Бабаха и лето, которое могло стать последним

Это было одно из тех бесконечных и пыльных летних каникул, когда календарь показывал 2004 год, а по телевизору в «Поле чудес» ещё крутили рекламу «Пепси-пейджер-тариф». Мы, местная ватага из четырех рыл, обитали в пространстве за гаражами — нашем личном филиале ада, пахнущем ржавым железом и сухим репейником. В тот день мой кореш Тёма вернулся из разведки с видом человека, нашедшего пиратский клад. В вытянутой руке он держал обычный целлофановый пакет, но содержимое заставило нас замереть. Там, пересыпанные песком и мусором, лежали петарды. Старые, с выцветшими этикетками, но очень солидные на вид. Главным сокровищем была россыпь зеленых «Корсаров-10» и парочка черных, внушающих уважение «таблеток», которые мы обзывали «жабками».
План, разумеется, созрел мгновенно и отличался, скажем так, клинической идиотией. Сначала мы, как люди, ценящие прекрасное, взрывали жестяные банки из-под «Буратино» и «Фанты». Банка подпрыгивала на полметра, мы ржали. Скучно. Потом пошли на пруд-лужу, кидали туда горящие фитили, чтобы грязь летела веером. Грязно, весело, но мелко. Душа требовала эпичности.
— Да ну вас, — поморщился Дима, которого за щуплость прозвали Глиста. — Это фигня для детсада. Надо в «Икарус» засадить.
«Икарусом» мы называли остов старого автобуса, вросшего колесами в землю на пустыре. Там внутри эхо гуляло, как в концертном зале. Мы закинули в проем пару штук, грохнуло так, что уши заложило, и мы почувствовали себя саперами, но нам было мало. А дальше нас посетила поистине «гениальная» мысль: разогреть оставшийся боезапас. На поляне, в кругу из проржавевших автомобильных дисков, мы разожгли небольшой костерок — чисто посидеть, картошки не было, но дух пионерлагеря требовал огня. Пакет с петардами мы положили рядышком на прогретый солнцем кирпич.
Я отвернулся буквально на секунду, чтобы поправить сползающие джинсы, и вдруг краем глаза увидел, как Тёма, склонившись над огнем, щелкает зажигалкой, поднося ее к фитилю «Корсара».
— Ты чего творишь?! — проорал я, но было поздно.
Он швырнул шипящий цилиндр прямо в центр костра. Реакция у Тёмы была всегда отменная, но вот мозги, увы, в тот момент ушли на каникулы. В костре же, на углях, грелся весь наш арсенал.
Сначала мир вздрогнул. Звук был не «бах», а какой-то утробный, низкий, от которого завибрировали ребра. «Корсар-10», взорвавшись в замкнутом жаре костра, подорвав соседние заряды. В небо взметнулся фонтан из песка, углей и чего-то еще, что мы сами же в эту кучу набросали. Самое страшное началось через долю секунды: комок спекшейся от жара пластмассы и ржавой грязи, словно шрапнель, полетел в нашу сторону.
Меня откинуло назад не столько взрывной волной, сколько инстинктом. Я успел прикрыть лицо руками. Тёма же сидел на корточках ближе всех — его просто сдуло, он плюхнулся прямо в лужу, оставшуюся после вчерашнего ливня. В звенящей тишине, которая наступает после хорошей контузии, раздался жуткий, срывающийся на визг крик Глисты. Он стоял, неестественно выпрямившись, и смотрел на свою правую руку, замотанную в рукав китайской ветровки. Сквозь синтетическую ткань проступало и быстро расползалось мокрое алое пятно.
— Руку! — заорал он. — Мне оторвало руку!
Паника накрыла нас куда быстрее, чем дым от костра. В голове была только одна мысль, простая и ужасная: «Вот и всё. Доигрались. Сейчас милиция, скорая, мамка с ремнем, а Глисту в гроб и под оркестр».
Мы кинулись к нему. Тёма, мокрый и грязный, трясущимися руками пытался задрать рукав. Оказалось, руку не оторвало. Но глубокий ожог и довольно сильный порез от куска оплавленной пластмассы, оцарапавшей вену, выглядели просто ужасно. Кровь текла не фонтаном, но достаточно сильно, чтобы мы все поседели раньше времени.
Я бежал до дома минут семь, как заправский бегун. Схватил зеленку, вату и бинт из родительской аптечки, мысленно молясь, чтобы никто не заметил моего дикого лица. Перевязывали мы Глисту прямо там, на кирпичах. Руки дрожали, бинт путался, зеленка текла ручьем, а он лишь шипел сквозь зубы. Потом мы сидели молча минут сорок. Тёма курил, стряхивая пепел в собственную мокрую кроссовку. Я смотрел на еще дымящийся, искореженный железный диск костра и понимал: нам просто сказочно повезло. Если бы тот горячий кусок прилетел на десять сантиметров выше — в глаз. Если бы детонация пошла немного мощнее и шрапнель полетела кучнее — в живот.
Рука у Глисты заживала потом долго, он ходил с перевязанной ладонью и в школе врал, что его покусала овчарка. Мы ему подыгрывали, храня обет молчания о нашем позоре.
С тех пор я, когда слышу запах жженой серы или вижу валяющийся на земле «Корсар», рефлекторно ускоряю шаг. Потому что та тишина в ушах после взрыва и алый рукав на фоне июльской пыли были, пожалуй, самым красноречивым аргументом против идиотских экспериментов с пиротехникой. Мы тогда легко отделались. А могли бы и не успеть добежать до аптечки.