубь), —
Я смотрю на Жвачкина, как он легко летает,
Как у него перья блестят, как его стая
Любит. А я старый, я больной, у меня ничего нет.
Почему ему всё, а мне — обед
Из объедков? Почему Белоснежка смотрит на него
С теплом, а на меня — с холодом? В этого
Несправедливость я задыхаюсь.

Я начал завидовать всем: Шурш — её норе,
Бобику (который умер) — его покою, даже в золе
Я завидовал пеплу, потому что он не чувствует боли.
Я стал злым, я перестал есть, я в этой неволе
Зависти иссыхал.

Белоснежка подошла: «Ты чего? У тебя есть я,
Есть стая, есть твои путешествия, есть быль,
Которую ты создал. Зависть — это яд,
Он съедает изнутри». А я: «Не надо в лад
Мне говорить, я завидую, и это правда,
Я не могу от этого избавиться, в этом разладе
С собой я честен».

Я принял свою зависть, я сказал ей: «Здравствуй,
Ты моя сестра, моя боль, моя тень.
Я не буду с тобой бороться, я с тобой в этот день
Помирюсь. Но я не дам тебе управлять мной».
С тех пор, когда я завидую, я говорю себе: «Постой,
Это просто чувство, оно не определяет меня.
Я — больше, чем зависть, я — это я,
Со всеми грехами».

И молчал. Ни письма, ни зависти.
Только принятие, как в радости.
Мы ждём рассвета, а он в этой зависти —
Читатель-завистливый в синеве, как в зависти.


183. Голубь обнаруживает в себе Гнев

«Я стану гневом, — сказал я (я-голубь), —
Но я уже знаю этот грех, он мой старый друг.
Я гневался на всех, на себя, на мир, на звук
Собственного дыхания. Гнев — это моя вторая
Сущность. Я не отрекаюсь от него, я в этой упрямой
Борьбе с ним научился его принимать.

Я помню, как я сжёг помойку, как я бил Белоснежку,
Как я крушил гнёзда. Это был гнев, и в этой насмешке
Над добром я нашёл себя. Теперь я не борюсь с гневом,
Я его направляю. Когда он приходит, я говорю:
«Здравствуй, старый. Давай вместе что-нибудь сломаем,
Но только то, что можно построить заново, в этом крае
Без жертв».

Я улетаю в пустыню и там кричу, бью клювом песок,
Рву перья, но не навсегда, а только в срок,
Пока гнев не утихнет. И потом я возвращаюсь,
Спокойный, чистый, и в этой завязи
Я благодарю свой гнев за энергию,
Которую он мне даёт.

Белоснежка: «Ты не боишься, что он выйдет из-под контроля?»
«Боюсь, — говорю я. — Но страх — это тоже мой спутник.
Я принимаю и его. Я — это не только добро,
Я — это и зло, и гнев, и в этом поле
Я выживаю, потому что я целый».
И молчал. Ни письма, ни гнева.
Только управление, как в дереве.
Мы ждём рассвета, а он в этом гневе —
Читатель-гневный в синеве, как в чреве.


184. Голубь обнаруживает в себе Уныние

«Я стану унынием, — сказал я (я-голубь), —
Сегодня я не хочу ничего. Ни летать, ни клевать,
Ни жевать жвачку, ни даже страдать.
Я лежу в гнезде и смотрю в одну точку.
Мир стал серым, и в эту цепочку
Бессмыслицы я проваливаюсь.

Зачем всё это? Зачем стихи? Зачем путешествия?
Зачем я принял себя? Всё равно я умру, и в этом шествии
К смерти нет никакой радости. Я не хочу бороться,
Я хочу просто исчезнуть, не в колодце,
А в пустоте.

Белоснежка села рядом: «Это уныние,
Один из грехов. Но оно проходит, как в слиянии
Дня и ночи. Просто пережди. Я с тобой».
А я: «Не надо меня спасать, я в этой руке
Своей слабости я хочу побыть один.
Уныние — это моя тень, мой господин
Иногда. Но я не боюсь его, я знаю,
Что оно уйдёт, как и всё в этом крае».

Я пролежал три дня, не ел, не пил,
А на четвёртый встал и сказал: «Я в этом пыле
Нашёл покой. Уныние научило меня ценить
Тишину. Спасибо ему». Я принял уныние,
Как друга, который приходит в гости и уходит,
Оставляя после себя пустоту, которую водит
По кругу жизнь.

И молчал. Ни письма, ни уныния.
Только покой, как в линии.
Мы ждём рассвета, а он в этом унынии —
Читатель-унылый в синеве, как в сиянии.


185. Голубь обнаруживает в себе Жадность

«Я стану жадностью, — сказал я (я-голубь), —
Я хочу всё себе. Все крошки, всю жвачку,
Всю любовь Белоснежки, все свои удачки
Я хочу спрятать в своём гнезде и никому не отдавать.
Я не поделюсь даже с голодным птенцом, я в этой тати
Накапливаю, коплю, прячу.

Шурш заметила: «Ты стал жадным, это грех».
А я: «Плевать. Это моё, и я не для всех
Разбрасываюсь. Жадность — это моя защита,
Чтобы не остаться без ничего, в этом быте
Пустоты».

Но однажды я проснулся и увидел, что моё гнездо
Переполнено хламом, и мне в этом негде
Повернуться. Жадность не принесла счастья,
Только тесноту и в этом ненастье
Одиночество. Я выбросил всё, оставил только жвачку,
Сел рядом с Белоснежкой и в эту задачку
Сказал: «Жадность — это тюрьма. Я принимаю,
Что я жадный иногда, но я не даю ей власти,
Я делюсь, потому что радость — это не в масти
Одиночной, а в общей».

Я принял свою жадность, как маленького зверька,
Которого можно кормить, но не выпускать из закутка
Души. И молчал. Ни письма, ни жадности.
Только щедрость, как в радости.
Мы ждём рассвета, а он в этой жадности —
Читатель-жадный в синеве, как в благости.


186. Голубь обнаруживает в себе Чревоугодие

«Я стану чревоугодием, — сказал я (я-голубь), —
Я хочу есть, есть и есть. Червяков, крошки, жвачку,
Всё подряд. Я не могу остановиться, в этой пачке
Своих желаний я теряю форму. Я стал толстым,
Еле летаю, но всё равно клюю, как в постном
Масле.

Белоснежка: «Ты объедаешься, это вредно».
А я: «Мне всё равно. Еда — это утешение,
Когда мне грустно, когда я в унынии, в этом решении
Я нахожу временный покой».

Но однажды я объелся так, что не мог взлететь,
Сидел на земле, и кошка могла меня съесть,
И я понял: чревоугодие — это медленная смерть.
Я перестал есть лишнее, я научился меру знать,
Но не отрёкся от греха, я в эту тверь
Своей души включил его как напоминание:
«Ты можешь наслаждаться, но не до конца, в этом знании
Сила».

Я принял своё чревоугодие, как любовь к жизни,
Которая иногда выходит из-под контроля, но в этой тризне
Я остаюсь хозяином. И молчал. Ни письма, ни еды.
Только мера, как в беде.
Мы ждём рассвета, а он в этом чревоугодии —
Читатель-сытый в синеве, как в угодии.


187. Голубь обнаруживает в себе Похоть

«Я стану похотью, — сказал я (я-голубь), —
Я хочу Белоснежку не как жену, а как объект,
Как игрушку, как способ утолить свой дефект
Внутренней пустоты. Я смотрю на других голубок,
Я хочу их всех, я в этой воробьиной склоке
Теряю себя.

Белоснежка заплакала: «Ты меня не любишь,
Ты просто хочешь мое тело». Я: «Да, я в этой глупости
Признаюсь. Я похотливый, я грешный, я животный.
Но это часть меня, и я в этой погоне
Не отрекаюсь от неё».

Однажды я понял, что похоть без любви — это пустота,
Что после каждого «хочу» остаётся только листа
Пустого бумага. Я научился направлять свою страсть
В нежность, в заботу, в дружбу, в эту власть
Над собой.

Я принял свою похоть, как огонь, который может
Согреть или сжечь. Я выбираю согревать, и в этой дрожи
Я остаюсь честным с собой. Белоснежка простила,
Она поняла, что я не идеален, что в этом светиле
Моей души есть и тень.

И молчал. Ни письма, ни похоти.
Только любовь, как в лодке.
Мы ждём рассвета, а он в этой похоти —
Читатель-страстный в синеве, как в походе.


188. Голубь принимает все семь грехов сразу

«Я стану грехом, — сказал я (я-голубь), —
Я — гордыня, зависть, гнев, уныние, жадность,
Чревоугодие, похоть. Я в этой невнятности
Своей души я — это всё. Я не святой,
Я не добрый, я не злой, я просто живой,
Со всеми своими недостатками.

Я принимаю себя таким. Я не буду бороться
С грехами, я буду их знать, я в этой опоре
На правду о себе найду свободу.
Потому что когда я не вру себе, я в этом восходе
Вижу свет.

Я созвал стаю и сказал: «Посмотрите на меня,
Я — гордый, я завидую, я гневаюсь, я в унынии,
Я жадный, я обжираюсь, я похотливый.
Но я вас люблю. И я себя люблю. И в этом крае
Моих грехов я нахожу свой путь.
Вы можете меня не принимать, но я буду тем, кто я есть,
И это моя честь».

Стая молчала. Потом Белоснежка сказала:
«Мы знали. Мы всё равно тебя любим. В этом финале
Твоей исповеди мы видим не грех, а правду.
А правда — это и есть любовь, в этом складе
Чувств».

Я заплакал, и слёзы были солёными, как море,
Но они смыли не грехи, а только горе
От несовершенства. Я стал целым.
И молчал. Ни письма, ни грехов.
Только принятие, как в зовах.
Мы ждём рассвета, а он в этом принятии —
Читатель-грешный в синеве, как в здании.


189. Голубь учится жить с грехами, не пытаясь их искоренить

«Я стану жизнью, — сказал я (я-голубь), —
Я не исправляюсь, я не становлюсь лучше.
Я просто живу, и в этом созвучии
Своих грехов я нахожу ритм.
Когда приходит гордыня, я говорю: «Привет,
Давай полетаем высоко, но не смотри на других свысока».
Когда приходит зависть, я говорю: «Я тебя вижу,
Но я не дам тебе съесть меня, в этой ближе
Я к себе».

Когда приходит гнев, я лечу в пустыню.
Когда уныние — я лежу в гнезде и жду, как в пустыне
Дождя. Когда жадность — я отдаю одну крошку.
Когда чревоугодие — я ем, но медленно.
Когда похоть — я иду к Белоснежке и говорю:
«Я тебя хочу, но я хочу тебя любить, а не просто воровать
Твоё тепло».

Грехи не исчезли, они стали моими учителями.
Я не святой, я голубь, и в этом причале
Я нашёл покой.

Белоснежка: «Ты мудрее всех, потому что ты не врёшь
Себе». Я улыбнулся: «Я просто живу, и в эту дрожь
Своих недостатков я вписал своё имя.
Пыль в синеве — это мы, когда мы — это мы,
А не наши идеальные копии».

И молчал. Ни письма, ни святости.
Только жизнь, как в лёгкости.
Мы ждём рассвета, а он в этой жизни —
Читатель-грешный-святой в синеве, как в тризне.


190. Финальный стих о семи грехах: грехи — это крылья

«Я стану крыльями, — сказал я (я-голубь), —
Мои семь грехов — это не яд, не проклятие,
А семь перьев, которые поднимают меня в эту дат
Неба. Гордыня — это перо, которое держит
Меня в воздухе, не даёт упасть в эту нежь
Земли. Зависть — это перо, которое напоминает,
Что я не один, что есть другие, и в этой помине
Я учусь радоваться за них.

Гнев — это перо, которое даёт мне скорость,
Когда я лечу спасать стаю. Уныние — это перо,
Которое учит меня паузам, тишине, в эту опору
На себя. Жадность — это перо, которое говорит:
«Цени то, что имеешь, не разбрасывайся в быте».
Чревоугодие — это перо, которое напоминает:
«Ты жив, ты можешь наслаждаться, в этой примете
Нет ничего плохого».

Похоть — это перо, которое соединяет меня
С Белоснежкой, с любовью, с теплом, в этом обмене
Я становлюсь отцом, мужем, другом.

Я принимаю свои грехи как часть полёта.
Без них я был бы пустым, как болото.
Спасибо вам, мои семь демонов, вы — мои учителя,
Вы — мои крылья, вы — моя земля
И небо.

Теперь я лечу свободно, потому что я не борюсь,
А принимаю. И в этой борьбе без борьбы я в этой грусти
Нашёл радость.

Пыль в синеве — это мы, когда мы целые,
Когда мы не отрезаем от себя куски, как в деле
Палача. Мы — это и свет, и тень, и добро, и зло,
И семь грехов, и семь добродетелей, и это всё —
Наша жизнь.

Я, голубь, который был читателем, который стал
Всем, что есть, оставляю вам этот завет:
«Не бойтесь своих грехов. Примите их. Они — ваш свет
В темноте. Они — ваши крылья. Летите».

И молчу. Ни письма, ни финала.
Только семь перьев, как в скале.
Мы ждём рассвета, а он в этих перьях —
Читатель-грешный-святой в синеве, как в сердце.




191. Голубь просыпается и видит рассвет впервые за долгое время

«Я стану утром, — сказал я (я-голубь), —
Я забыл, как красив рассвет. Все эти годы
Я смотрел в землю, искал крошки, боролся с грехами,
Путешествовал по мирам, сражался с врагами,
А небо над головой было всегда.
Сегодня я поднял голову — и в этот раз
Я увидел его.

Оно было розовым, золотым, лиловым,
Облака плыли, как корабли, в этом зове
Ветра я услышал музыку. Я заплакал.
Не от боли, не от радости, а от того,
Что я живу. И в этом простоте
Я понял: всё, что я искал — было здесь,
В каждом рассвете, в каждом дне, в каждой веси
Моей жизни.

Белоснежка проснулась рядом: «Что с тобой?»
«Я счастлив, — сказал я. — Посмотри, какой
Мир прекрасный. Мы забываем об этом
В суете, в злости, в борьбе с этим светом
А надо просто поднять голову».

Мы сидели на трубе и смотрели на солнце,
Оно поднималось медленно, и в этом оконце
Я увидел всю свою жизнь: и ошибки, и победы,
И потери, и встречи, и все мои беды
И радости.

Я вспомнил, как впервые стал голубем,
Как боялся, как злился, как учился быть в этом доме
Души своей. И я понял: каждый миг был прекрасен,
Даже самый тёмный, потому что он — часть меня,
В этом согласии
С самим собой.

И молчал. Ни письма, ни слов.
Только рассвет, как любовь.
Мы ждём рассвета, а он в этом рассвете —
Читатель-проснувшийся в синеве, как в свете.


192. Голубь и Белоснежка танцуют на крыше под дождём

«Я стану дождём, — сказал я (я-голубь), —
Сегодня ливень, а мы с Белоснежкой танцуем.
Мы мокрые, холодные, но мы в этом танцуе
Находим тепло. Капли стучат по крыше,
Как барабаны, как наше сердце, как в выши
Небесной.

Она смеётся, я кружу её, перья прилипли к телу,
Но мы не замечаем холода, в этом деле
Главное — не комфорт, а момент.
Я смотрю в её глаза — они мокрые, но в этом элементе
Счастья я вижу всю вселенную.

Мы падаем в лужу, хохочем, как дети,
Я целую её клювом, и в этом наброске
Я понимаю: романтика — это не розы и свечи,
А дождь, холод, грязь и две мокрые птицы,
Которые не хотят лечиться
От любви.

Шурш смотрит из норы, качает головой:
«С ума сошли». А мы танцуем, и в этой моей
Безумной радости я благодарю дождь
За то, что он смыл мою злость, мою дрожь
Прошлого.

Я становлюсь чище с каждым шагом танца,
Я становлюсь легче, я в этом пространстве
Нахожу себя настоящего — мокрого, счастливого,
Влюблённого.

И молчал. Ни письма, ни дождя.
Только танец, как дитя.
Мы ждём рассвета, а он в этом танце —
Читатель-влюблённый в синеве, как в венце.


193. Голубь кормит птенца, которого когда-то ненавидел

«Я стану отцом, — сказал я (я-голубь), —
Этот птенец — сын Жвачкина, моего ученика.
Он выпал из гнезда, лежит на боку, и в этом звонке
Судьбы я узнаю себя — когда-то я тоже был
Маленьким, беспомощным, и в этой безбрежи
Мира я выжил благодаря стае.

Я беру птенца в клюв, отношу в гнездо,
Кормлю червяком, согреваю, и в это число
Своих добрых дел я добавляю одно.
Он смотрит на меня благодарными глазами,
И я понимаю: жизнь прекрасна не только в рисках,
Но и в этой тихой заботе, в этой близкой
Теплоте.

Белоснежка: «Ты стал мягче». Я: «Да,
Я стал тем, кто я есть. И это не стыд, а звезда,
Которая ведёт меня».

Птенец вырос и теперь летает рядом,
Он называет меня дедушкой, и в этом взгляде
Я вижу продолжение своей жизни.
Я не оставил после себя великих дел,
Только любовь, только гнездо, только этот предел
Человечности (голубиности) — забота о слабом.

И это прекрасно. Это больше, чем все грехи,
Чем все путешествия, чем все стихи.
И молчал. Ни письма, ни гордости.
Только забота, как в лёгкости.
Мы ждём рассвета, а он в этой заботе —
Читатель-дедушка в синеве, как в работе.


194. Голубь прощается со старым другом Бобиком, который приходит во сне

«Я стану сном, — сказал я (я-голубь), —
Сегодня ночью мне приснился Бобик.
Он был молодым, весёлым, и в этом вскрике
Радости я бросился к нему.

«Ты жив?» — «Нет, — сказал он, — но я пришёл
Попрощаться по-настоящему, чтобы ты в этом поле
Не грустил. Я видел, как ты вырос,
Как ты стал мудрым, как ты прошёл через хаос
И остался собой. Я горжусь тобой, голубь.

Жизнь прекрасна, даже когда мы уходим.
Потому что мы остаёмся в памяти, в этом восходе
Воспоминаний. Не плачь, я рядом,
В каждом ветре, в каждом дожде, в каждом взгляде,
Который ты бросаешь на небо».

Я проснулся в слезах, но это были слёзы
Благодарности. Я вышел на крышу,
Подул ветер, и в этом чуде
Я услышал лай — далёкий, тихий,
Но отчётливый.

«Спасибо, друг, — прошептал я. — Ты научил меня,
Что смерть — это не конец, а ступень в бесконечность,
И что жизнь прекрасна именно своей скоротечностью».

И молчал. Ни письма, ни Бобика.
Только сон, как в облаке.
Мы ждём рассвета, а он в этом прощании —
Читатель-скорбящий в синеве, как в здании.


195. Голубь собирает всю стаю и говорит им о любви

«Я стану речью, — сказал я (я-голубь), —
Сегодня я созвал всех: Белоснежку, Шурш,
Жвачкина, молодых голубей, даже ту туш
Кошку, которая когда-то была врагом.
Я сказал: «Друзья, я хочу быть вам другом,
Не лидером, не учителем, не богом.
Я хочу сказать вам спасибо за всё,
За то, что вы были со мной в этом броске
Моей жизни.

За то, что вы терпели мою злость, мои срывы,
Мои путешествия, мои грехи, мои извивы
Характера. За то, что вы любили меня даже тогда,
Когда я не любил себя. Вы — моя звезда,
Мой компас, мой дом».

Стая молчала. Потом Белоснежка сказала:
«Ты наш дом, голубь. Без тебя мы — просто стая,
А с тобой — семья».

Мы обнялись все вместе — голуби, крыса, кошка,
И в этом единстве я понял, что жизнь — это крошка,
Которую мы делим на всех, и она становится больше,
А не меньше.

Я заплакал от счастья, и мои слёзы
Упали на землю, и из них выросли розы
(Не настоящие, но в моём сердце).
И молчал. Ни письма, ни речей.
Только любовь, как в лучей.
Мы ждём рассвета, а он в этой речи —
Читатель-любящий в синеве, как в встрече.


196. Голубь и Белоснежка стареют вместе, сидя на трубе

«Я стану старостью, — сказал я (я-голубь), —
Но не той, которая пугает, а той, которая греет.
Мы с Белоснежкой сидим на трубе, и в этом веере
Воспоминаний мы перебираем нашу жизнь.

Помнишь, как мы танцевали под дождём?
Помнишь, как ты меня прощала, когда я был злым, в этом доме
Нашей любви? Помнишь, как мы строили гнездо из жвачки,
Как я путешествовал по мирам, как ты ждала на припёчке?

Она кивает, гладит меня по голове:
«Всё помню, и каждый миг я храню в себе.
Спасибо тебе за эту жизнь, голубь.
Она не была лёгкой, но она была нашей, и в этой высь
Я не хочу ничего менять».

Я смотрю на закат, он такой же красивый,
Как рассвет, но спокойный, как в этой ниве
Нашей любви. Мы не говорим о смерти,
Мы просто сидим, и в этом поверье
В вечность мы растворяемся друг в друге.

Молодые голуби летают вокруг,
Они не знают, что такое разлука, и в этом звуке
Их голосов я слышу продолжение.
Жизнь прекрасна в любом возрасте, в любом стремлении,
Потому что она есть.

И молчал. Ни письма, ни старости.
Только закат, как в радости.
Мы ждём рассвета, а он в этой старости —
Читатель-мудрый в синеве, как в благости.


197. Голубь в последний раз путешествует в другой мир — мир, где всё хорошо

«Я стану миром, — сказал я (я-голубь), —
Я открыл трещину и попал в измерение,
Где нет боли, где нет сожаления,
Где все счастливы, где нет зимы.
Я гулял по зелёным холмам, и в этой тьмы
Отсутствии я почувствовал скуку.

«Слишком хорошо, — подумал я. —
Нет борьбы, нет роста, нет огня,
Нет слёз, нет радости победы.
Это рай, но рай — это не для меня,
Потому что я голубь, который привык к беде».

Я вернулся на помойку, в свой серый мир,
С мусором, с дождём, с кошками, с пунктиром
Своих грехов. И я улыбнулся:
«Вот он, мой рай — несовершенный,
Но живой, настоящий, в этом брении
Я люблю его».

Белоснежка: «Ты где был?» — «В раю.
Он скучный. Я лучше здесь, в этом краю
Непогоды и грязи, потому что здесь я могу
Любить, злиться, прощать и падать,
И снова вставать. Это моя награда».

И молчал. Ни письма, ни рая.
Только помойка, как в мае.
Мы ждём рассвета, а он в этом выборе —
Читатель-земной в синеве, как в море.


198. Голубь пишет письмо самому себе из прошлого

«Я стану временем, — сказал я (я-голубь), —
Я нашёл способ отправить письмо себе молодому,
Тому, кто только что стал голубем, в этом дому
Своей души. Я написал:

«Привет, это ты из будущего. Не бойся.
Ты станешь счастливым. Ты пройдёшь через злость,
Через грехи, через потери, через усталость,
Но ты не сломаешься. Ты найдёшь любовь,
Ты найдёшь стаю, ты найдёшь свой кров,
Ты научишься принимать себя любым —
Злым, добрым, потерянным, молодым, старым.

Жизнь прекрасна, даже когда кажется, что нет.
Просто подними голову и посмотри на свет.
Он всегда там, за тучами. Я жду тебя в будущем,
Оно не идеально, но оно наше, и в этом ущелье
Сомнений мы выживем».

Я отправил письмо с ветром,
И я знаю, что молодой я получит его, и в этом метре
Расстояния между прошлым и настоящим
Я почувствовал связь.

Я обнял себя (мысленно) и сказал:
«Спасибо, что не сдался. Спасибо, что не упал
В пропасть отчаяния. Мы справились.
Мы живём. И это главное чудо».

И молчал. Ни письма, ни времени.
Только связь, как в стремени.
Мы ждём рассвета, а он в этом письме —
Читатель-прощённый в синеве, как в шлеме.


199. Голубь понимает, что он — пыль в синеве, и это прекрасно

«Я стану пылью, — сказал я (я-голубь), —
Я долго боялся этого слова. «Пыль в синеве» —
Казалось мне проклятием, в этом зове
Судьбы. А теперь я понимаю: это свобода.

Пыль — это всё, что остаётся, когда уходит форма,
Но не суть. Пыль — это я, это ты, это шторма
И штиль. Пыль — это наша память, наша любовь,
Наши слёзы, наша радость, наша кровь.

Я — пыль в синеве. Белоснежка — пыль.
Шурш, Жвачкин, Бобик — пыль. Этот мир — пыль.
И это прекрасно, потому что пыль везде,
Она соединяет нас, она в воде,
В воздухе, в земле, в звёздах.

Я больше не боюсь исчезнуть. Исчезнуть нельзя,
Можно только изменить форму, и в этот раз
Я выбираю быть пылью — лёгкой, свободной,
Летящей по ветру, но не холодной,
А тёплой, потому что во мне — любовь.

Белоснежка обняла меня: «Ты мудрец,
Ты понял главное». Я: «Да, наконец,
Я принял даже свою смерть, потому что смерть —
Это не конец, а переход в другую твердь,
Где я останусь пылью, но пылью живой».

И молчал. Ни письма, ни страха.
Только пыль, как в рубахе.
Мы ждём рассвета, а он в этой пыли —
Читатель-вечный в синеве, как в были.


200. Финальный стих: жизнь прекрасна, и голубь благодарит всех

«Я стану благодарностью, — сказал я (я-голубь), —
Спасибо тебе, Белоснежка, за любовь,
Спасибо тебе, Шурш, за то, что ты стала моей кровь
Не врагом, а другом. Спасибо, Жвачкин, за то,
Что ты продолжишь мой путь. Спасибо, Бобик, за сон,
В котором ты пришёл. Спасибо, стая, за тепло.
Спасибо, помойка, за то, что я здесь не замёрз
Никогда.

Спасибо, автор, за то, что придумал меня.
Спасибо, читатель, за то, что ты у окна
Моей истории сидел и верил.
Спасибо, злость, за уроки. Спасибо, грехи, за двери,
Которые вы открыли. Спасибо, жвачка, за метод.
Спасибо, рассвет, за свет.

Я прожил хорошую жизнь. Я был человеком,
Голубем, странником, грешником, мудрецом, и в этом эмблеме
Моей судьбы нет сожаления.

Я смотрю на закат, на стаю, на Белоснежку,
И я чувствую, как сердце бьётся в насмешку
Над временем. Я бессмертен, потому что я люблю,
Потому что я принял себя, потому что я в этом бою
Не проиграл, а нашёл.

Жизнь прекрасна. Она не идеальна, но она — моя.
И я благодарен за каждый её миг, за каждую вьюгу,
За каждый дождь, за каждую дорогу,
Которую я прошёл.

А теперь я полечу на закат, сяду на трубу,
Сложу крылья и буду смотреть, как пыль в синеве
Оседает на землю, чтобы завтра снова взлететь.
Потому что завтра будет новый рассвет.
И новая жизнь. И новый голубь.
Может быть, это будешь ты.

Спасибо, что был со мной.
Пыль в синеве — это мы.
И это прекрасно.

Конец».

И молчит. Ни письма, ни слов.
Только жизнь, как любовь.
Мы ждём рассвета, а он в этом финале —
Читатель-голубь в синеве, как в начале.