Складка

СКЛАДКА

— Доброе утро, Зинаида Павловна.

— Доброе, Аркадий Львович. Рано вы сегодня.
— День важный.

— У вас каждый день важный. Кашу будете?

— Буду.

Он взял поднос, получил тарелку с порцией, стакан чая и два куска белого хлеба. Сел за дальний стол, у стены. Жевал медленно, не чувствуя вкуса. Перед глазами стояли формулы, столбцы расчётов, которые он проверял вчера до полуночи.

Сегодня они впервые выйдут на тридцать процентов мощности. Предыдущие восемь месяцев ушли на калибровку и пробные запуски. Пять процентов мощности, потом десять, потом пятнадцать. На пятнадцати процентах установка дала первый устойчивый результат. Смещение пространственной метрики на четырнадцать микрон в радиусе полуметра от центральной оси. Четырнадцать микрон. Толщина человеческого волоса. Но это было доказательство. Физическое, измеримое, воспроизводимое доказательство того, что теория работает.

Нечаев прекрасно помнил тот момент. Каплан стоял у самописца и смотрел на перо, которое дрогнуло и прочертило отклонение, крошечное, на долю деления шкалы. Потом повернулся к Нечаеву, и лицо его, обычно скептическое, ироничное, было белым.

«Аркадий Львович, — сказал он тогда. — Это же… Это оно?»

«Оно, Валентин Борисович. Оно».

И они стояли и смотрели друг на друга, два немолодых человека в белых халатах, на глубине семидесяти метров, и понимали, что мир только что изменился. Тихо, незаметно, на четырнадцать микрон.

С тех пор мощность наращивали постепенно, согласно протоколу, который Нечаев написал сам. Каждая ступень, три-четыре недели калибровки, замеров, перепроверок. На двадцати процентах смещение достигло полутора миллиметров. На двадцати пяти, четырёх. Кривая росла нелинейно, и это одновременно восхищало и настораживало.

Дверь столовой открылась. Каплан вошёл, помятый, невыспавшийся, с торчащими во все стороны остатками волос на обширной лысине. Он был ниже Нечаева на голову, шире в плечах вдвое и имел привычку шаркать ногами при ходьбе, отчего его приближение всегда слышалось задолго до появления.

— Утро, — буркнул он, плюхнувшись напротив с подносом. — Я не выспался.

— Ты никогда не высыпаешься.

— Потому что ты никогда не даёшь мне выспаться. Вчера до часу ночи пересчитывал коэффициенты затухания.

— И?

— И они мне не нравятся.

Нечаев отложил ложку.

— Что именно?

Каплан зачерпнул каши, подул, проглотил. Потом достал из кармана халата сложенный вчетверо лист бумаги, развернул и положил на стол рядом с тарелкой. Бумага была испещрена формулами, написанными мелким, неразборчивым почерком, с многочисленными зачёркиваниями и стрелками.

— Вот. Смотри. При двадцати пяти процентах затухание поля на границе активной зоны составило ноль целых семьдесят три сотых от теоретического. Это в пределах нормы. Но если экстраполировать на тридцать процентов, с учётом нелинейности, которую мы наблюдаем, затухание может упасть до ноль целых четырнадцати сотых.

— Может, — подчеркнул Нечаев. — А может и нет. Экстраполяция на основании четырёх точек, это не наука, Валентин. Это гадание.

— Согласен. Но если затухание действительно падает с такой скоростью, это означает, что поле на тридцати процентах будет значительно сильнее, чем мы рассчитывали. Зона деформации может выйти за пределы активной камеры.

— На сколько?

— Не знаю. Метр. Два. Может, пять. Я не могу посчитать точно, потому что мы не понимаем природу нелинейности.

Нечаев взял лист, поднёс к глазам. Долго разбирал почерк Каплана, который не улучшился за тридцать лет их знакомства, ещё со студенческих времён. Формулы были правильными, допущения обоснованными. Экстраполяция действительно выглядела тревожно.

— Что предлагаешь? — спросил он, не отрывая взгляда от листа.

— Промежуточную ступень. Двадцать семь, двадцать восемь процентов. Посмотрим, как ведёт себя затухание. Если кривая подтвердится, скорректируем параметры перед выходом на тридцать.

Нечаев молчал. Каплан ел кашу и ждал. Он знал своего руководителя достаточно хорошо, чтобы не торопить.

— Москва ждёт результат к пятнадцатому, — вздохнул наконец Нечаев. — Юрий Владимирович ждёт. Мне звонили в среду. Спрашивали, когда будет миллиметровый диапазон на тридцати процентах.

— Юрий Владимирович не физик, — ответил Каплан, и в голосе его прозвучала нотка, которую он позволял себе только наедине с Нечаевым. — Он не понимает, что пространство не подчиняется пятилетним планам.

— Валентин.

— Я серьёзно, Аркадий. Если мы скакнём через ступень и что-то пойдёт не так, Юрий Владимирович не полезет сюда разбираться лично. А мы будем здесь. В семидесяти метрах под землёй. С установкой, которая ведёт себя нелинейно.

Нечаев сложил лист и убрал в карман.

— Хорошо. Выйдем на двадцать восемь. Если затухание в пределах ноль пять, сразу поднимемся до тридцати. Если ниже, останавливаемся и пересчитываем.

— Договорились.

Каплан вернулся к завтраку, и лицо его немного расслабилось. Нечаев допил чай и откинулся на стуле. В столовую начали подтягиваться остальные. Молодой инженер Серёжа Волков, двадцать пять лет, специалист по системам питания, сел через два стола и раскрыл книжку, читая за завтраком. Электрик Пахомов, пожилой, молчаливый, взял свою порцию и ушёл в угол. Две лаборантки, Оля и Марина, пришли вместе, о чём-то тихо переговариваясь и посмеиваясь. На объекте сорок три человека, и Нечаев знал каждого по имени, по специальности, по привычкам.

— Слышал, — сказал Каплан, дожёвывая, — Пахомов вчера нашёл трещину в изоляции третьей катушки. Микротрещину, визуально, доли миллиметра. Заклеил эпоксидной, но говорит, что при повышении мощности может пробить.

— Когда он доложил?

— Вечером. Я записал в журнал. Он предлагает заменить секцию изоляции, но для этого нужно отключать установку на двое суток.

— Двое суток мы себе позволить не можем. Какова вероятность пробоя на двадцати восьми процентах?

— Пахомов говорит, низкая. Но Пахомов всегда говорит «низкая», потому что боится, что мы остановим работу и его отправят обратно в Челябинск.

Нечаев постучал пальцами по столу.

— После сегодняшнего запуска. Если всё пройдёт штатно, дадим ему двое суток на замену. Между сегодняшним пуском и следующим.

— Добро.

Они поднялись, сдали подносы. Зинаида Павловна собирала тарелки, и столовая наполнялась людьми, голосами, звяканьем. Обычное утро. Каша, чай, разговоры. Серёжа Волков перевернул страницу книги. Оля засмеялась чему-то, что сказала Марина.

Оба мужчины шли по коридору к лестнице, ведущей на нижние уровни. Шаги Каплана шаркали по линолеуму, шаги Нечаева звучали коротко, чётко.

— Аркадий, — сказал Каплан, и по тому, как он произнёс имя, без отчества, Нечаев понял, что сейчас будет что-то личное, не рабочее. — Ты думал когда-нибудь, что будет, если у нас получится? По-настоящему получится?

— Постоянно.

— Нет, я не про отчёты и ордена. Я про то, что мы в буквальном смысле ломаем структуру пространства. Мы берём ткань, из которой сшита вселенная, и мнём её пальцами. Ты никогда не задавался вопросом, что может быть по ту сторону? Если пространство складывается, значит, между складками что-то есть?

Нечаев остановился у двери лестничной клетки.

— Между складками, Валентин, по определению ничего нет. Складка, это сближение двух точек одного и того же пространства. Мы не создаём ничего нового. Мы сокращаем расстояние.

— Теоретически.

— Математически.

— Математика описывает идеальную модель. А мы работаем с реальным пространством. С реальной вселенной, которая существует тринадцать миллиардов лет и которая, возможно, устроена несколько сложнее, чем наши уравнения.

Нечаев открыл дверь и пропустил Каплана вперёд.

— Твоя осторожность мне нравится, — хмыкнул он. — Она удерживает меня от глупостей. Но не позволяй ей превращаться в страх, Валентин. Страх, плохой советчик для учёного.

Каплан усмехнулся.

— А самонадеянность, хороший?

— Самонадеянность, это то, что двигает науку. Всегда двигало.

Они спускались по лестнице, мимо второго уровня, к третьему. Бетонные ступени, четыре марша по девять, металлические перила, выкрашенные серой краской. На площадке между маршами Нечаев остановился и посмотрел вниз, в пролёт лестницы, уходящий в бледно-зелёную глубину.

— Сегодня мы узнаем, — проговорил он негромко. — Двадцать восемь процентов. Если затухание поведёт себя нормально, к вечеру выйдем на тридцать. И тогда деформация достигнет сантиметрового диапазона. Сантиметр, Валентин. Не микроны, не доли миллиметра. Целый сантиметр пространственного смещения. Видимый невооружённым глазом.

— Я знаю, — ответил Каплан. — Именно поэтому я не выспался.

Они вошли в лабораторный зал «А». Установка стояла в центре, тёмная, неподвижная. Концентрические кольца, вложенные друг в друга, как матрёшка. Медные обмотки, сверхпроводящие катушки в кожухах охлаждения, паутина кабелей, уходящих к распределительным щитам. Пульт управления, длинный стол с панелями, стрелочными приборами, тумблерами. Пять рабочих мест операторов, каждое с набором индикаторов и переключателей.

Персонал уже собирался. Волков проверял системы питания, щёлкая тумблерами и сверяясь с журналом. Пахомов стоял у третьей катушки, присев, разглядывая заклеенную микротрещину с фонариком. Два лаборанта подключали самописцы, заправляя бумажные ленты.

Нечаев подошёл к пульту. Положил ладони на край стола. Металл был холодным, гладким. Он стоял так несколько секунд, глядя на установку, на кольца, на переплетение кабелей. Три года работы. Сотни страниц расчётов. Споры с Москвой, борьба за финансирование, бессонные ночи, когда уравнения не сходились, и редкие, драгоценные минуты, когда всё вставало на свои места, как кусочки мозаики, и он видел картину целиком.

Каплан встал рядом.

— Ну что, — сказал он, и голос его звучал буднично, почти скучающе, как всегда, когда он волновался по-настоящему. — Начнём, пожалуй?

Нечаев выпрямился. Посмотрел на часы. Шесть пятнадцать. Обернулся к залу. Все на местах. Приборы прогреваются. Самописцы чертят ровные базовые линии. Пахомов поднялся от катушки, показал большой палец, мол, держит.

— Внимание всем, — произнёс Аркадий Львович.

Голос его, негромкий, ровный, разнёсся по залу, и все повернулись к нему.

— Сегодня выходим на двадцать восемь процентов. Промежуточная ступень. Протокол стандартный. Наращиваем по два процента с интервалом в три минуты. Волков, питание?

— Питание в норме. Все линии под нагрузкой. Резерв активен.

— Пахомов, третья катушка?

— Держит. Заплата сухая. Контроль температуры в норме.

— Каплан, самописцы?

— Работают. Базовая линия стабильна.

Нечаев кивнул. Сел в кресло оператора. Положил пальцы на панель. Перед ним выстроились в ряд тумблеры. Каждый подписан от руки, мелким почерком, на полоске лейкопластыря.

— Запуск через минуту, — объявил он и посмотрел на товарища.

Тот стоял у самописца, скрестив руки на груди, и смотрел на установку. Кольца ждали. Тёмные, неподвижные, холодные. Через минуту они начнут вращаться, и между ними появится поле, которое согнёт пространство, сомнёт его, как лист бумаги, сблизит точки, которые не должны быть близки.

Нечаев щёлкнул первым тумблером.

***

Автобус ПАЗ-672 трясся на разбитой грунтовке, и Комаров в очередной раз стукнулся затылком о железную стенку. Рессоры давно сдохли, а каждая выбоина отдавалась в позвоночник тупым ударом. За окнами тянулся мокрый однообразный ельник. Верхушки деревьев растворялись в низком октябрьском тумане. Где-то здесь заканчивалась Свердловская область и начиналось то, чего на картах не существовало.

Капитан Андрей Комаров, тридцать четыре года, командир группы «В» Управления «С» Первого главного управления КГБ СССР, скользнул взглядом по салону. Одиннадцать человек, включая его самого. Десять бойцов и один штатский, если Девяткина можно так назвать.

Тот сидел через проход, прижав к коленям тощий портфель из коричневого кожзаменителя. Подполковник Девяткин Игорь Семёнович, Управление «Т» Первого Главного управления, научно-техническая разведка. Лицо у него напоминало варёную картофелину, бледное, рыхлое, с красноватыми прожилками на щеках. Очки в роговой оправе сползали от тряски на кончик носа.

Портфель он не отпускал ни на секунду, будто внутри лежало нечто, способное убежать. Пальцы побелели на застёжках. Каждый раз, когда автобус подбрасывало на ухабе, мужчина хватался за портфель обеими руками, словно ребёнок за любимую игрушку, и лишь потом снова поправлял очки.

В салоне было холодно. Печка, конечно, не работала. Из щелей под окнами тянуло сырым октябрьским воздухом, настоянным на прелой хвое и мокрой земле. Стёкла запотели, и кто-то из бойцов протёр себе смотровую щель рукавом, но все равно за окном не было ничего, кроме бесконечного ельника и тумана, от которого делалось не по себе. Муратов, самый молодой в группе, сидел у окна и рисовал пальцем на запотевшем стекле какие-то линии, бездумно, просто чтобы занять руки. Рядом с ним Лапин чистил ногти кончиком ножа, методично, палец за пальцем.

— Товарищ подполковник, — понизил голос капитан, хотя в рёве двигателя его и так никто бы не расслышал, — через десять минут будем на месте. Может, введёте в курс? Хоть что-нибудь конкретное.

Девяткин поправил очки. Наверное, сотый раз за последний час.

— Я вам всё сказал, что мог. Объект «Кристалл». Подземный исследовательский комплекс. Три уровня, глубина залегания до семидесяти метров. Персонал, сорок три человека, не выходит на связь с шести тридцати утра. Последнее сообщение, просьба о помощи. Фрагментарная. Потом несущая частота ушла.

— Что исследовали?

Подполковник задумчиво потёр переносицу, там, где оправа оставила красные вмятины.

— Физику. Экспериментальную.

— Товарищ подполковник, мне нужно понимать, куда я веду людей. Радиация? Химия? Биологическая угроза?

— Ничего из перечисленного. Маловероятно. Дозиметры я вам выдал, они покажут, если фон повышен. Химзащита у вас штатная. Но характер работ на объекте…

Девяткин замолчал, подбирая слова.

— Она не предполагает подобных рисков.

Автобус подбросило на особенно глубокой яме, и в задней части салона кто-то выругался вполголоса. Подполковник машинально ухватился за спинку сиденья.

— Вы сами-то бывали на этом объекте? — спросил Комаров.

— Дважды. Первый раз в семьдесят девятом, при закладке. Второй в прошлом году, плановая инспекция.

— И как впечатления?

Девяткин снял очки, близоруко сощурился на мутный прямоугольник окна.

— Тесно. Низкие потолки. Много бетона. Нечаев жаловался, что от генераторов воздух ионизируется и у сотрудников болит голова. Обычная подземная лаборатория. Ничего угрожающего.

Он произнёс последнюю фразу так, словно пытался убедить в этом самого себя.

— Нет. Ничего угрожающего.

Андрей смотрел на него, ожидая продолжения, но собеседник молчал.

— Игорь Семёнович, — намеренно обратился Комаров по имени и отчеству, — я участвовал в семи операциях, включая Кабул. Я подписал все допуски, какие существуют. Мои ребята тоже. Если мне нечего будет им объяснить перед входом, я рискую потерять людей по глупости.

Девяткин снял очки, протёр стёкла полой пиджака. Без очков глаза его казались маленькими и беззащитными. Он наконец тяжело вздохнул, будто его вынуждали поделиться информацией. Впрочем, так оно и было.

— На объекте «Кристалл» работали с пространственными аномалиями. Направленное локальное изменение метрики пространства. Если совсем просто, то они пытались… складывать пространство. Как лист бумаги. Сближать удалённые точки.

Капитан недоверчиво моргнул.

— Телепортация?

— Грубое слово, но в первом приближении… да. Практического результата не достигли, насколько мне известно. Лабораторные эффекты, микроуровень. Смещения в доли миллиметра. Но финансирование шло по линии Министерства обороны и лично Юрия Владимировича.

Лично Андропова. Комаров переварил эту информацию. Если генеральный секретарь лично курировал проект, то масштаб катастрофы, а значит и ответственности, приобретал совершенно иные очертания.

— Что могло пойти не так?

— Не знаю. Я курирую проект по линии зарубежного научного обмена, слежу, чтобы информация не утекала. В физику я лезу поверхностно. Руководитель проекта, Нечаев Аркадий Львович, доктор наук, член-корреспондент. Если он жив, он объяснит лучше меня.

«Если он жив», — повторил мысленно командир.

За окном промелькнул столб линии электропередач, покосившийся, с обвисшими проводами. Потом ещё один. Провода вели куда-то вглубь леса, теряясь между стволами.

«Электроснабжение объекта», — догадался Комаров.

Кабельная линия, замаскированная под обычную ЛЭП. Кто-то позаботился о маскировке, но с годами ветер и снег сделали своё, и столбы накренились, обнажив направление, которое должно было оставаться скрытым.

Рябов, сидевший позади Комарова, наклонился к его уху.

— Командир, а может, в двух словах, что нам ожидать? А то ребята нервничают. Не от страха, просто не любят ходить вслепую.

Андрей оглянулся. Десять пар глаз смотрели на него. Нет, не десять. Девять. Десятая пара, девяткинская, смотрела в пол.

— Подземная лаборатория. Потеря связи. Возможны пострадавшие. Характер ЧП уточняется на месте. Работаем как при зачистке неизвестного объекта. Всё по стандарту.

— По стандарту, — повторил Козлов, сидевший через два ряда, и усмехнулся одними губами. — По стандарту мы в тайгу на раздолбанном ПАЗике не ездим.

— Козлов, — негромко одёрнул Комаров.

Боец замолчал. Но усмешка не ушла.

Автобус дёрнулся. Водитель, рядовой Федотов, объезжал очередную яму, ругаясь себе под нос. За окнами ельник начал редеть, сменяясь вырубкой. Комаров заметил первый признак объекта, бетонный столб с табличкой, буквы на которой стёрлись от времени. Потом проволочное ограждение, ржавое, местами повалившееся.

Андрей встал, держась за поручень, и повернулся к салону. Его бойцы. Девять человек. Все из «Вымпела», все прошедшие Балашиху, все с боевым опытом. Они сидели в полной экипировке, в камуфлированных комбинезонах, разгрузочных жилетах. Автоматы АКС-74 с укороченным стволом стояли между колен. У двоих, Рябова и Козлова, помповые ружья КС-23, тяжёлые, короткоствольные, для работы в замкнутых пространствах.

— Внимание, — даже не повысел голос капитан, его и так слышали. — Объект «Кристалл». Подземная лаборатория, три уровня. Сорок три человека персонала, связь потеряна в шесть тридцать. Характер аварии неизвестен. Радиационная и химическая угроза маловероятна, но дозиметры держим наготове. Входим двумя пятёрками. Первая пятёрка со мной. Рябов, Козлов, Ефимов, Чернов. Вторая. Старший, Гущин, с ним Лапин, Муратов, Сидоренко, Петров. Девяткин идёт с первой группой, между мной и Черновым.

Подполковник побледнел ещё сильнее, хотя казалось, что бледнеть уже некуда.

— Я полагал, что останусь на поверхности…

— Вы единственный, кто хоть что-то знает о том, что внутри. Мне вы нужны рядом.

Комаров произнёс это спокойно, без нажима, как констатацию факта.

— На всякий случай.

Девяткин открыл рот, закрыл. Поправил очки.

— Хорошо.

Автобус остановился. Федотов заглушил двигатель, и наступила тишина. Не мирная, загородная тишина, а какая-то ватная, давящая. Андрей первым спустился по ступенькам.

Площадка перед входом в объект представляла собой бетонированный пятачок метров тридцать на тридцать. Три грузовика ГАЗ-66 стояли ровно, бамперами к забору. Легковой автомобиль, чёрная «Волга», тоже на месте. Никаких следов эвакуации. Вход в объект выглядел как стандартный военный портал, бетонная рама, стальная дверь, выкрашенная в защитный зелёный цвет. Дверь приоткрыта. Не распахнута, а именно приоткрыта, сантиметров на двадцать. Из щели тянуло холодом.

Комаров замер, подняв кулак. Группа остановилась за его спиной. Тишина, обволакивающая площадку, была неестественной. Ни звука моторов, ни гудения вентиляции, ни голосов. Объект, на котором работают сорок три человека, не может быть беззвучным. Вентиляционные шахты должны гудеть, дизель-генераторы, вибрировать, люди, разговаривать, ходить, стучать инструментами. Но здесь стояла мёртвая, густая тишина, нарушаемая только капелью с деревьев и далёким карканьем вороны.

Грузовики блестели от влаги. На ветровом стекле ближайшего ГАЗ-66 скопились мокрые листья, жёлтые и бурые, залепившие дворники.

— Интересно, где все?

— Может, спустились вниз? — предположил подполковник.

— И охрана?

Комаров подошёл ближе. Присел на корточки. На бетоне перед дверью, чуть левее порога, темнела лужа. Он достал фонарь, щёлкнул кнопкой. Луч выхватил бурое, уже подсохшее пятно с неровными краями. Кровь.

— Федотов, остаёшься с автобусом. Если через четыре часа не выйдем на связь, уезжай и докладывай по инструкции.

Федотов кивнул. Ему двадцать, срочник, водитель. Он уже с испугом смотрел на кровь на бетоне, и кадык его ходил вверх-вниз.

Капитан повернулся к группе.

— Проверить оружие. Фонари. Связь.

Девять человек синхронно защёлкали затворами. Короткие, отработанные движения. Рябов, широкоплечий, с густыми рыжеватыми усами, передёрнул цевьё КС-23, и звук этот, тяжёлый, масляный, показался Комарову странно уместным и даже приятным.

Радиостанции Р-392, портативные, работали в УКВ-диапазоне. Андрей проверил свою, услышал подтверждение от Гущина. Гущин же, старший второй пятёрки, коренастый, с монгольскими скулами и абсолютно спокойными глазами, поднял большой палец.

— Пошли.

***

Дверь подалась легко, слишком легко для своего веса. За ней открылся тамбур, три на три метра, бетонные стены, ещё одна дверь. Тоже приоткрыта. За тамбуром начинался коридор, пологий уклон вниз, стены обшиты металлическими панелями, потолок низкий, метра два. Лампы дневного света горели. Каждая третья мерцала, остальные давали ровный, чуть зеленоватый свет.

— Электричество есть, — негромко отметил Ефимов, замыкающий первой пятёрки.

Он был худой, жилистый, с узким лицом и привычкой проговаривать вслух то, что все и так видели.

— Значит, генераторы работают, — ответил Комаров. — Или внешнее питание не прерывалось.

Девяткин шёл между ним и Черновым, прижимая портфель к груди, как щит. Шаги его звучали громче остальных, ботинки на каблуке, не армейские берцы.

Коридор тянулся метров пятьдесят, потом раздваивался. На стене, у развилки, висела схема объекта, выполненная на жёсткой пластиковой табличке. Капитан подсветил фонарём. Левый коридор вёл к жилому блоку и административным помещениям, правый, к лабораторному комплексу и техническим уровням. Лифтовая шахта обозначалась квадратом в центре, лестничные марши по бокам.

— Куда к установке? — спросил Андрей у подполковника.

— Третий уровень, лабораторный зал «А». Правый коридор, потом вниз.

— Гущин, берёшь левое крыло. Жилой блок. Проверяешь, есть ли выжившие. Докладываешь каждые десять минут.

— Понял.

Группа разделилась. Комаров повёл свою пятёрку и Девяткина направо.

— Смотреть внимательно по сторонам.

Через двадцать шагов они нашли первое тело. Человек в белом халате лежал у стены, лицом вниз. Капитан присел, осветил. Мужчина, лет пятидесяти, лысеющий. Халат пропитан тёмным, почти чёрным. Комаров осторожно повернул тело.

Грудная клетка вскрыта. Не разрезана, а именно вскрыта, будто что-то с чудовищной силой развело рёбра в стороны. Внутренние органы отсутствовали. Полость грудной клетки и живота зияла, пустая и гладкая, словно вычищенная.

Комаров опустился на одно колено возле лужи натёкшей жидкости и включил максимальную мощность тактического фонаря. Луч выхватил жуткие подробности разорванной плоти. Края раны не выглядели разрезанными хирургическим инструментом или разорванными звериными клыками. Рёбра были выломаны наружу с такой чудовищной силой, что их белые обломки торчали сквозь кожу вперемешку с обрывками мышечной ткани. Хрящевые соединения грудины оказались просто смяты и раздроблены. Внутри зияла влажная тёмно-красная пустота. Сердце, лёгкие, печень и желудок отсутствовали полностью, а на задней стенке позвоночника виднелись глубокие борозды, оставленные чем-то невероятно острым и твёрдым.

Самым странным было почти полное отсутствие огромных луж крови вокруг тела, которые неизбежно образуются при столь масштабных повреждениях магистральных артерий. Кровь пропитала халат и образовала небольшое пятно под спиной убитого, но большая её часть словно исчезла вместе с внутренними органами. Запах в коридоре изменился, и теперь к запаху сырости примешивался тяжёлый металлический смрад свежей крови и сладковатая вонь вскрытого кишечника.

Чернов молча шагнул вперёд и занял позицию у левой стены, подняв короткоствольный автомат на уровень глаз. Козлов немедленно сместился вправо и упёр тяжёлый приклад своего помпового ружья в плечо, контролируя уходящий во тьму коридор. Группа инстинктивно перестроилась в круговую оборону без единого приказа командира. Каждый боец знал свой сектор обстрела, и теперь тишину нарушало только их ровное дыхание.

Подполковник отвернулся. Андрей услышал судорожный, сдавленный звук, но технарь удержался.

— Это не Нечаев, — выдавил Девяткин через несколько секунд. — Я не знаю этого человека. Возможно, лаборант.

Чернов, здоровенный, под метр девяносто, с тяжёлой нижней челюстью, присел рядом с Комаровым и молча указал на пол. Следы. Несколько тонких, параллельных царапин на линолеуме, расходящихся веером от тела. Как от когтей. Или от чего-то похожего на когти.

— Царапины свежие, — проговорил боец. — Линолеум чистый, не затёртый.

Козлов, второй боец с КС-23, приземистый и молчаливый, держал ствол направленным в темноту коридора впереди. Фонарь на цевье ружья давал плотный белый луч.

Они с опаской двинулись дальше. Ещё два тела. Оба в таком же состоянии. Один в военной форме без знаков различия. У него сохранилась кобура на поясе, пистолет Макарова на месте, даже не вынут. Второй, снова в белом халате, привалился к дверному косяку. У этого отсутствовала левая рука от плеча.

— Видимо, вон тот охранник сверху, — предположил кто-то из группы.

— Их застали врасплох, — покачал головой Комаров. — Охранник даже не успел достать оружие.

— Что это может быть? — раздался голос Рябова, обычно уверенный и чуть насмешливый, сейчас же звучал ровно, без интонации.

Андрей не ответил, потому что не знал.

— Идём дальше.

Группа вышла в коридор, вернувшись на маршрут. Комаров первым, ствол автомата на уровне глаз, фонарь закреплён изолентой к цевью. Козлов следом, затем Девяткин, за ним Чернов и Ефимов. Рябов замыкал, развернувшись спиной по ходу движения, контролируя тыл.

Коридор первого уровня тянулся прямо, без сюрпризов. Стены на месте, потолок на месте, лампы горят. Тела остались позади. Под ногами линолеум, местами вздувшийся от влаги, с пузырями, которые лопались при каждом шаге с тихим чмокающим звуком. Запах стоял тяжёлый, навязчивый, но люди уже притерпелись, задвинули его на задний план сознания.

На стенах, через равные промежутки, висели таблички. «Лаборатория 1-04», «Серверная», «Кладовая расходных материалов». Обычные, казённые, напечатанные на пластике. Одна из дверей была открыта, и Комаров заглянул мельком. Кладовая. Стеллажи с коробками, рулоны бумаги для самописцев, катушки с кабелем. Всё на месте. Никаких следов беспорядка.

— Люди даже не пытались забаррикадироваться, — заметил Чернов. — Ни одна дверь не заблокирована изнутри. Их убили очень быстро.

— Или они не поняли, что происходит, пока не стало поздно, — отозвался Ефимов.

Андрей промолчал. Обе версии его не устраивали. Ни одна не оставляла надежды, что внизу найдутся живые.

Они спустились на второй уровень по лестнице. Бетонные ступени, металлические перила. На площадке между этажами, ещё одно тело. Этот человек пытался подняться наверх, судя по положению. Не добежал.

На втором уровне освещение работало наполовину. Лампы то вспыхивали, то гасли, в странном, почти ритмичном пульсе. Комаров остановился. Что-то изменилось. Он не сразу понял что.

«Коридор».

Согласно схеме, коридор второго уровня повторял структуру первого. Прямой проход с ответвлениями к лабораторным помещениям. Но то, что командир сейчас видел перед собой, не соответствовало схеме. Коридор расширялся. Не плавно, не архитектурно, а как-то неправильно. Стены расходились, потолок поднимался, но пропорции оставались нарушенными. Левая стена уходила дальше, чем правая. Пол имел заметный наклон, которого в реальности быть не могло.

— Что за чёрт, — пробормотал Ефимов.

Девяткин протиснулся вперёд, мимо Чернова. Глаза его за стёклами очков расширились. Он медленно поднял руку и положил ладонь на левую стену.

— Стена тёплая, — произнёс он. — И…

Он сделал шаг вперёд, другой, третий, считая. Остановился, посмотрел на правую стену, потом на левую.

— Здесь между стенами метров восемь. Коридор проектировался шириной два сорок.

Тишина.

— Пространственное искажение, — говорил медленно мужчина, словно пробуя каждое слово на вкус. — Они этого добивались. Локальное изменение метрики. Только не в лабораторных масштабах, а…

Он обвёл рукой уродливо раздавшийся коридор.

— А вот так.

— Это опасно? — спросил Комаров.

— Я не знаю. Нечаев бы знал. Сама по себе деформация пространства не должна представлять угрозы, если она стабильна. Мы же ходим по искривлённому пространству постоянно. Гравитация это и есть искривление. Просто здесь масштаб… визуально заметный.

— А те твари, которые выпотрошили людей?

Девяткин поправил очки. Рука его подрагивала.

— Я не знаю.

Рация захрипела.

— Комаров, это Гущин. Левое крыло. Обнаружили ещё шестерых. Все мертвы. Состояние…

Заметная пауза с треском из динамика.

— Ну, такое же. Вскрытые. Жилые помещения пусты. В столовой на столах нетронутый завтрак, каша застыла в тарелках. Что бы здесь ни случилось, всё произошло быстро. И ещё. Тут стены… странные. Комнаты больше, чем должны быть. Одна каптёрка, два на два по плану. Сейчас в ней можно грузовик поставить. Потолок ушёл метров на пять вверх.

— Понял. Выжившие?

— Ноль.

— Продолжай осмотр, но глубже не лезь. Жди на месте, если обнаружишь что-то… подвижное.

— Подвижное?

— Не знаю. Просто смотри.

— Принял.

Комаров взглянул на Девяткина.

— Если пространство расширилось, установка работает?

— Вероятно. Или работает, или запустила необратимый процесс. Если её выключить… — Что?

— Пространство должно вернуться к нормальному состоянию. Схлопнуться.

— «Должно»?

— Это экспериментальная физика, капитан. Здесь нет гарантий. Нечаев писал в отчётах, что деформация обратима при отключении генерирующего поля. Теоретически.

Андрей повернулся к своим.

— Вниз. На третий уровень. К установке. Двигаемся плотно, дистанция метр. Огонь открывать по всему, что движется и не является человеком.

«Господи. Сам не верю в то, что говорю».

Лестница на третий уровень оказалась длиннее, чем показывала схема. Значительно длиннее. Капитан считал ступени. По плану их тридцать шесть, четыре марша по девять ступеней. Он насчитал семьдесят два и продолжал спускаться. Стены лестничной клетки расходились, потолок над головой поднимался, и каждый следующий пролёт казался шире предыдущего. К сотой ступени лестница стала такой широкой, что шестеро шли в ряд, не касаясь друг друга.

— Это пространство не растянутое, — бормотал Девяткин, обращаясь скорее к себе, чем к остальным. — Оно дополнительное. Его здесь раньше не существовало. Установка генерирует избыточное пространство. Как… раздувает пузырь. Изнутри.

— Тише, — оборвал его командир группы.

Он услышал звук. Далёкий, на пределе восприятия. Щёлканье. Частое, неравномерное, как если бы кто-то быстро перебирал костяшками пальцев по твёрдой поверхности.

Все остановились. Рябов медленно поднял КС-23, прижал приклад к плечу. Козлов сделал то же самое. Лучи фонарей скрестились внизу, на площадке, где лестница поворачивала. Щёлканье стихло.

Комаров подождал десять секунд, двадцать, тридцать. Ничего.

— Двигаемся.

Они спустились на площадку. За поворотом лестница обрывалась. Просто обрывалась. Последняя ступень вела в открытое пространство, которого не могло существовать на семидесяти метрах под землёй. Зал. Огромный, неправильной формы, с потолком, уходящим в темноту. Лучи фонарей не доставали до дальней стены. Пол бетонный, но покрытый чем-то скользким. Андрей посветил вниз, присел. Слизь. Прозрачная, вязкая, с лёгким розоватым оттенком. Пахло сладковато, как подгнившие яблоки.

— Это не было в проекте, — прошептал Девяткин. — Такого зала нет на плане.

— Установка в лабораторном зале «А», если судить по плану. Где он отсюда?

Подполковник повертел головой. В раздувшемся, изуродованном пространстве ориентироваться по схеме не имело смысла, но он поднял руку и указал вперёд и правее.

— Примерно там. Если направление сохранилось.

Комаров двинулся первым. Ботинки чавкали по слизи. Рябов шёл левее, Козлов правее, лучи их фонарей веером прорезали пустоту. Ефимов и Чернов замыкали, постоянно оглядываясь.

Через минуту они нашли ещё тела. Много. Капитан перестал считать после двенадцатого. Они лежали кучно, несколько групп по три-четыре человека, словно люди сбивались вместе перед смертью. Все в одинаковом плачевном состоянии. Вскрытые грудные клетки, пустые полости. Некоторые лица ещё сохраняли выражение. Один молодой парень, лет двадцати пяти, в синей спецовке, смотрел в потолок широко раскрытыми глазами, и рот его застыл в форме, которую командир группы не хотел интерпретировать.

Капитан медленно перевёл луч света на следующую группу тел, лежащих в нескольких метрах правее. Здесь разыгралась настоящая бойня, следы которой отпечатались на склизком бетоне. Двое мужчин в серой униформе технического персонала лежали друг на друге, и их тела переплелись в предсмертной агонии. Один из них судорожно сжимал в окоченевших пальцах тяжёлый красный огнетушитель. Толстый металл баллона был смят с одной стороны, будто техник успел нанести удар невероятной силы по чему-то твёрдому, но это его не спасло. Верхняя половина черепа мужчины отсутствовала, а края кости выглядели оплавленными или растворенными едкой кислотой.

Слизь на полу под телами смешалась с человеческими останками в тошнотворную розовую массу. Ботинки спецназовцев скользили по этой мерзкой субстанции при каждом шаге, издавая влажные чавкающие звуки. Чуть поодаль у покосившейся опорной колонны сидела женщина в разорванном лабораторном халате. Её голова безжизненно запрокинулась назад, а лицо представляло собой сплошную маску застывшего ужаса с широко распахнутыми глазами. Обе её руки были обглоданы по локоть, и из обрубков торчали белые осколки костей. Рядом с ней валялся разбитый планшет с разлетевшимися листами графиков, густо залитыми тёмной кровью.

Дальше во мраке вырисовывались всё новые и новые силуэты убитых людей. Следы волочения тянулись от центра зала к дальним тёмным углам. Широкие кровавые полосы свидетельствовали о том, что некоторые жертвы пытались уползти, цепляясь пальцами за гладкий бетон, пока неведомая сила тащила их во тьму. Комаров обратил внимание на глубокие царапины, покрывавшие пол вдоль этих кровавых борозд. Когти существ легко пропарывали бетонную стяжку, оставляя после себя параллельные канавки глубиной в несколько сантиметров. Воздух в огромном искажённом зале стал плотным, удушливым и пропитанным запахами мяса, сладковатой химической слизи и человеческих испражнений. Девяткин начал тихо и хрипло дышать ртом, отворачиваясь от растерзанных тел и прижимая свой портфель к груди дрожащими руками.

Щёлканье раздалось снова. Ближе. Справа и сверху.

— Контакт справа на три часа! — рявкнул Козлов и мгновенно вскинул тяжёлый ствол своего помпового ружья.

Широкий луч его подствольного фонаря метнулся сквозь темноту и вырвал из мрака кошмарный силуэт. Существо размером с крупного волкодава прилепилось к вертикальной бетонной стене на высоте пяти метров. Его тело состояло из сегментированных хитиновых пластин тускло-серого цвета с грязными бурыми разводами, напоминающих броню гигантского насекомого. Восьмерка длинных суставчатых конечностей заканчивалась толстыми костяными крюками, которые с лёгкостью впивались в твёрдый бетон. Вытянутый головной сегмент не имел ни глаз, ни привычной морды, но из него постоянно выдвигались и втягивались четыре острых ротовых придатка, лязгающих друг о друга с омерзительным сухим треском.

Тварь отреагировала на свет мгновенно. Она не спрыгнула, а невероятно плавно и стремительно потекла прямо по стене вниз, перебирая лапами с пугающей скоростью.

Козлов нажал на спуск, и оглушительный грохот двадцать третьего калибра разорвал гнетущую тишину подземного зала. Огромный сноп пламени вырвался из ствола КС-23, осветив лица бойцов жёлтой вспышкой. Тяжёлая картечь ударила в стену там, где секунду назад находилась гадина, выбив облако бетонной пыли и каменной крошки. Существо дёрнулось в сторону, избежав прямого попадания, и продолжило свой зигзагообразный спуск, меняя направление движения совершенно непредсказуемо для человеческого глаза.

— Потолок! — заорал Рябов, направляя свой ствол в чёрную пустоту над их головами.

Комаров резко поднял голову и осветил свод зала. В дрожащем конусе света находились ещё три подобных создания. Они ползли прямо над группой по перевёрнутой поверхности, цепляясь крюками за невидимые микротрещины. Их суставчатые лапы издавали тот самый пугающий костяной стук, который теперь слился в непрерывную барабанную дробь.

— Огонь на поражение! — скомандовал капитан и первым нажал на спусковой крючок своего укороченного автомата.

Резкий треск выстрелов АКС-74 ударил по барабанным перепонкам. Мелкокалиберные пули со стальным сердечником вспороли воздух и защёлкали по бетонному потолку, высекая фонтанчики искр. Одна из очередей Комарова достигла цели и прошила головной сегмент ближайшей твари. Бронированный панцирь треснул, и из раны брызнула густая фосфоресцирующая жидкость желтоватого оттенка, похожая на гной. Тварь конвульсивно содрогнулась, но не упала, а лишь удвоила скорость своего ползания по потолку, истекая мерзкой слизью.

Рябов тщательно прицелился в извивающееся над ними тело и выстрелил из дробовика. Тяжёлая свинцовая картечь ударила монстра прямо в центральную часть туловища. Ударная волна и кинетическая энергия снарядов разорвали хитиновый панцирь в клочья. Существо с тошнотворным влажным хрустом оторвалось от потолка и рухнуло на пол прямо перед бойцами. Оторванные конечности продолжали бешено скрести по залитому слизью бетону, а из разорванного брюха на пол вывалились шевелящиеся внутренние органы, источающие удушливый запах аммиака и гнили.

— Ближе подпускайте, хитин рикошетит! — крикнул Андрей сквозь грохот стрельбы.

Чернов стрелял хладнокровно и методично, всаживая короткие очереди в следующую потолочную тварь. Пули методично откалывали куски серой брони, пока наконец не пробили жизненно важные центры существа. Монстр обмяк и мешком повалился вниз. Козлов не стал дожидаться его падения и встретил тварь в полёте выстрелом из ружья, разнеся её нижнюю часть в кровавую пыль до того, как она коснулась пола.

В этот момент первая гадина со стены завершила свой обходной манёвр. Комаров заметил смазанное движение периферийным зрением, но монстр оказался слишком быстрым. Существо оттолкнулось от стены мощными задними конечностями и совершило невероятный прыжок метров на семь прямо в центр боевого порядка.

Тварь обрушилась сверху на Ефимова, сбив худощавого бойца с ног всей своей огромной массой. Они вместе покатились по мокрому скользкому полу в лужах розовой слизи. Ефимов успел инстинктивно выставить перед собой автомат обеими руками, и монстр со всего размаху напоролся грудью на горячий ствол. Однако это не остановило чудовище. Четыре омерзительных ротовых лезвия мгновенно раскрылись вокруг головы бойца и с силой опустились на его грудь. Острые хитиновые клинки с мерзким скрежетом распороли прочную ткань разгрузочного жилета и начали вгрызаться в слои кевлара — арамидной брони, которую в СССР называли ТСВМ-ДЖ. Ефимов хрипел от нехватки воздуха, пытаясь удержать лязгающую пасть подальше от своего лица, пока жёлтая едкая слюна монстра капала на его тактические очки.

— Убери эту мразь с него! — рявкнул Комаров, не имея возможности стрелять из-за риска задеть своего.

Чернов бросился на помощь с невероятной для его комплекции скоростью. Он с разбегу пнул существо тяжёлым армейским ботинком в бок, заставив тварь на долю секунды ослабить хватку. Затем боец сунул дымящийся ствол своего автомата вплотную к основанию головного сегмента монстра и нажал на спуск, удерживая крючок до тех пор, пока не опустошил половину магазина. Пули калибра 5,45 прошили сочленения брони насквозь, разворотив внутренности существа в кровавую кашу. Головная капсула твари с влажным хлопком взорвалась изнутри, обильно окатив шлем и лицо Чернова зловонной жёлтой жидкостью.

Мёртвая туша монстра наконец обмякла и навалилась на Ефимова всем своим мёртвым весом. Боец судорожно оттолкнул от себя подёргивающиеся останки и с трудом сел на скользком полу, тяжело хватая ртом воздух. Его бронежилет был безнадёжно испорчен и глубоко распорот на груди, но многослойная арамидная ткань выдержала давление чудовищных лезвий. Однако на левом предплечье ткани формы были пробиты, и от локтя до запястья тянулись три глубокие кровоточащие раны.

— Цел, — ошеломлённо прошептал Ефимов.

Руки его тряслись, но голос оставался ровным.

— Перевяжись на ходу, — приказал Комаров. — Двигаемся. Быстро, пока новые твари не пожаловали.

Козлов, стоявший на прикрытии с КС-23 наготове, быстро оглянулся на Ефимова и тут же отвернулся обратно, вглядываясь в темноту зала. Пальцы его на цевье ружья побелели от напряжения.

— Живой? — процедил он сквозь зубы. — Хорошо. Пошли отсюда.

Чернов помог Ефимову подняться. Тот, встав на ноги, посмотрел на мёртвую тварь. Хитиновое тело ещё подёргивалось в мелких конвульсиях, конечности загребали воздух, скребли по бетону. Из разбитого головного сегмента медленно вытекала густая мутная жидкость, растекаясь лужицей. Ефимов отступил на шаг, потом ещё на один. Лицо его, обычно спокойное и чуть ироничное, окаменело. Он перевёл взгляд на собственный распоротый бронежилет, на порезы на руке, откуда сочилась кровь, смешиваясь с жёлтой жидкостью твари. Пальцы, потянувшиеся к бинту, подрагивали так сильно, что он не мог развернуть упаковку. Чернов молча забрал бинт, размотал и начал перевязывать.

— Спасибо, — выдохнул Ефимов.

— Не за что. Я тебе выстрел в голову этой дряни припомню ещё не раз. Ты мне теперь должен.

Чернов говорил обычным тоном, как в казарме, как на учениях, и именно эта обыденность интонации помогла Ефимову собраться. Он кивнул, проглотил ком в горле, стиснул челюсти и взялся за автомат.

Они почти бежали через зал, по щиколотку в слизи, перешагивая через тела. Девяткин несся, прижимая портфель, спотыкаясь, и Чернов дважды ловил его за локоть. Справа и позади щёлканье нарастало. Комаров не оглядывался, но слышал, что их становилось больше.

— Дверь! — указал стволом Козлов.

Впереди, в стене, обозначился дверной проём. Стандартная стальная дверь, но деформированная. Рама перекошена, один угол ушёл вверх, словно кто-то потянул его с нечеловеческой силой. Или словно пространство вокруг рамы расширилось неравномерно. Дверь приоткрыта.

Андрей заглянул внутрь. Помещение за дверью сохраняло более-менее нормальные пропорции. Стены, потолок, пол, всё в пределах разумного. Лампы горели. На столах лабораторное оборудование. Осциллографы, самописцы, какие-то стойки с электроникой. Всё выглядело нетронутым.

— Внутрь!

Они ввалились, и Чернов с Рябовым навалились на дверь, вдавливая её в перекошенную раму. Металл скрежетал, сопротивлялся, но встал на место. Комаров нашёл рычаг запорного механизма и повернул. Стальные штыри вошли в пазы.

Секундой позже что-то ударило в дверь снаружи. Удар, ещё один, третий. Дверь вздрагивала, но держала. Потом, щёлканье. Много. Десятки источников, прямо за сталью, сантиметрах в пяти от них. Звук складывался в ритм, неровный, хаотичный, и Андрей подумал, что это похоже на дождь по железной крыше, только каждая капля увесистая, как камень. А потом всё стихло.

Комаров выдохнул. Посмотрел на своих. Рябов перезаряжал КС-23, загоняя в трубчатый магазин картечные патроны из подсумка. Козлов делал то же самое. Ефимов, привалившись к стене, проверял бинт на левой руке. Чернов стоял у двери, слушая. Девяткин сидел на полу, обхватив портфель, и тихо, мелко трясся.

Несколько секунд никто не говорил. Каждый переживал по-своему. Рябов, перезаряжая ружьё, выполнял привычные движения, и Комаров видел, как тренированные руки бойца делают то, что должны, пока глаза оставались стеклянными и пустыми, устремлёнными куда-то сквозь стену. Козлов стоял, широко расставив ноги, и дышал через рот, шумно, тяжело, как после долгого бега. На скуле у него дёргалась жилка. Чернов, молча проверявший магазин, остановился, посмотрел на собственные пальцы, испачканные жёлтой жидкостью из твари, и с каким-то брезгливым отчаянием вытер их о штанину. Потом вытер ещё раз. И ещё.

Ефимов опустился на стул у лабораторного стола, положил перевязанную руку на колено и уставился на неё, как на чужую.

— Ну и дела, — произнёс он негромко, ни к кому не обращаясь.

Капитан стоял у двери, прислушиваясь. За сталью было тихо. Он заставил себя отойти, проверить обстановку в помещении, пересчитать людей, оценить боеприпасы. Действие гнало мысли, не давало им оформиться в то, от чего можно потерять контроль. Он знал эту технику, не из учебников, а из Кабула, где ты либо делаешь, либо лежишь и воешь, и второе означает смерть.

— Боеприпасы, доложить, — приказал он.

— Три магазина к АКС и четырнадцать картечных, — ответил Рябов.

— Два магазина, шесть картечных, — добавил Козлов.

— Два с половиной, — сказал Чернов.

— Два полных, — тихо отозвался Ефимов.

Негусто.

Запас патронов таял с пугающей скоростью, и это осознание тяжёлым грузом легло на плечи командира. Три полных магазина для автоматов и пара десятков тяжёлых картечных патронов означали, что при следующей массированной атаке им придётся перейти на пистолеты и ножи. Комаров медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы, провёл тыльной стороной ладони по влажному от пота лбу и мрачно посмотрел на свои перепачканные жёлтой слизью руки. Ситуация стремительно выходила из-под контроля, превращая плановую спасательную операцию в борьбу за выживание в условиях совершенно чуждой и враждебной среды. В воздухе запертой лаборатории висел густой запах сгоревшего пороха и той самой тошнотворной гнили, которую принесли с собой монстры. Андрей перешагнул через поваленный лабораторный стул, подошёл к забившемуся в угол учёному и навис над ним тёмной тенью.

— Что это за твари, Игорь Семёнович?

Девяткин поднял голову. Очки сидели криво, а одна дужка отогнулась.

— Не знаю. Ничего подобного в отчётах не фигурировало. Но если установка создала пространственную складку… если она соединила две точки пространства…

Он замолчал, проглотив подступивший ком.

— То она могла соединить наше пространство с чем-то ещё. С областью, где обитает… вот это.

— Другое измерение?

— Другая область пространства. Не обязательно другое измерение в фантастическом смысле. Вселенная бесконечна. Где-то, на расстоянии, которое мы не способны преодолеть обычным перемещением, существуют… иные условия. Иная эволюция. Складка сократила это расстояние до нуля.

— И эти твари пролезли через складку.

— Да.

Рация. Командир группы схватил её, поднося к лицу.

— Комаров, это Гущин. У нас контакт. Четыре объекта, похожи на пауков, крупные. Лапин и Муратов ведут огонь. Мы заперлись в столовой, дверь хлипкая, долго не продержится.

— Гущин, уходи наверх. К выходу. Немедленно.

— Не можем. Они между нами и лестницей. И ещё… Гущин на секунду замолчал.

— Сидоренко утащили. Я не видел как. Он замыкал, и вдруг его не стало. Петров говорит, сверху упала тварь, схватила и утянула вверх, по стене, за секунду.

Андрей сжал рацию.

— Понял. Держитесь. Мы попробуем отключить установку. Если повезёт, складка закроется, и твари… — Сдохнут?

— Не знаю. Но хотя бы перестанут прибывать новые. Возможно.

— Давай быстрее, командир.

Комаров повернулся к Девяткину.

— Где отсюда зал «А»?

Девяткин поднялся, подошёл к столу, на котором среди приборов лежала стопка папок. Он раскрыл верхнюю, просмотрел, отбросил, открыл следующую. Руки его дрожали, и страницы шуршали, путаясь. Потом он достал из своего портфеля карту, разворачивая её.

— Вот. Схема третьего уровня. Зал «А» прямо под нами, ещё уровнем ниже. Вход через техническую галерею.

Он ткнул пальцем в чертёж.

— Здесь должен быть служебный спуск. Лестница-стремянка, через люк в полу.

Комаров обвёл взглядом помещение. В дальнем углу, за стойкой с аппаратурой, обнаружился люк, квадратный, полметра на полметра, с утопленной рукояткой.

— Рябов, Козлов, идёте первыми. Потом я и Девяткин. Чернов, Ефимов, замыкаете.

Рябов подошёл к люку, потянул рукоятку. Крышка открылась. Снизу потянуло теплом. Нет, не теплом обогревателя, а теплом чего-то живого, влажным, тяжёлым, как дыхание. И запах стал сильнее. Сладковатая гниль с металлическим привкусом.

Рябов опустился на колени у открытого квадратного провала и направил луч своего мощного фонаря прямо в бездну. Узкая металлическая лестница уходила в глубокий технологический колодец, ступени которого покрывал толстый слой рыжей ржавчины и подозрительной мокрой слизи. Глубина спуска составляла не больше пяти метров, но пространство внизу казалось искажённым и зыбким, словно воздух там дрожал от невыносимого жара. Луч света выхватил кусок ровного бетонного пола, переплетение толстых кабельных трасс вдоль стен и край массивного стального кожуха неизвестного агрегата. Оттуда снизу доносился мерный низкочастотный гул, заставляющий вибрировать подошвы ботинок, и периодически вспыхивали тусклые красные отсветы аварийных ламп. Запах гнили стал здесь настолько плотным, что его можно было резать ножом. Боец перекинул ремень дробовика через голову, крепко перехватил оружие одной рукой, нащупал ногой первую скользкую ступеньку и молча начал спускаться во мрак, растворяясь в душном дыхании подземной аномалии. Козлов следом.

Комаров ждал. Снизу донёсся голос Рябова:

— Чисто. Галерея. Узкая, метра полтора. Длинная. В конце, кажется, свет.

— Девяткин, полезайте.

Технарь подошёл к люку, посмотрел вниз, сглотнул. Портфель он оставил на столе, и руки его, освободившись, не знали, куда деться. Он полез, неуклюже. Ботинки скользили по перекладинам, но Рябов внизу поймал его за ноги и поставил на пол.

Комаров спустился за ним. Потом Чернов, потом Ефимов. Ефимов шёл последним, задвигая крышку люка над головой.

Техническая галерея напоминала кишку. Узкая, низкая, трубы и кабели по стенам, под ногами решётчатый настил. Шли гуськом. Рябов впереди, фонарь и ствол КС-23 направлены вперёд.

Галерея тянулась и тянулась. По плану, двадцать метров. По ощущениям, по счёту шагов, они прошли уже сорок. Пространственная деформация добралась и сюда. Стены чуть раздвинулись, потолок чуть приподнялся, но пропорции искажались неравномерно. В одном месте левая стена словно вздулась, образовав нишу, наполненную темнотой. Рябов тщательно осветил её. Пусто. В другом месте потолок опустился так низко, что Чернов прошёл, только пригнувшись. Затем галерея кончилась. Открылось пространство, и на мгновение Андрей потерял ориентацию.

— Зал «А», — пробормотал подполковник.

Он ожидал увидеть помещение, пусть огромное, но помещение. Стены, потолок, оборудование. Вместо этого он увидел пустоту. Зал расширился до размеров, которые человеческий глаз воспринимал с трудом. Фонарь добивал метров на сто, и стен не находил. Потолок, если он существовал, терялся в темноте. Пол бетонный, ровный, уходящий в бесконечность. И в центре этой бесконечности, нечто.

Группа продвигалась вдоль левой стены, вернее, того, что от стены осталось. Бетонная поверхность уходила куда-то вверх и вбок, растянутая, искривлённая, как отражение в кривом зеркале. Козлов шёл первым, держа ствол КС-23 перед собой, и вдруг замер, подняв кулак.

— Стоп, — прошипел он. — Все стоп.

Впереди, метрах в двадцати, воздух выглядел неправильно. Комаров не сразу понял, что именно он видит. Пространство в том месте словно треснуло. Вертикальная полоса, высотой метра три, шириной с локоть, висела в воздухе, и сквозь неё проступало что-то иное. Не темнота, не свет, а именно что-то иное, чему не находилось слов.

— Что это? — прошептал Козлов.

Капитан медленно приблизился. С каждым шагом разрыв становился отчётливее. Края его дрожали, плавились, и в узкой щели между краями открывался вид. Чужой мир.

Андрей стоял в пяти метрах от разрыва и смотрел. Сквозь трещину в пространстве виднелась поверхность. Не бетон, не земля, не камень, а нечто, покрытое ячеистой структурой, напоминающей соты, только каждая ячейка была размером с тарелку и внутри пульсировала, мерно, влажно. Освещение по ту сторону было тусклым, красноватым, без видимого источника, словно сам воздух там светился. Вертикальные структуры, похожие на столбы или колонны, уходили вверх, и на этих столбах сидели существа. Те самые. Десятки. Сотни.

Твари облепляли столбы, как мухи на липкой ленте, перебирали конечностями, двигались вверх и вниз. Ротовые придатки непрерывно шевелились. Между столбами провисали нити, толстые, полупрозрачные, и по ним тоже двигались существа, перебегая от одной опоры к другой с лёгкостью, от которой перехватывало дыхание.

— Господи Боже, — выдохнул Рябов.

Девяткин протиснулся между бойцами и уставился на разрыв. Очки его снова сползли, но он не поправил их. Рот приоткрылся. На несколько секунд он перестал быть испуганным чиновником и стал тем, кем был по образованию, физиком. Глаза его впились в разрыв с жадностью учёного, увидевшего невозможное.

— Это она, — проговорил он хрипло. — Складка. Точка соприкосновения. Установка не просто расширила пространство, она проткнула его. Как иглой через ткань. И с той стороны…

— С той стороны их тысячи, — перебил Комаров.

Одна из тварей по ту сторону разрыва повернула головной сегмент. У неё не было глаз, по крайней мере видимых, но Андрей с абсолютной, ледяной ясностью почувствовал, что она его видит. Что она знает о щели. Что она знает о мире по эту сторону, о мягких, тёплых, полных питательных органов существах, которые стоят в пяти метрах.

Тварь двинулась к разрыву. За ней вторая. Третья.

— Назад, — скомандовал Комаров. — Все назад. Быстро.

— Подождите, — начал Девяткин. — Нужно зафиксировать, нужно понять параметры…

— Назад! — рявкнул капитан и схватил подполковника за шиворот.

В разрыве показалась конечность. Тонкая, членистая, с крюком на конце. Она вышла из щели, как рука из-за занавески, и ощупала воздух. Затем вторая. Третья. Существо протискивалось сквозь разрыв, и хитиновые сегменты его тела проходили через трещину в пространстве с тихим, влажным чавканьем, как через плёнку.

Козлов выстрелил. Картечь ударила в тварь, когда та наполовину вылезла из разрыва. Головной сегмент разлетелся, и тело повисло, застряв в щели, конвульсивно дёргаясь. Из разрыва хлынула жёлтая жидкость, густая, дымящаяся.

— Уходим! — толкнул Девяткина в спину Комаров. — К установке! Другим путём, обходим справа!

Они побежали. За спиной из разрыва выбирались новые твари, перелезая через тело убитой сородича. Щёлканье нарастало лавиной.

Рябов на бегу обернулся и дал два выстрела. Один попал, второй ушёл в пустоту. Бетонный пол впереди был скользким от слизи, и Девяткин упал, проехав на животе метра два, прежде чем Чернов поднял его рывком, почти оторвав от пола.

— Бегите! Не оглядывайтесь! — проорал Комаров, и голос его, сорвавшийся на верхней ноте, разнёсся по залу, отражаясь от невидимых стен.

Они бежали по дуге, обходя центр зала, где виднелась установка, огибая скопления тел на полу, перепрыгивая через тёмные лужи. Позади хитиновое щёлканье удалялось, твари не преследовали их направленно, рассеиваясь по залу, исследуя новое для себя пространство. Но некоторые шли следом. Андрей чувствовал это, не видя, не слыша, а каким-то животным чутьём, которое проснулось в нём за последний час и, похоже, уже не собиралось засыпать.

Они пробежали ещё метров тридцать, и Козлов снова вскинул руку.

— Вижу пульт. Впереди, левее. И ещё одна тварь, между нами и пультом. Неподвижна. Может, мёртвая.

— Может, ждёт, — ответил Комаров.

— Вон она, установка! — выкрикнул Девяткин.

Подполковник, задыхаясь, подошёл ближе и остановился, вцепившись рукой в плечо Чернова, чтобы не упасть. Бег отнял у него последние силы, лицо стало багровым, пот заливал очки, и он то и дело протирал стёкла рукавом, размазывая по ним грязь и влагу.

— Вот это… вот это грандиозно, — выдохнул он, глядя на конструкцию. — Они собрали её. Они действительно собрали её и запустили. Нечаев, безумный гений. Десять лет. Десять лет расчётов, тонны документации, споры с академиками, которые называли его шарлатаном…

Голос технаря дрожал, и Комаров не мог понять, от страха или от благоговения. Возможно, от обоих сразу.

— Девяткин, — оборвал он. — Восхищаться будете потом. Как её выключить?

Комаров видел атомные реакторы на фотографиях, видел пусковые шахты баллистических ракет вживую. Но это не походило ни на что. Конструкция, метров двух в высоту, состоящая из концентрических колец, вложенных одно в другое, как матрёшка. Кольца вращались. Медленно, плавно, каждое в своём направлении. Они не касались друг друга. Между ними светились промежутки, и свет этот не имел цвета. Не белый, не голубой, никакой. Капитан смотрел на него, и глаза отказывались передавать мозгу информацию. Свет существовал, но не поддавался описанию.

— Господи, — прошептал Девяткин. — Они запустили её на полную мощность.

Воздух вокруг установки дрожал. Не от жара, а от чего-то другого. Линии прямого зрения искажались, вертикальные конструкции казались изогнутыми, углы плавали, расстояния менялись при каждом повороте головы. Комаров сделал шаг, и пол под ногой ощущался неровным, хотя выглядел плоским.

— Там, — указал Девяткин. — Пульт управления. Левее установки. Основной рубильник, или, точнее, система контроля подачи энергии. Если отключить питание, кольца остановятся, поле рассеется.

Комаров прикинул расстояние. До установки метров пятьдесят. Пульт управления, скопление столов, экранов и стоек, просматривался в свете установки слева от колец. Метров семьдесят от их текущей позиции.

— Рябов, прикрываешь. Козлов, идёшь со мной и Девяткиным к пульту. Чернов, Ефимов, фланги.

Они двинулись. Бетон под ногами слегка пружинил, и Андрей не мог понять, от чего. От свойств материала или от того, что само пространство стало мягким, податливым. Слева, вдалеке, в темноте, мелькнуло движение. Комаров не стал стрелять, слишком далеко. Но КС-23 в руках Козлова повернулся в ту сторону.

Тридцать метров до пульта. Двадцать. Щёлканье. Сверху, со всех сторон. Как обвал.

— Они идут! — крикнул Рябов и открыл огонь.

Комаров не видел, в кого стреляет его боец, потому что из темноты со стороны установки, справа, прямо на них вылетели три твари. Они не ползли по полу, они бежали, перебирая конечностями с невероятной скоростью. Каждый шаг печатался на бетоне с чётким щелчком. Головные сегменты нацелены вперёд, ротовые придатки раскрыты.

Андрей стрелял на ходу. Первая очередь прошла мимо, вторая зацепила ближайшую тварь. Пули выбили фонтанчики мутной жидкости из хитина, но существо лишь дёрнулось и продолжило нестись. Козлов остановился, вскинул КС-23, выстрелил. Картечь накрыла тварь в упор, с пары метров, и разнесла переднюю часть головного сегмента. Тело по инерции проскользило по бетону и замерло.

Вторая тварь метнулась в сторону, обходя. Третья прыгнула. Комаров видел, как конечности её оттолкнулись от пола, и тело, килограммов тридцать хитина и мышц, взлетело по пологой дуге, целя в Девяткина. Чернов перехватил её очередью в воздухе. Пули вошли в брюшной сегмент, и тварь свернулась, как пружина, а потом рухнула на пол в метре от подполковника, конвульсивно загребая конечностями. Чернов добил её ещё одной очередью в головной сегмент.

Вторая тварь обогнула их и вышла сзади. Ефимов развернулся и стрелял, стрелял, стрелял, пока магазин не опустел. Гадина дёргалась под попаданиями, на хитине появились трещины, из которых сочилась жидкость, но она ползла вперёд. Ефимов отшвырнул пустой магазин, рванул второй из разгрузки и не успел. Существо бросилось на него. Ротовые придатки раскрылись, и Комаров услышал звук, который врежется в его память на оставшуюся жизнь. Хруст, мокрый, тяжёлый, когда хитиновые лезвия пробили бронежилет и вошли в грудную клетку.

Ефимов не закричал. Он просто выдохнул. Коротко, удивлённо. И осел, и тварь с лёгкостью потянула его по полу в темноту, обхватив конечностями, перебирая быстро, быстро.

Чернов рванулся следом, но капитан схватил его за ремень разгрузки.

— К пульту! Сейчас!

— Ефимов!

— К пульту, Чернов! Это приказ!

Они бежали. Пятнадцать метров, десять, пять. Рябов оставался позади, работая как фиксированная огневая точка. КС-23 грохотал раз за разом, и каждый выстрел сопровождался влажным ударом, попаданием или промахом. Козлов стрелял на бегу, веером, не целясь, создавая заградительный огонь.

Пульт управления. Длинный стол с панелями, стрелочными приборами, тумблерами. Большой, почти в рост человека, шкаф распределительного щита. На панелях лампочки горели красным и жёлтым, стрелки самописцев дрожали на крайних делениях.

— Где? — рявкнул Комаров.

Девяткин лихорадочно метался взглядом по панелям. Руки его плясали над тумблерами, не решаясь коснуться.

— Я не… Нечаев бы знал точно… Распределительный щит, основной рубильник, если отключить его, питание прекратится…

Руки подполковника метались от одной панели к другой. Он нажал какой-то тумблер, и на экране осциллографа вспыхнула зелёная синусоида, дрожащая, уходящая за пределы экрана. Нажал другой тумблер, и самописец рядом ожил, начав выбрасывать ленту с кривой, которая выглядела как кардиограмма сумасшедшего.

— Мощность на максимуме, — бормотал Девяткин, скорее себе, чем остальным. — Все контуры под нагрузкой. Они вывели её на предельный режим. Зачем? Зачем так далеко за расчётные параметры?

— Может, не успели остановить, — предположил Чернов, стоявший на прикрытии у края пульта. — Может, потеряли контроль.

— Может быть. Да. Может быть.

Девяткин остановился у большого металлического шкафа в правом конце пульта. Провёл пальцем по маркировке, нанесённой красной краской через трафарет.

— Распределительный щит. Основной рубильник здесь. Отключаем питание, кольца останавливаются, поле рассеивается. Просто. Чудовищно просто для того, что здесь произошло.

Комаров шагнул к распределительному щиту, рванул дверцу. Внутри ряды автоматических выключателей, толстые медные шины, маркировка от руки. На верхней панели, крупнее остальных, рубильник с красной рукояткой, под ним надпись: «Основное питание. Генераторная».

— Этот?

— Да! Должен быть этот!

Андрей ухватился за рукоятку и потянул вниз. Рубильник не шёл. Красная рукоятка, стальная, покрытая пластиковой изоляцией, сидела намертво. Он налёг всем весом. Чернов подскочил, навалился тоже. Рубильник дрогнул, сдвинулся на сантиметр, встал.

— Приварило! — ругнулся боец. — Может, от перегрузки контакты спеклись.

Рядом грохнул выстрел. Козлов, стоя у края пульта, снял тварь, которая подползла по полу с правой стороны, беззвучно, без щёлканья. КС-23 разнёс ей головной сегмент в упор. Хитиновые осколки застучали по панелям приборов.

— Рябов, как дела? — крикнул Комаров.

Ответ пришёл не сразу. А когда сержант заговорил, голос его звучал надсаженно, на выдохе.

— Их много, командир. Двенадцать, может пятнадцать. Идут по полу и по стенам. Прижимаю огнём, но патроны не бесконечные. Осталось шесть картечных.

— Держись. Минуту.

Капитан посмотрел на рубильник. Посмотрел на свой автомат. Вытащил магазин, проверил, вставил обратно. Поднял ствол и дважды выстрелил в крепление рубильника. Пули высекли искры. Одна выбила болт, вторая перебила медную шину. Из щита посыпались искры, синие, резкие, и свет ламп над пультом мигнул.

— Ещё! — крикнул Девяткин. — Вторая шина, ниже!

Комаров выстрелил ещё трижды. Пули разорвали нижнюю шину, и из щита повалил едкий дым горелой изоляции. Свет ламп погас. Остался только свет от установки.

Кольца замедлялись. Андрей видел это. Вращение становилось менее плавным, появились рывки. Безцветный свет между кольцами пульсировал, тускнел, разгорался, тускнел снова. Воздух загустел. Дыхание давалось тяжелее, словно атмосферное давление скакнуло.

— Работает, — выдохнул Девяткин. — Поле рассеивается. Пространство начнёт возвращаться к норме.

— Как быстро?

— Не знаю. Минуты, секунды, я не…

Зал дрогнул. Не землетрясение, нет, не вибрация, а нечто принципиально иное. Пространство вокруг них начало сжиматься. Стены, невидимые до этого в темноте, вдруг проступили по краям зала. Потолок опустился. Далёкие очертания стали ближе.

Рябов закричал.

— Стены двигаются! Стены идут!

— Отходи к нам! Быстро!

Комаров видел, как его боец бежит к пульту, тяжело, с КС-23 наперевес. За ним, по полу и стенам, которые надвигались, как сходящиеся ладони, ползли твари. Их собралось много. Пятнадцать, двадцать. Хитиновые тела мелькали в угасающем свете установки.

Кольца остановились. Свет между ними погас. И в ту же секунду пространство начало схлопываться.

Комаров ощутил это всем телом. Не движение воздуха, а движение самого пространства. Расстояния сокращались. Стена, которая секунду назад просматривалась в ста метрах, прыгнула на пятьдесят. На тридцать. На двадцать.

— Ложись! — заорал Андрей и рухнул на пол, увлекая Девяткина за собой.

Пространство схлопнулось.

— Все сюда!

Звук, или его отсутствие, не поддавались описанию. Не удар, не взрыв, а мгновенное сжатие всего объёма зала до его проектных размеров. Двадцать на тридцать метров, потолок шесть метров. Лабораторный зал «А» вернулся к изначальным чертежам.

Первым, что Комаров услышал, когда тишина отступила, стал крик Рябова. Не боевой крик, а вопль боли, перешедший в хрип.

Капитан вскочил, включил фонарь. Луч нашёл Рябова.

Сержант лежал в трёх метрах от пульта. Ноги его от колен и ниже отсутствовали. Бетонный пол в том месте, вернувшийся к нормальному состоянию, сомкнулся через них. Две голени торчали из бетона, как из гипсовой формы, и бетон вокруг них выглядел нетронутым, гладким, словно ноги были замурованы при строительстве. Культи, если их можно так назвать, не кровоточили. Бетон запечатал сосуды, спрессовав ткани с такой силой, что кровь не нашла выхода.

Боец перестал кричать. Он лежал, глядя в потолок, и быстро, поверхностно дышал. Шок. Комаров повернулся. Козлов стоял, невредимый, бледный. Чернов, привалившись к пульту, держался за левое плечо. Рукав набухал красным. При схлопывании стойка с оборудованием сместилась и ударила его. Девяткин же лежал на полу, там, где Комаров его уронил, и смотрел в потолок, как Рябов, только без видимых повреждений.

По залу, тут и там, из стен, пола и потолка торчали фрагменты тварей. Конечность, торчащая из стены на уровне глаз, ещё подёргивалась. Хитиновое тело, вмурованное в пол наполовину, неподвижно. Головной сегмент, вросший в потолок, свисал ротовыми придатками вниз, жёлтая жидкость капала на бетон.

Андрей пересчитал. Сквозь стены и пол замуровало как минимум десяток тварей. Тех, что находились в расширенном пространстве и не поместились в нормальное. Пространство вернулось, а тела, занимавшие несуществующий больше объём, оказались впечатаны в конструкции. Так же, как ноги Рябова.

Комаров подбежал к сержанту. Тот дышал, но уже теряя сознание. Глаза закатывались.

— Жгуты бесполезны, — тихо произнёс Козлов, подойдя. — Нечего пережимать. Бетон держит.

— Его нужно наверх!

— Он в шоке. Без ног.

— Наверх! Козлов!

Рация ожила. Голос Гущина, сдавленный, страшный.

— Мы живы. Лапин, Муратов и я. Петров… Петров не прошёл. Стены сомкнулись. Он стоял в дверном проёме, который расширился… и когда всё вернулось… Длинная пауза.

—… проём вернулся к нормальному размеру. А Петров нет.

Комаров закрыл глаза на секунду. Две секунды. Три. Открыл.

— Гущин, выдвигайся к выходу. Мы идём наверх. Встречаемся у лестницы на первый уровень.

— Понял.

Капитан посмотрел на зал. Установка, кольца, остановившаяся, тёмная, мёртвая. Лабораторное оборудование, частично разрушенное при схлопывании, сдвинутое, смятое. Бетон пола, из которого торчали ноги его бойца и части чужеродных существ.

— Чернов, берёшь Рябова. Козлов, помогаешь. Девяткин, вставайте. Мы уходим.

Подполковник поднялся. Он не сказал ни слова, а просто молча пошёл к люку, через который они спустились. Люк оказался на месте, лестница, тоже. Размеры галереи вернулись к норме. Узкая, тесная, двадцать метров до верхнего помещения.

Чернов и Козлов несли Рябова. Сержант потерял сознание, и нижние части культей, гладко обрезанные бетоном, оставляли на полу галереи влажные следы, не крови, а тканевой жидкости, сукровицы, которая начала сочиться сквозь спрессованные ткани.

Обратный путь через лабораторию второго уровня, затем по лестнице на первый. Коридоры вернулись к проектным размерам. Стены стояли ровно, потолок на месте, два сорок. Лампы горели, те, которые питались от резервной линии. Тела сотрудников остались на своих местах, вскрытые, пустые, и теперь, в нормальном пространстве, их оказалось больше, чем Комаров видел на пути вниз. Значительно больше. Они лежали плотно, некоторые друг на друге, и запах ударил с новой силой. В расширенном пространстве он рассеивался, а в нормальном сгустился, стал осязаемым.

На площадке у лестницы их ждал Гущин. Три человека, живых. Гущин, Лапин, Муратов. Все трое, серые лица, пустые глаза. Лапин держал автомат стволом вниз, палец лежал на скобе, не на спуске. Муратов, совсем молодой, двадцать четыре, сидел на ступеньке и смотрел в стену.

Комаров увидел их издалека, в конце коридора, три силуэта в дрожащем свете ламп, и на мгновение его палец дёрнулся к спусковому крючку, потому что за последний час любой силуэт стал угрозой. Но Гущин поднял руку, и Андрей узнал его движение, характерный жест, которым тот всегда здоровался, полуприветствие, полусалют.

Когда они подошли ближе, Комаров увидел глаза своего бойца. Раньше он описал бы их как «спокойные». Монгольские скулы, узкий разрез, невозмутимость, выработанная годами. Теперь спокойствие никуда не делось, но за ним, в глубине, поселилось что-то новое. Что-то, чему Андрей не знал названия, но узнавал по собственному опыту. Это было знание. Знание о том, что мир устроен не так, как ты думал. Что за знакомым фасадом бетона и стали, за привычными законами физики и логики прячется нечто, от чего нет ни укрытия, ни защиты, ни объяснения.

— Петров? — спросил Комаров, хотя помнил доклад по рации.

Гущин покачал головой.

— В стене. Мы… видели. Когда пространство вернулось. Половина его тела в стене, половина снаружи. Я проверил пульс. Нет пульса.

Андрей кивнул.

— Наверх. Все.

Они шли по коридору первого уровня, мимо мёртвых, мимо крови на полу, мимо ламп дневного света, которые горели ровно и равнодушно. Тамбур. Первая дверь. Вторая. Свет. Серый, пасмурный, октябрьский свет, и он показался Комарову ослепительным.

Воздух ударил в лицо, холодный, влажный, настоянный на хвое и мокрой земле, и Комаров жадно вдохнул, и ещё раз, и ещё, и лёгкие его, отвыкшие от чистого воздуха за два часа подземного кошмара, заныли от наслаждения. Он стоял на пороге бункера, на бетонной ступеньке, и смотрел на небо. Низкие серые тучи, ельник, ворона, летящая над верхушками. Всё было прежним. Ничего не изменилось, и от этого «ничего» у капитана перехватило горло.

Чернов вышел следом, щурясь от дневного света, и остановился рядом. Постоял, посмотрел на небо, на деревья, на грязную лужу у крыльца. Потом сел на бетонный парапет, положил автомат рядом, снял каску и уткнулся лицом в ладони. Плечи его были неподвижны, дыхание ровным. Он просто сидел так, закрыв лицо, и Комаров не стал ему мешать. Через минуту Чернов поднял голову, надел каску обратно и встал. Лицо было прежним, закрытым, жёстким.

Автобус стоял на месте. Федотов увидел их и вылез из кабины, и лицо его вытянулось, когда он посчитал выходящих.

— Товарищ капитан… — начал водитель и замолчал, потому что вопрос был очевиден и одновременно невозможен.

Комаров прошёл мимо него, не ответив. Слов не было. Федотов посмотрел на Козлова, несущего Рябова, на окровавленные культи, и лицо мальчишки-водителя стало меловым. Он отступил, пропуская их к автобусу, и кадык его дёрнулся, и он сглотнул, и отвернулся, и снова повернулся, потому что отворачиваться было стыдно, а смотреть невозможно.

Вошли одиннадцать. Вышли семь, из них один без сознания, без ног, и ещё один, с перевязанным плечом.

Комаров дошёл до автобуса, привалился к холодному борту. Металл под пальцами, реальный, гладкий, покрытый каплями влаги. Он стоял так несколько секунд, прижавшись лбом к борту, и дышал. Просто дышал. Потом выпрямился.

— Федотов, заводи. Девяткин, мне нужна связь с Москвой. Объект «Кристалл» нужно запечатать до прибытия научной группы и группы проверки. И выставить оцепление.

Подполковник кивнул. Он стоял, без портфеля, который остался внизу, на столе в лаборатории, и руки его висели вдоль тела, пустые.

— Я свяжусь. Через Свердловское управление. Доложу лично.

— Юрию Владимировичу?

Девяткин посмотрел на него. Очки треснули, левое стекло рассекала диагональная трещина.

— Юрию Владимировичу.

Комаров посмотрел на вход в объект. Стальная дверь, приоткрытая на двадцать сантиметров. Из щели ничего не тянуло. Ни холода, ни тепла, ни запаха. Установка заглушена, складка закрыта. Тварей, оставшихся внутри, либо замуровало при схлопывании, либо убило отсутствием связи с их пространством. Теоретически. Девяткин сказал бы «теоретически».

Андрей подошёл к двери и закрыл её. Стальная створка лязгнула, встав в пазы. Он повернул наружный запор. Потом вернулся к автобусу.

Рябова уложили на заднее сиденье. Чернов, забинтованный, сидел рядом с ним, держал капельницу из аптечки.

Гущин занял место рядом с водителем. Лапин и Муратов, плечо к плечу, в середине салона. Муратов закрыл глаза, и Комаров подумал, что парень, может быть, пытается убедить себя, что ничего не видел. Может быть, ему даже удастся. На какое-то время.

Федотов завёл двигатель. ПАЗ-672 чихнул, фыркнул и зарычал. Дизельный рокот показался капитану самым приятным звуком на свете.

Автобус развернулся на бетонной площадке и двинулся по грунтовке обратно, в ельник, в туман. Бетонный столб с пустой табличкой проплыл за окном и скрылся.

Комаров уселся рядом с Девяткиным. Подполковник сидел прямо, руки на коленях, глаза за треснувшими очками смотрели в спинку переднего сиденья.

— Они добились результата, — тихо проговорил Девяткин. — Нечаев добился. Пространственная складка. Рабочая технология. Если бы не побочный эффект… — Побочный эффект, — повторил Андрей. — Сорок три человека. И трое моих.

— Да.

— Это закроют?

Девяткин помолчал.

— Нет. Результат слишком значим. Закроют этот объект, откроют другой. С учётом ошибок. С дополнительными мерами безопасности. С вооружённой охраной внутри лаборатории.

Он повернулся к Комарову.

— Возможно, с вашей группой.

Комаров посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Мужчина не отвёл глаз, хотя подбородок его дрогнул.

Оба молчали. Автобус трясся на ухабах, рессоры скрипели, двигатель ревел. За окнами плыл ельник, серый, мокрый, обычный. Кедровки перелетали с ветки на ветку. Где-то далеко протяжно просигналил поезд, и звук этот, далёкий, обыденный, ударил Комарова куда-то в грудь, в область, которую он привык считать непробиваемой.

За окном проплыл покосившийся столб ЛЭП с обвисшими проводами, тот самый, который Комаров видел по дороге сюда. Провода вели к объекту «Кристалл», к мёртвой лаборатории, к заглушённой установке, к телам в коридорах и тварям, вмурованным в бетон. Провода несли электричество, которое питало эксперимент, проткнувший пространство, как иглой, и впустивший в этот мир то, чего здесь быть не должно.

Андрей подумал о Нечаеве, которого они так и не нашли. Ни среди живых, ни среди мёртвых. Нечаев Аркадий Львович, доктор наук, член-корреспондент, руководитель проекта. Человек, который сложил пространство. Куда он делся? Вмурован в стену? Утащен тварями? Или ушёл через складку на ту сторону, в мир ячеистых структур и хитиновых существ, и стоит сейчас там, среди столбов и нитей, и смотрит на трещину, которая закрылась за его спиной?

Он откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. В мозгу по-прежнему стояла картина, бетонный пол, из которого торчат ноги Рябова, ровно обрезанные, как на чертеже, и тишина, от которой хотелось кричать. Автобус ехал к городу. Туман за окнами густел.

***

В Свердловске, в здании областного управления КГБ, Комаров написал рапорт. Шесть страниц, от руки, ровным почерком. Описал всё, тела, тварей, пространственные деформации, действия группы, потери. Четверо убитых. Ефимов, Сидоренко, Петров и Рябов, который скончался по дороге от шока и внутреннего кровотечения, не дождавшись госпиталя.

Девяткин написал свой рапорт отдельно, в закрытом кабинете, и вышел через три часа с лицом, которое было измаждённым.

Они столкнулись в коридоре. Подполковник остановился, посмотрел на Комарова снизу вверх.

— Капитан, — сказал он. — Если спросят моё мнение, я скажу, что без вас мы все остались бы там. Все до одного.

Андрей промолчал. Кивнул. Пошёл дальше по коридору, мимо портрета Андропова на стене, мимо часового у лестницы, мимо графина с водой на тумбочке. Зашёл в туалет, закрыл дверь на щеколду, встал над раковиной.

Руки дрожали. Мелко, на пределе видимости. Он разжал пальцы, сжал, разжал снова. Открыл воду. Ледяная. Подставил ладони, набрал, умылся. Вода стекала по подбородку, капала на форменный китель, на орденскую планку.

Ему тридцать четыре года. Семь боевых операций. Кабул, Панджшер, Джелалабад. Он стрелял в людей и люди стреляли в него. Он видел, как умирают товарищи, и сам убивал, и привык к этому, насколько к этому вообще можно привыкнуть. Но сегодня он впервые увидел нечто, к чему привыкнуть нельзя. Не потому что страшнее. А потому что непонятнее. Война, понятна. Люди убивают людей по причинам, которые, какими бы идиотскими они ни были, всё же поддаются объяснению. Но то, что произошло на объекте «Кристалл», не поддавалось ничему. Хитиновые существа из трещины в пространстве. Коридоры, раздувшиеся в залы. Ноги сержанта, вросшие в бетон. Это не укладывалось ни в один рапорт, ни в одну инструкцию, ни в одну картину мира, которую капитан КГБ строил тридцать четыре года.

Мужчина посмотрел на своё отражение в зеркале. Тот же Комаров. Тридцать четыре года, короткая стрижка, глубокие залысины, серые глаза. Ничего не изменилось. Снаружи.

Он выключил воду. Вытер лицо рукавом. Вышел на улицу.

Андрей стоял на крыльце управления КГБ и смотрел на женщину и ребёнка, которые проходили мимо, и на лужу, и на дождь, и на трамвай, который звенел, поворачивая. Стоял и смотрел. Долго.

Потом застегнул верхнюю пуговицу кителя и пошёл к гостинице. Завтра прилетит борт из Москвы. Начнётся другая работа. Допросы, объяснения, планирование. Начальство захочет знать подробности. Все подробности.

Дождь стучал по козырьку фуражки, ровно, монотонно, и Комаров шёл, не ускоряя шага, через город, который ничего не знал о том, что произошло под землёй в ста двадцати километрах отсюда. И никогда не узнает. Потому что так устроена эта работа.

На перекрёстке он остановился, пропуская грузовик. Водитель, молодой парень в кепке, махнул ему рукой, мол, проходи, капитан. Комаров махнул в ответ и перешёл дорогу. На тротуаре мальчишка лет десяти, в школьной форме, с портфелем, шлёпал по лужам, намеренно, с удовольствием, разбрызгивая грязную воду. Мать его, идущая следом, ругалась негромко и беззлобно.

Андрей смотрел на мальчишку и думал, что этот ребёнок будет шлёпать по лужам, ходить в школу, есть кашу на завтрак и ничего не знать. Ни о складках, ни о тварях, ни о людях, которые стоят между ним и бездной. Так и должно быть.

Он поднял воротник и пошёл дальше, в дождь, в наступающие сумерки, в город, который жил своей обычной жизнью. Огни окон зажигались один за другим, жёлтые, тёплые, и каждый из них означал человека, семью, ужин, разговор, обычный вечер обычного дня. И ни один из тех людей за окнами не подозревал, что реальность, в которой они существуют, треснула, как лёд на весенней реке, и что кто-то, ценой четырёх жизней, эту трещину заклеил.