ДНК Страсти. Код Любви. Глава 8

*Супруги Добровольские
**5 лет назад
***Виктория

От вида нашего дома просто захватывало дух. Он стоял на небольшом возвышении, откуда открывался потрясающий вид на бирюзовое море — волны лениво накатывали на золотистый песок, чуть покачивая пришвартованные у причала лодки. Вокруг росли высокие пальмы, их широкие листья шелестели на ветру, создавая причудливую игру теней на выложенной мозаичной плиткой террасе. Смолистый аромат местных цветущих кустарников смешивался с солоноватым морским бризом и едва уловимым запахом кокосового масла — кто то из соседей, похоже, уже успел начать загорать. Воздух был тёплым, но не душным, а лёгкий ветерок приносил свежесть с воды, заставляя флаги на ближайших виллах лениво развеваться. Мы нашли его случайно — листая объявления в тот вечер, когда наконец то решили: хватит работать на износ, пора взять паузу.

В прошлом году из за большой загруженности мы пропустили отпуск, и стоило определённо наверстать упущенное время. Каждый раз, глядя на мужа, я замечала следы усталости: тени под глазами, чуть более резкие морщины у висков, привычку сжимать челюсть, когда он засиживался допоздна. . Но он справился. Его проект — тот самый, над которым он корпел вечерами и выходными, — не просто взлетел. Его признали лучшим. И не только это: он уложился в срок и в бюджет, что в его отрасли почти чудо. Я подошла к окну, провела пальцами по прохладному стеклу. Вспомнила, как он рассказывал мне о финальной презентации — голос дрожал от напряжения, но в глазах уже светилась победа. Весь год он отдавал себя без остатка, и теперь наконец мог выдохнуть. Я гордилась им так сильно, что иногда, глядя на него, чувствовала, как к горлу подступает комок.

А я? Я тоже не сидела без дела. Весь год мы с Жанной трудились во благо радио: я участвовала в различных интервью и передачах, давала личные консультации, пыталась донести до слушателей, что психология — это не про диагнозы, а про понимание себя. В то время как моя милая протеже, Виктория Росс, пыталась прыгнуть выше головы и сделать из организации «Pandora» нечто большее, чем просто центр психологической и сексуальной помощи. Наверное, я совершила ошибку, когда выдвинула эту красотку на своё место в надежде, что она продолжит мой стиль работы. Она была яркой, амбициозной, умела подать себя — и поначалу мне казалось, что это именно то, чего не хватало «Pandora»: свежий взгляд, энергия, дерзость. Коллеги были против — я слышала перешёптывания, видела поджатые губы, ощущала холодок в разговорах. Но я видела в ней потенциал. Видела искру, которая могла разжечь новый огонь.

Её стиль казался одновременно моим и чем то новым: те же основы, но с дерзким акцентом, та же эмпатия, но приправленная провокацией. Но со временем я начала замечать тревожные звоночки. Тщеславие. Желание быть в центре внимания любой ценой. Она начала перетягивать на себя проекты, приписывать себе чужие заслуги, строить интриги под видом «улучшений». Но сейчас это была не моя головная боль. Я мысленно отмахнулась от этих мыслей, как от назойливой мухи. Всё осталось там, в городе, за много километров от этого места. Мы решили отдохнуть по настоящему. Сняли небольшой домик среди частных домов в уютном районе для отдыха — тихое место, где нет ни звонков, ни совещаний, ни чужих ожиданий. Только мы вдвоём.

В первый же день, едва мы успели разложить вещи и переодеться в пляжные наряды, я заметила её — в соседнем бунгало, у бассейна. Обнажённая, потрясающая женщина лежала на шезлонге, подставив тело солнцу. Её кожа отливала бриллиантовой белизной, капли воды на плечах сверкали, как россыпь бриллиантов, а роскошные платиновые волосы разметались по подушке шезлонга, отливая серебром в лучах полуденного солнца. Я взглянула на супруга — и он, конечно, не остался равнодушным. Честно говоря, даже убеждённый гей уставился бы на неё. Она была горяча, как само солнце, — в этой расслабленной позе, с книгой, забытой на животе, с бокалом охлаждённого белого вина на столике рядом.

Лёша на мгновение замер, потом неловко кашлянул и поспешно отвернулся, но я успела заметить блеск в его глазах. Я улыбнулась про себя — не с обидой, а скорее с любопытством. В конце концов, красота есть красота. Но где то внутри, в глубине души, нотки ревности начали поджигать фитиль. Я старалась задуть его быстрее, убедить себя, что это просто естественная реакция мужчины, но, кажется, только раздувала пламя сильнее. Мы поднялись на балкон нашего бунгало — оттуда открывался вид на бассейн и соседнюю территорию. Ветер играл лёгкими занавесками, шелестел листьями пальм, а где то вдалеке слышался плеск волн и смех отдыхающих. Лёша оперся на перила, разглядывая пейзаж, но я видела, как его взгляд снова и снова скользит по чувственному телу соседки — задерживается на изгибе талии, скользит вдоль линии бедра, возвращается к платиновым волосам.

 - О чём ты думаешь? — спросила я, скрестив руки на груди и облокотившись о перила рядом с ним. Мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидала, хотя внутри всё дрожало.
- Да так, — он отвёл глаза, провёл рукой по затылку. — Просто любуюсь видом. Тут действительно красиво, правда?
- Правда, — я улыбнулась, но в этой улыбке уже не было прежней лёгкости. — И вид действительно красивый. Особенно та часть, что в шезлонге.
- Вик, ну что ты… Я просто… - Он покраснел, замялся.
- Просто что? — я повернулась к нему лицом, всё ещё улыбаясь, но теперь уже с лёгкой иронией. — Давай я, как сексолог, назову три признака того, что твоё мужское естество включило в голове естественное первобытное желание «овладеть и заполучить».

Лёша замер, глядя на меня с лёгким испугом и одновременно с любопытством — будто ждал, что будет дальше.

- Первый, — начала я, загибая палец, — это непроизвольное расширение зрачков при взгляде на объект желания. Я заметила это ещё внизу, когда ты впервые её увидел.- Он открыл рот, чтобы возразить, но я подняла палец - Второй — это микропаузы в дыхании. Ты на мгновение задерживаешь дыхание, когда взгляд останавливается на особенно привлекательных деталях. И третий, — я сделала паузу, глядя ему прямо в глаза, — это неосознанное положение тела. Ты стоишь, слегка развернув корпус в её сторону, даже сейчас, когда мы говорим.
- Ты что, за мной следила? - Лёша рассмеялся — коротко, нервно.

На мгновение повисла тишина. Где то внизу Ди перевернулась на живот, вытянула руки над головой и сладко потянулась — так, что её спина выгнулась изящной дугой, а аппетитные ягодицы буквально выставили себя напоказ солнцу. Лёша невольно проследил за её движением — взгляд скользнул вниз, задержался на мгновение дольше, чем следовало бы, — и тут же, словно ошпаренный, он резко отвернулся, сжал пальцами перила балкона. Я улыбнулась про себя, но не зло — скорее с лёгкой иронией и толикой горечи. Прислонилась ягодицами к тёплым перилам балкона, слегка покачала ногой, чувствуя, как ветерок шевелит пряди волос у виска. И начала тихо напевать — почти шёпотом, но достаточно отчётливо... "Красиво ты вошла в мою грешную жизнь, красиво ты ушла из нее..."

- Вик… — начал он, и голос чуть дрогнул. — Я не хотел, чтобы ты это заметила.
- Но я заметила, — я выпрямилась, расправила плечи, посмотрела ему прямо в глаза. — И знаешь что? Это нормально. Она красивая. Ты мужчина.
- Это некрасиво с моей стороны, — он покачал головой, отвёл взгляд в сторону моря, где чайки кружили над волнами. — Нечестно по отношению к тебе. Я должен был… не смотреть так.
- Лёш, — я сделала шаг к нему, положила ладонь на его предплечье. Его кожа была тёплой, чуть влажной от жары. — Мы взрослые люди. Красота — она вокруг. Она цепляет взгляд, заставляет сердце биться чуть чаще. Это природа. Проблема не в том, что ты посмотрел. Проблема была бы, если бы ты начал врать, делать вид, что ничего не произошло.
- Просто… — он запнулся, подбирая слова. — Я вдруг испугался, что ты подумаешь, будто я… будто мне она важнее тебя. Будто я готов променять нас на… на это.
- На что — «на это»? — я чуть наклонила голову, улыбнулась уже открыто, без тени обиды. — На загорелую спину и платиновые волосы? Лёш, ты серьёзно?

Мы стали встречаться с Ди всё чаще — случайно у бассейна, за завтраком в ресторане, на прогулках вдоль пляжа. Сначала это были короткие приветствия, обмен улыбками, пару фраз о погоде и море. Потом — совместные коктейли у бара, разговоры допоздна, смех под звёздами. Я наблюдала за тем, как развивается их общение, и в моей голове постепенно созревала идея. Что, если мы снова начнём играть в «процентную ставку»? Только в более насыщенном и интересном варианте? Что, если мы попробуем исследовать границы, попробовать запретное на вкус — но у всех на виду, с полного согласия? Эта мысль сначала испугала меня — я почувствовала, как внутри всё сжалось, а сердце пропустило удар. Но потом… потом я начала рассматривать её внимательнее. Что, если это не разрушение, а новый этап? Что, если это шанс проверить нашу связь на прочность — и сделать её ещё крепче?

В тот вечер мы втроём отправились перекусить в ресторан на берегу моря. Столик у окна с видом на закат, свечи в стеклянных фонарях, запах жареных морепродуктов и свежего хлеба. Ди была в коротком сером платье — оно облегало фигуру, подчёркивая каждый изгиб, а глубокий вырез приоткрывал еле загорелую кожу. Её платиновые волосы блестели в свете ламп, а когда она смеялась, её глаза сверкали, как морская гладь на солнце. Лёша сидел между нами, и я видела, как ему трудно сосредоточиться. Он то и дело поглядывал на Ди, потом переводил взгляд на меня, словно искал какой то знак, подтверждение, что всё в порядке. Его пальцы нервно теребили салфетку, а на шее чуть заметно пульсировала жилка.

- Вы такая красивая пара, — Ди слегка наклонилась вперёд, её голос звучал мягко, обволакивающе. — Вика, тебе невероятно повезло. Я бы отдала многое, чтобы рядом со мной был такой мужчина. - Она улыбнулась, подняла бокал с белым вином, и её взгляд на мгновение встретился с Лёшиным. Он покраснел, кашлянул, сделал глоток воды.
- Ну что ты, — он попытался отшутиться. — Просто повезло, что Вика терпит мои чудачества.
- Терпит? — я приподняла бровь, улыбнулась. — Скорее, наслаждается ими. И потом, кто сказал, что это только твоя заслуга? Может, это я так хорошо его воспитала? Слышала теорию в сексологии, что хороших кобелей разбирают щенками?

Лёша поперхнулся глотком воды, закашлялся, а Ди удивлённо приподняла брови, явно заинтригованная.

- Звучит… провокационно, — осторожно заметила она.
- О, это не моя формулировка, — пояснила я и рассмеялась — легко, непринуждённо, но в глазах, наверное, уже плясали чёртики. - Так говорят, имея в виду, что «стоящих» мужчин обычно «забирают» ещё в молодости — когда они податливы, когда их ещё можно «воспитать», сформировать под себя, под свои представления об идеальном партнёре.- Я сделала паузу, отпила вина, наблюдая за реакцией. Лёша слушал, слегка наклонив голову, его глаза блестели — он уже понял, куда я клоню. Ди же внимательно следила за мной, чуть склонив голову набок, её губы тронула лёгкая улыбка. - Суть теории в том, — продолжила я, — что если мужчина до определённого возраста остаётся «на рынке», то либо он сам не хочет отношений, либо с ним что то не так: характер, привычки, образ жизни… Но это, конечно, упрощение.
- И ты в это веришь? — Лёша слегка прищурился, изучающе глядя на меня.
- Не совсем, — я покачала головой. — Я считаю, что это скорее про выбор стратегии. Кто то действительно берёт «щенка» и лепит из него то, что нужно. Кто то ищет уже сформировавшуюся личность — со своими принципами, опытом, убеждениями. И это тоже может быть прекрасно.
- То есть ты считаешь, что вы с Лёшей — пример второго варианта? Что он уже был «сформирован», а ты просто… дополнила? - Ди задумчиво покрутила ножку бокала в пальцах.
- Нет, — я улыбнулась, и мой взгляд на мгновение задержался на супруге. — Мы с ним — пример того, как два уже сложившихся человека нашли друг друга. Но я взяла его достаточно рано, чтобы успеть вложить в него кое что важное. Например, — я подмигнула мужу, — умение слушать, понимать, уважать границы. И, конечно, — я понизила голос до заговорщицкого шёпота, — искусство доставлять удовольствие.
- Вик, ты невозможная, — пробормотал он.
- Зато честная, — я подняла бокал. — И знаешь, в чём самая забавная часть этой теории? В том, что она работает в обе стороны. Женщин тоже «разбирают щенками». Но мы с тобой, Ди, явно не из тех, кого можно просто взять и «воспитать».

Я поймала взгляд Лёши — в нём читалось что то новое: смесь восхищения, смущения и… азарта. Он был похож на кота, проглотившего канарейку. Точнее, двух канареек. Как сексолог, я невольно начала анализировать его реакцию — профессионально, отстранённо, но с лёгким трепетом в груди. Его зрачки чуть расширились, когда Ди случайно задела его руку, передавая соль. Дыхание на мгновение сбилось, когда она наклонилась к нему, показывая что то в меню, и её платиновые волосы скользнули по его плечу. Он слегка покраснел, но не отстранился — наоборот, чуть подался вперёд, будто неосознанно ища продолжения контакта. Я наблюдала за этими микросигналами с почти научным интересом. Вот он сглатывает — едва заметное движение кадыка. Вот его пальцы чуть сжимаются на ножке бокала, а потом расслабляются. Вот он бросает короткий взгляд на меня — проверяет реакцию, ищет границы дозволенного. Ди действовала изящно, почти неуловимо: то «случайно» коснётся его локтя, то улыбнётся чуть дольше, чем нужно, то посмотрит так, что любой мужчина почувствовал бы себя особенным. Она играла — легко, непринуждённо, с той грацией, которая даётся либо от природы, либо после долгих лет практики.

- Ой, прости, — она «нечаянно» задела его колено под столом и тут же улыбнулась с наигранным смущением. — Какой же тут узкий проход…
- Ничего страшного, всё в порядке. - он замер на мгновение, потом нервно рассмеялся.

Его нога чуть отодвинулась, но не слишком далеко — как будто он не хотел полностью прерывать контакт. Я заметила, как он слегка расправил плечи, чуть приподнял подбородок — классический сигнал мужской демонстрации. Он невольно старался выглядеть более внушительно, более привлекательно. «Интересно», — подумала я, делая глоток вина и скрывая улыбку за бокалом. Его вегетативная система выдавала его с головой: чуть участившееся дыхание, лёгкий румянец на скулах, блеск в глазах. Он был возбуждён — не только сексуально, но и эмоционально, азартно. Это была игра, вызов, возможность почувствовать себя желанным сразу двумя женщинами — и он наслаждался этим ощущением, хотя и пытался это скрыть.

 - Лёш, — я мягко вмешалась, и он тут же перевёл на меня взгляд — быстрый, ищущий. — Ты так и не попробовал этот соус. Попробуй, он просто волшебный.

Я взяла ложку, зачерпнула немного пряного красного соуса и протянула ему. Наши пальцы на мгновение соприкоснулись — лёгкое, почти незаметное прикосновение, но я почувствовала, как он вздрогнул.

- Да, точно, — он взял ложку, попробовал. — Ммм, действительно вкусно.

Его взгляд задержался на мне чуть дольше, чем обычно. В нём читалось что то новое — благодарность за то, что я не устроила сцену, за то, что играю по тем же правилам, что и он. За то, что даю ему возможность чувствовать себя свободным — но при этом остаюсь рядом. Ди наблюдала за этой маленькой сценой с лёгкой улыбкой. В её глазах мелькнуло понимание — она тоже всё заметила, оценила динамику. А потом она медленно, почти лениво, провела ладонью по бедру моего супруга — не резко, не вызывающе, а так, будто это было совершенно естественным жестом. Её пальцы скользнули вверх на мгновение, затем опустились обратно, и она самодовольно улыбнулась, переводя взгляд на меня.

- Знаешь, дорогая, — её голос звучал мягко, почти мурлычуще, — ты действительно потрясающая супруга. Так спокойно реагировать на всё это… Не каждая женщина смогла бы.

Я почувствовала, как внутри всё на мгновение сжалось — не от ревности, а от чёткого осознания: Ди не просто флиртует. Она проверяет меня. Проверяет границы, смотрит, насколько далеко я готова зайти, насколько крепка наша с любимым связь. «Она хочет спровоцировать реакцию, — пронеслось у меня в голове. — Хочет увидеть, начну ли я ревновать, злиться, пытаться его оградить. Хочет понять, есть ли у неё шанс». Лёша замер. Его нога чуть дёрнулась под рукой Ди, но он не отстранился — скорее, застыл в нерешительности. Я заметила, как его пальцы слегка сжались на краю стола, а дыхание стало чуть более частым. Он ждал моей реакции. Я сделала глоток вина — медленно, демонстративно спокойно. Внутри бушевали эмоции, но внешне я оставалась невозмутимой.

- Спасибо, Ди, — я улыбнулась ей в ответ, так же мягко, но с намёком на сталь в голосе. — Я действительно считаю, что доверие — это основа любых отношений. И если мой супруг чувствует себя комфортно в такой ситуации — значит, всё в порядке.
- То есть ты… не против? — уточнила она, чуть наклоняясь вперёд.
- Против чего? — я слегка наклонила голову, глядя ей прямо в глаза. — Против того, что ты находишь моего мужа привлекательным? Так это очевидно. Он привлекательный мужчина. Против того, что ты пытаешься меня спровоцировать? — я выдержала паузу, и моя улыбка стала чуть более острой. — Это тоже нормально. Мы все здесь взрослые люди.

Ди на мгновение растерялась — её уверенность чуть пошатнулась. Но она быстро взяла себя в руки.

- Ты действительно другая, — сказала она, и в её голосе прозвучало что то вроде уважения. — Большинство женщин на твоём месте уже бы начали метать молнии.
- Зачем? — я пожала плечами. — Ревность — это не про силу, а про слабость. А я не хочу быть слабой. Я хочу быть уверенной. В себе, в нём, в нас.

Он накрыл мою руку своей, слегка сжал пальцы. В его взгляде читалась благодарность — и что то ещё, более глубокое.

- Кстати, — я снова повернулась к Ди, — раз уж мы заговорили о доверии… Ты когда нибудь пробовала играть по правилам? Не просто флиртовать, а договариваться заранее? Устанавливать границы, обсуждать желания?
- Играть… по правилам? — переспросила она. Её глаза расширились — она явно не ожидала такого поворота.
- Именно, — я улыбнулась. — Безопасность — главный принцип. Никаких неожиданностей, никаких манипуляций. Только честность и согласие.

Алексей не выдержал накала женских страстей — резко отодвинул стул, встал и, пробормотав что то про «схожу освежусь», направился к выходу из ресторана. Его спина выглядела напряжённой, шаги — чуть более широкими, чем обычно. Он явно пытался скрыть волнение за показной решительностью. Я проводила его взглядом, чувствуя, как в груди что то ёкнуло — не от обиды, а от понимания: он оказался зажатым между двумя женщинами, и это давило на него. В его уходе не было предательства — только попытка перевести дух, отойти от линии огня. Ди проводила его взглядом — долгим, оценивающим, — а потом повернулась ко мне. Её улыбка стала ещё шире, почти торжествующей. В этот момент, глядя на неё, я мысленно отметила: в её поведении читались черты хищницы. Как сексолог, я знала: такие женщины действуют инстинктивно, по схеме «завладеть — подчинить — получить желаемое». В моих глазах Ди была гиеной — не львицей, не волчицей, а именно гиеной: не охотится в одиночку, а следует за чужой добычей, ждёт момента, когда можно будет вцепиться в лакомый кусок. Она откинулась на спинку стула, скрестила ноги, поправила прядь платиновых волос. Движения были отточенными, рассчитанными на эффект.

Я отпила глоток вина — медленно, демонстративно спокойно, — и тоже откинулась на спинку стула. Положила ногу на ногу, чуть покачала ступнёй в босоножке на высоком каблуке. Мы замерли на мгновение, глядя друг на друга, словно два игрока перед началом партии. Ди первой нарушила паузу. Она сделала глоток из своего бокала, поставила его на стол с лёгким стуком и, самодовольно улыбнувшись, спросила...

- Чего ты добиваешься, Виктория Добровольская?
- Ты хочешь переспать с моим супругом, — сказала я прямо, без обиняков. — Так почему бы нам не договориться на берегу?
- Договариваться? — переспросила она, приподняв бровь. — О чём?
- О правилах, — я слегка наклонилась вперёд, не отрывая от неё взгляда. — О границах. О том, что допустимо, а что — нет. О том, как сделать так, чтобы никто не пострадал, но все получили удовольствие.
- То есть ты… предлагаешь… — она запнулась, подбирая слова, — какой то договор?
- Именно, — я кивнула. — Не тайные встречи за спиной, не манипуляции, не игры в кошки мышки. А честный разговор. Чёткие правила. Полное согласие всех сторон.
- И что ты хочешь получить взамен? — наконец спросила она.
- Ничего, — я пожала плечами. — Вернее, то же, что и ты: честность. Прозрачность. Возможность исследовать без страха разрушить то, что дорого. Я не собираюсь делить с тобой Лёшу, как кусок пирога. Но я готова рассмотреть вариант, при котором мы все трое получим что то новое, не потеряв старого.
- Звучит… необычно, — призналась она. — Большинство женщин на твоём месте уже бы устроили скандал.
- Потому что большинство женщин боятся, — я улыбнулась, но улыбка вышла чуть грустной. — Боятся потерять контроль, боятся быть уязвимыми. А я не боюсь. Я доверяю своему мужу. И себе. И даже тебе — в рамках правил.

Ди отпила ещё глоток вина — медленно, нарочито плавно, словно растягивала момент, смаковала его, как и напиток. Бокал замер на полпути к столу, капли рубиновой жидкости сверкнули на краю. Она поставила его с тихим стуком, вытерла уголок рта салфеткой — аккуратно, едва заметным движением, — и посмотрела мне прямо в глаза. В её взгляде читались вызов, любопытство и что то ещё: будто она до конца не верила, что я говорю всерьёз.

- То есть ты на полном серьёзе готова мне одолжить на ночь своего мужа? — произнесла она, чуть растягивая слова. Её голос звучал почти насмешливо, но в нём проскальзывала нотка напряжения — будто она сама испугалась того, что только что сказала.
- «Одолжить» — не совсем верное слово, — ответила я ровно, выдерживая её взгляд. — он не вещь, чтобы его одалживать, и не предмет, который можно взять напрокат. Речь идёт не об «одолжении», а о договорённости. О взаимном согласии.
- Тогда как это называется? — уточнила она, чуть наклонившись вперёд. — Объясни.
- Это называется «открытые отношения с чёткими границами», — сказала я. — Мы с Лёшей давно обсуждали возможность чего то подобного — не как разрушение брака, а как расширение границ. Эксперимент, если угодно. Но только при полном доверии и согласии всех сторон.
- И ты уверена, что он на это пойдёт? — спросила она, чуть понизив голос. — Что он захочет… разделить ночь со мной?
- Я не могу говорить за него, — я пожала плечами. — Но я знаю своего мужа. Он любопытен, открыт новому опыту, и он доверяет мне. Если я предложу это как игру с правилами, он, скорее всего, согласится. Но только если сам этого захочет. Никакого давления. Никакого принуждения.
- А если он влюбится в меня? — вдруг спросила она, и в её голосе прозвучала нотка тревоги. — Если решит, что я лучше?

Я рассмеялась — легко, искренне, без тени обиды. Где то вдалеке послышались шаги. Мы одновременно повернулись — Лёша возвращался. Он остановился в дверях, посмотрел на нас, слегка нахмурился, будто не понимая, что произошло в его отсутствие. Его рубашка была слегка помята — видимо, он стоял на террасе, где дул сильный ветер. Я улыбнулась ему — широко, открыто, так, как умела только я.

- Всё в порядке? — осторожно спросил он.
- Более чем, — ответила я.

В ту ночь в постели он трахал меня как дикий — яростно, страстно, с какой то первобытной силой, явно возбуждённый всем, что произошло днём, нами обеими. Я отчётливо помню первый момент — когда он вошёл в комнату. Он закрыл дверь чуть громче, чем нужно, и замер на мгновение, глядя на меня. В его глазах горел тот самый огонь: смесь азарта, желания и какой то почти отчаянной похоти. Он не стал говорить ни слова — просто шагнул ко мне, схватил за плечи и притянул к себе так резко, что я едва успела выдохнуть. Его губы впились в мои — не нежно, не ласково, а требовательно, почти грубо. Я почувствовала вкус вина и соли — он явно выпил пару бокалов, пытаясь собраться с мыслями после разговора с Ди.

- Моя любовь… — выдохнул он мне в губы, на мгновение отстранившись. Его голос звучал хрипло, прерывисто. — Ты даже не представляешь, что со мной творят эти мысли…

 Помню ощущение его рук — они были везде: сжимали мои бёдра с такой силой, что пальцы почти впивались в кожу, скользили вдоль позвоночника, выписывая неровные круги, зарывались в волосы, слегка оттягивая их, заставляя меня выгибаться ещё сильнее. Его прикосновения были жадными, собственническими, почти грубыми — но именно это распаляло меня ещё больше. Его дыхание обжигало кожу, когда он целовал мою шею, ключицы, плечи — не нежно, а с какой то звериной жадностью, оставляя на теле горячие влажные следы. Я чувствовала, как его зубы слегка прикусывают кожу — не до боли, но достаточно, чтобы по спине пробежала волна мурашек, а внутри всё сжалось от предвкушения. Каждое прикосновение отзывалось внутри меня вспышками удовольствия, заставляло выгибаться навстречу, просить ещё, ещё, ещё…

- Любовь моя… — простонала я притягивая его ближе к себе. — Не останавливайся…

Он усмехнулся — низко, гортанно, — и на мгновение замер, глядя мне в глаза. В темноте его зрачки казались огромными, почти чёрными, заполняющими всю радужку. В них горел тот самый огонь — необузданный, первобытный, тот, который я так хорошо знала и так любила.

- Не собираюсь, — прошептал он, и его голос звучал хрипло. — Ни за что

И потом всё слилось в один поток ощущений — хаотичный, неудержимый, опьяняющий. Ритм его движений стал жёстче, быстрее, почти агрессивным, сбитое дыхание смешивалось с моими стонами, а скрип кровати вторил нашему безумному танцу. Я слышала, как он шепчет моё имя — снова и снова, как будто это заклинание, как будто только оно может удержать его здесь, со мной. Запах нашего пота и страсти заполнил комнату, смешавшись с тонким ароматом лавандового масла, которое я капнула на простыни утром. Этот контраст — нежная лаванда и животная страсть — только усиливал ощущения, делал их острее, ярче. Где то на краю сознания я отметила, как сбилось дыхание, как пересохло во рту, как пульсирует каждая клетка тела, требуя большего. В какой то момент он перевернул меня, прижал к себе спиной, и я почувствовала, как его губы касаются моего уха — горячо, влажно, почти кусающе. Его дыхание опаляло кожу, а голос прозвучал низко, хрипло, с лёгкой дрожью...

- Ты моя, — выдохнул он. — Только моя.

Эти слова ударили по нервам, заставили всё внутри сжаться от восторга и какой то дикой, животной гордости. Я откинула голову ему на плечо, выгнулась сильнее, подаваясь назад, навстречу его движениям, и он ответил на этот жест ещё более сильными, резкими толчками — жёсткими, глубокими, выбивающими из груди новые стоны. Я чувствовала, как нарастает напряжение — где то внизу живота, в каждой мышце...Помню, как в кульминации он замер на мгновение — весь напрягся, стиснул мои бёдра так, что наверняка останутся следы, — а потом выдохнул протяжно, глухо, почти рыкнув, и его тело расслабилось, опустилось на меня, тяжёлое, горячее, дрожащее от пережитого.

Мы лежали так несколько минут, тяжело дыша, слушая, как успокаивается ритм наших сердец. Его пальцы лениво гладили мою спину, рисуя какие то невидимые узоры, а я чувствовала, как по коже бегут капли пота, смешиваясь с его прикосновениями. Где то за окном кричали ночные птицы, а ветер шелестел пальмовыми листьями, но всё это было где то далеко, нереально. Потом он перекатился на бок, притянул меня к себе, уткнулся носом в макушку. Его дыхание всё ещё было неровным, прерывистым, а тело — возбуждённым даже после оргазма. Он провёл ладонью вдоль моего бока, слегка сжал бедро, будто проверяя, что я всё ещё здесь, рядом.

- Любовь моя, — прошептал он, целуя уголок моих губ, чуть задевая их своими. — Ди… она первая, кто близко подошла к тебе… Она настоящая. 99 %.

Я повернулась к нему, провела пальцами по щеке, слегка царапнув щетину, и улыбнулась в темноте — тихо, уверенно.

- 99 % — это много, — прошептала я. — Но остальные 1 % — самые важные.

Мы лежали в постели, тесно прижавшись друг к другу после той безумной ночи, и разрабатывали набор правил — скрупулёзно, почти дотошно, будто составляли юридический договор. Лёша водил пальцем по моей руке, выписывая невидимые линии, а я записывала пункты в блокнот, который всегда держала на тумбочке. И вот сейчас это привело меня — к ощущению того, что то, на что я согласилась, даже к чему подталкивала, не должно было бы случиться. Я сидела на террасе нашего бунгало, машинально помешивая коктейль соломинкой, когда до меня донеслись звуки — сначала приглушённые, потом всё более отчётливые. Это были завывания и призывы к Богу, доносящиеся из бунгало Ди. Я замерла, соломинка остановилась в стакане, а сердце пропустило удар.

По нашим правилам. По нашему согласию. Но почему тогда внутри всё сжимается от боли, от какого то первобытного отчаяния? Я прислушалась — его низкий голос, прерывистый, хриплый, отвечал ей. Потом снова её вскрики, её смех, её восторженные восклицания. Он показывал такой прилив энергии, которого я никогда не видела. Не со мной. Не за все годы нашей совместной жизни. «Это нормально, — твердила я себе. — Мы договорились. Это часть игры. Ты сама это предложила». Но слова не помогали. Внутри разрасталась пустота, холодная и колючая, как осколки льда.

Не в силах больше этого выносить, я резко встала, бокал с коктейлем чуть не опрокинулся, но я успела подхватить его. Вернулась в дом и с силой закрыла дверь во внутренний дворик — щёлкнула задвижка, отрезая звуки, но не мои мысли. Это была ужасная ошибка — заходить так далеко. Я опустилась на край кровати, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. В ушах всё ещё звучали её крики, его голос, их смех. Я закрыла лицо руками, пытаясь отдышаться, прийти в себя. В какой то момент я заметила, что плачу — слёзы катились по щекам, а я даже не замечала их. Поднялась, подошла к зеркалу. Отражение показалось чужим: глаза красные, губы дрожат, волосы растрёпаны. Я провела рукой по лицу, вытерла слёзы, но они продолжали течь. «Дура, — мысленно обругала себя. — Ты же всё продумала. Ты же знала, на что идёшь». Но знание не облегчало боли. Оно только делало её острее, потому что я сама выбрала этот путь. Беспокойство продолжало нарастать в моей голове, как снежный ком: а что, если он влюбится в неё? А что, если она окажется лучше во всём? А что, если эта игра разрушит нас, несмотря на все правила?

*7 месяцев назад.

- Монако, ну сколько можно? — я произнесла это непривычно тихо, почти без силы в голосе. Устало посмотрела на него — не свысока, как обычно, а будто из последних сил. В глазах наверняка читалась та самая уязвимость, которую я годами училась прятать за маской невозмутимости.

Он стоял напротив — высокий, уверенный, с этой его полуулыбкой, от которой у многих женщин подкашивались колени. Я вдруг осознала, что сейчас, в эту секунду, он видит меня без брони. Видит настоящую — растерянную, сбитую с толку, не знающую, как реагировать. Воздух между нами загустел, стал горячим, почти осязаемым. Я почувствовала, как пересохло во рту, как участилось дыхание, хотя я изо всех сил пыталась сохранить внешнее спокойствие.

- Столько, сколько потребуется, — ответил он, и в его тоне зазвучала та самая уверенность, от которой по моей спине пробежал холодок. Он сделал шаг вперёд — медленно, нарочито неторопливо, давая мне время отступить, но я стояла как вкопанная.- Вы же знаете, Виктория, я не из тех, кто отступает. Особенно когда речь идёт о чём то… или о ком то стоящем, — его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась такая внутренняя сила, что на мгновение мне стало страшно.

Я промолчала на мгновение — слишком долго для меня, для той, что всегда находила слова мгновенно. Пальцы чуть дрогнули, и я сжала их в кулаки, пытаясь вернуть себе привычную невозмутимость. Но что то мешало. Внутри всё дрожало, будто земля под ногами вдруг стала зыбкой. «Что со мной? — пронеслось в голове. — Я же Виктория Добровольская. Психолог с именем, женщина с безупречной репутацией. Я не должна так реагировать на его слова, на его взгляд…»

- Вы забываетесь, — произнесла я, но в этот раз фраза прозвучала не как приказ, а как слабая попытка защититься. Собственный голос показался чужим, дрожащим.

Он тихо рассмеялся — низко, бархатно, с той самой интонацией, которая говорит: «Я знаю, что ты не хочешь, чтобы я останавливался».

- Забываюсь? — переспросил он, делая ещё шаг. Теперь нас разделяло всего пара шагов — расстояние, которое он мог сократить одним движением. — Или, может, наконец то вспоминаю? Вспоминаю, что ты женщина. Живая. Чувствующая. И что иногда даже самым сильным людям хочется… не управлять, а быть рядом с кем то, кто видит их настоящими.

Его слова ударили по нервам. Я почувствовала, как губы чуть приоткрылись, дыхание сбилось — я даже не заметила этого, пока не уловила, как дрогнула жилка на шее. Он всё видит. Замечает каждую деталь. «Он прав, — вдруг осознала я. — Я устала. Устала быть сильной, неуязвимой, идеальной. Устала носить эту маску, за которой уже почти не помню, какая я на самом деле».

- Монако… — начала я, но он мягко, но твёрдо перебил...
- Тише, — его голос стал ещё тише, почти шёпотом, но от этого звучал ещё весомее. Он почти касался моего плеча, и я чувствовала тепло его тела, аромат духов — тонкий, едва уловимый, но сводящий с ума. Пачули и бергамот, с лёгкой нотой чего то древесного.

В этот момент я поймала себя на мысли, что действительно хотела бы дать ему шанс. Дать ему шанс проявить себя, показать, на что он способен. Но как можно рассказать о том, что ты — человек с громким именем, с безупречной репутацией — испытываешь такое странное, болезненное влечение? Как признаться, что внутри тебя бушует ураган эмоций, который ты столько времени держала под замком? Мысленно я видела себя со стороны: Виктория Добровольская, психолог, женщина, которая учит других контролировать эмоции, стоит перед мужчиной и не может вымолвить ни слова. Контраст был настолько резким, что на мгновение захотелось рассмеяться — истерично, нервно. Но вместо этого я просто стояла, чувствуя, как сердце колотится где то в горле, как пальцы непроизвольно разжимаются, как всё моё существо тянется к нему вопреки всем правилам, которые я сама же и установила.

- Я не прошу тебя сейчас отвечать, — продолжал он, и его голос обволакивал, убаюкивал, снимал напряжение. — Не прошу ломать себя, свои правила. Просто… позволь мне быть рядом. Там, где ты позволишь. Хоть на шаг ближе, чем сейчас.

Пауза. Долгая, напряжённая. Я чувствовала, как вздымается грудь — неровно, прерывисто, будто после долгого бега. Ресницы подрагивали, и я с усилием заставила себя выпрямиться, гордо поднять голову. Внутри всё дрожало, но я должна была держаться. Должна была показать, что он не сломил мою волю.

- Вы слишком самоуверенны, — наконец произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но он всё равно чуть дрогнул на последнем слове.
- Да, — согласился он без тени смущения. Наклонился чуть ближе, так, что наши губы почти соприкасались. - Потому что знаю: ты этого стоишь. И я тоже. Мы оба стоим того, чтобы перестать играть в эти игры. Я подожду, — добавил он, и в этой фразе было всё: и обещание, и вызов, и тихая, упрямая надежда. — Сколько потребуется. Но я не уйду.

«Почему он так уверен? — пронеслось в голове. — Почему так спокоен, будто знает что то, чего не знаю я?»

- Вы невозможны, — прошептала я, и мой голос прозвучал слабее, чем хотелось бы.
- Зато я искренен, — улыбнулся он, чуть касаясь пальцами моего запястья. Лёгкое, почти невесомое прикосновение — но я вздрогнула, словно от удара током. Кожа в том месте загорелась, будто он оставил невидимый след. — И это, кажется, единственное, что имеет значение.

Он склонился к моему лицу — так близко, что я чувствовала его прерывистое дыхание на своих губах. Его глаза — тёмные, глубокие, почти гипнотизирующие — смотрели прямо на меня. Волосы чуть растрепались, прядь упала на щеку, и мне безумно захотелось заправить её за ухо. Но я держала себя в руках — пока. Губы уже почти касались моих, когда я резко оттолкнула его. Движение вышло порывистым, почти судорожным — будто я пыталась оттолкнуть не только его, но и собственные чувства, которые грозили вырваться наружу.

- Идиот! Я замужем! — прошипела я резко, яростно, с такой силой, что сама удивилась своей реакции. Слова вырвались сами собой, обжигающие, злые.

В моём голосе больше не было ни растерянности, ни слабости — только сталь, обжигающая, как порыв ледяного ветра. Но за этой сталью, за этой яростью я ощущала, как внутри бушует настоящая буря. Мысли путались, эмоции накатывали волнами: гнев, страх, желание — всё смешалось в один клубок. «Я кричу на него, — осознала я. — Кричу так, будто это поможет заглушить то, что я чувствую. Будто если я буду достаточно резка, достаточно холодна, то смогу убедить не только его, но и себя, что мне всё равно».

- Я не позволю такому, как ты, стоять между мной и моим браком! Между мной и моим супругом! - мой голос звучал выше, напряжённее, словно я пыталась убедить не только его, но и себя. Я сделала шаг вперёд — почти вторгаясь в его пространство. Глаза сверкали, щёки горели от нахлынувших эмоций. Я чувствовала, как воздух между нами накаляется до предела, будто вот вот вспыхнет искра. — Что ты, всерьёз думаешь, что можешь просто так ворваться в мою жизнь и всё перевернуть? Что ты о себе возомнил, Александр? — я почти шипела, но в этом шипении была страсть — дикая, необузданная, которую я не могла больше сдерживать.

Он не отступал. Наоборот — подался вперёд, сокращая расстояние до минимума. Наши тела почти соприкасались, я чувствовала тепло его кожи, запах одеколона, смешанный с запахом возбуждения.

- Что в тебе такого? — продолжила я, и в моём вопросе звучала не просто насмешка, а отчаянная попытка разобраться. — Ты молод, самоуверен, дерзок… Думаешь, этого достаточно? Думаешь, что несколько красивых фраз, пара томных взглядов — и я брошу всё? Брошу годы стабильности, семью, обязательства — ради чего? Ради твоей мальчишеской одержимости?

«Но ведь я уже почти готова, — призналась я себе. — Готова поддаться. Готова рискнуть. И это пугает меня больше всего». Я отталкивала его, но тут же подходила ближе, жестикулировала, не сдерживая эмоции. Руки дрожали, голос срывался, но я не могла остановиться.

- Ты не понимаешь, — добавила я тише, но не мягче, а с какой то новой, почти пугающей интенсивностью. — Это не просто брак. Это мой выбор. Мой путь. И я не стану жертвовать им ради… ради этого безумия, которое ты пытаешься разжечь во мне! Ты играешь с огнём, Александр, — произнесла я наконец, и в голосе звучала странная, почти печальная твёрдость. — И если ты не остановишься, ты обожжёшься. Я не стану той, кто разрушит свою жизнь ради твоих амбиций. Я — жена. Я — мать. И я останусь верна тому, что построила.

Пауза повисла между нами — тяжёлая, насыщенная невысказанным. Он медленно протянул руку, провёл пальцем по моей щеке. Я замерла, глаза расширились. В этот момент я поняла, что больше не могу сопротивляться. Не ему. Не себе.

- А если я не хочу останавливаться? — прошептал он, наклоняясь к моему уху. — Что тогда, Виктория? Что, если я готов рискнуть всем? Что, если ты уже не можешь отрицать, что хочешь того же?

Я резко ударила его по руке — но не отстранилась. Вместо этого моя ладонь вдруг оказалась на его щеке, а в следующий миг я почувствовала, как жгучая пощёчина срывается с пальцев. Резкий, хлесткий звук разнёсся по коридору, как удар хлыста. На мгновение повисла оглушительная тишина. Я посмотрела ему в глаза — и увидела там то, что так старательно скрывала: желание. Такое же сильное, как моё. Не раздумывая, он схватил меня за запястье — крепко, почти грубо.

- Думаешь, это остановит меня? — хрипло спросил он. — Думаешь, твоя сладкая пощёчина заставит меня отступить? - Я попыталась вырваться, но он не отпускал. Вместо этого притянул меня к себе — вплотную, так, что я почувствовала его дыхание, его силу, его желание. - Ты можешь бить меня, кричать, отталкивать — но ты не сможешь отрицать то, что между нами есть, — прошептал он мне на ухо. — Потому что это сильнее нас обоих. И ты это знаешь.

*7 месяцев спустя

Когда я проснулась, сторона постели моего любимого мужа была пуста — простыня с его стороны оставалась идеально ровной, без единой складки, без вмятины от тела. Подушка была холодной, а на наволочке не осталось ни единого следа его волос или запаха одеколона. Он так и не вернулся. Сердце пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что отдавало пульсацией в висках. Меня наполнило чувство ужаса — такого глубокого и всепоглощающего, какого я и не думала, что способна испытать. В груди образовалась ледяная пустота, будто кто то вырвал оттуда что то жизненно важное. «Неужели она была настолько хороша? — пронеслось в голове. — Неужели она настолько значительно лучше меня, и именно поэтому он остался с ней?» Мысли метались, как загнанные звери. Я вспомнила, как когда то его присутствие опьяняло меня до такой степени, что я была близка к тому, чтобы нарушить любые заповеди и правила. Вспомнила его взгляд — тёплый, внимательный, обещающий вечность. И как я сама, своими руками, подталкивала его к свободе: «Будь собой», «Не сдерживайся», «Мы должны быть честными в чувствах»… Слова, которые должны были укрепить наш союз, теперь казались роковыми.

Дрожащими пальцами я сняла обручальное кольцо. Металл казался непривычно тяжёлым, холодным. Я подержала его на ладони — маленький символ всех наших клятв, надежд, иллюзий. Сделав глубокий вдох, я направилась к выходу. Воздух в доме вдруг стал слишком густым, удушающим — мне нужно было на улицу, нужно было двигаться, иначе я бы просто рассыпалась на части. Я вышла во двор — утреннее солнце било в глаза, но я не замечала его тепла. И там, в тени раскрытого зонта, за небольшим кованым столиком, они сидели. Оба голые, прикрытые лишь лёгкими льняными простынями, небрежно наброшенными на плечи. Чашки с кофе стояли перед ними, над поверхностью поднимался тонкий пар. Ди подняла глаза и расплылась в улыбке — широкой, торжествующей, совершенно не скрывающей своего триумфа.

- Приветик, дорогая, — пропела она, растягивая слова, как ребёнок, получивший запретный десерт. — Спасибо, что одолжила мне этого очаровашку на прошлую ночь. Боже мой, что можно сказать? Если бы мой муж был бы хотя бы наполовину таким мужчиной, как он в постели, то я, возможно, приложила бы больше усилий, чтобы спасти свой брак!

Она говорила это с такой непринуждённой откровенностью, будто обсуждала погоду или последний сериал. И в довершение своих слов Ди ласково погладила моего супруга по бедру — медленно, демонстративно. Он довольно улыбнулся, откинулся на спинку стула, явно наслаждаясь ситуацией. Его взгляд скользнул по мне — не виновато, не смущённо, а с каким то ленивым удовлетворением. Мир на мгновение замер. Я почувствовала, как земля уходит из под ног, как воздух покидает лёгкие. Но вместо того чтобы разрыдаться или закричать, я выпрямилась. Позвоночник словно налился сталью.

- Рада, что ты довольна, — произнесла я ровным, почти безразличным голосом, хотя внутри всё кричало. — Надеюсь, он оправдал твои ожидания.

Они оба рассмеялись — звонко, беззаботно, будто услышали самую остроумную шутку на свете. Ди запрокинула голову, обнажая тонкую шею, её смех звучал легко и весело, как перезвон хрустальных колокольчиков. Но мой муж… Он тоже улыбнулся, но взгляд его метнулся ко мне — быстрый, настороженный, с явным беспокойством. В этом взгляде читалось что то вроде «прости, но я не знаю, как это остановить». Я почувствовала, как внутри всё сжалось, будто кто то туго затянул невидимую струну где то под рёбрами. Но внешне осталась невозмутимой. Медленно, почти механически, я растянула губы в вежливой улыбке — той самой, которую годами оттачивала на консультациях, когда нужно было скрыть истинные эмоции.

- Ты когда домой? — спросила я ровным голосом, стараясь, чтобы в нём не прозвучало ни капли того, что творилось у меня внутри.
- Вика… — начал он, но я остановила его лёгким взмахом руки.
- Просто ответь на вопрос, — повторила я, и в этот раз голос прозвучал чуть жёстче, чем хотелось бы.

Он провёл ладонью по волосам — этот жест был мне так хорошо знаком. Так он делал всегда, когда нервничал, но пытался это скрыть.

- Я допью кофе, — произнёс он, избегая смотреть мне в глаза. — Потом помогу прибраться в спальне. Соберу свои вещи и вернусь в наш домик. Обещаю.

Ди, до этого момента молча наблюдавшая за нами, снова рассмеялась. Её смех прозвучал теперь чуть резче, с какой то насмешливой ноткой. Она потянулась за своей чашкой, медленно сделала глоток, демонстративно смакуя напиток.

- Ой, какие мы серьёзные, — протянула она, покачивая ногой. — Милый, может, не стоит так спешить? У нас ещё столько всего не опробовано в этой спальне…

Я стояла и наблюдала за этой сценой, чувствуя, как внутри нарастает странная пустота. Раньше, увидев его смущение, я бы, возможно, почувствовала укол ревности или даже гордости — значит, он всё таки испытывает какие то чувства ко мне. Но сейчас это лишь усиливало ощущение нереальности происходящего. Мой муж посмотрел на меня с ещё большим беспокойством. Он открыл рот, будто хотел что то сказать, но передумал. Вместо этого молча поднял свою чашку и сделал глоток — слишком большой, слишком поспешный. Кофе обжёг губы, он слегка поморщился. Я проследила за этим жестом — за тем, как дрогнула его рука, как он непроизвольно облизнул обожжённую губу. И вдруг осознала: он боится. Не Ди. Не последствий. А меня. Боится того, что я сейчас сделаю, что скажу, как отреагирую.

- Не торопись, — сказала я, глядя прямо ему в глаза. — Закончи свой кофе. Приберись. Собери вещи. И возвращайся.

Я улыбнулась — на этот раз искренне. Не зло, не мстительно, а просто… спокойно.

*7 месяцев назад.

 Ещё секунда — и я резко разворачиваюсь. Хлопок захлопнувшейся двери эхом разлетается по коридору, отдаётся в висках глухим ударом, будто кто то обрушил молот прямо по нервам. Я вбежала в свой кабинет, задыхаясь, с колотящимся сердцем, и с силой захлопнула за собой дверь — так, что дребезгнуло стекло в раме. В тот же миг услышала глухой, мощный удар в дверь снаружи — Монако со всей яростью и отчаянием ударил в неё. Дерево вибрировало, отдавая дрожь в пол, в стены, в моё тело. Ещё удар — такой же сильный, почти звериный. Я вздрогнула, отпрянула на шаг, прижимая ладонь к груди, где бешено билось сердце. Прислоняюсь спиной к прохладной поверхности двери. Ощущаю, как сквозь тонкую ткань блузки проступает холод дерева, как он контрастирует с жаром, пылающим внутри. Медленно сползаю вниз, скользя по двери, пока не оказываюсь на полу. Ковёр под коленями кажется неожиданно мягким, почти нереальным на фоне всей этой бури.Подтягиваю колени к груди, обхватываю их руками, сжимаю так сильно, что пальцы белеют. Дыхание сбивается, становится рваным, прерывистым — я глотаю воздух короткими судорожными глотками, но его всё равно не хватает. В ушах стучит кровь, заглушая посторонние звуки, но голос Монако пробивается сквозь этот шум — низкий, хриплый, с дрожью сдерживаемого гнева...

- Я знаю, что ты меня слышишь, — звучит он, и в нём больше нет прежней игривости — только острая, почти болезненная одержимость. - Ты думаешь, я просто так отступлю? — продолжает он, и в голосе зазвучала та самая безумная решимость, от которой, я знаю, у меня внутри всё сжимается. — Думаешь, эта твоя самоуверенная ухмылочка остановит меня?

Отступаю на шаг от двери, хотя это даётся с трудом — будто невидимая нить всё ещё держит меня у неё. Снова смотрю на дверь — как будто она может мне ответить, как будто через неё я могу увидеть его: с потемневшими глазами, с напряжёнными скулами, с этой упрямой складкой между бровей. Внутри всё клокочет. Хочу распахнуть дверь, выйти к нему, закричать, ударить — или, наоборот, броситься в объятия. Но сдерживаюсь. Пока. Снаружи снова глухой удар — не такой громкий, как прежде, но от этого не менее ощутимый. Я вздрагиваю всем телом, ощущая вибрацию через дверь и пол.

- Если бы я хотел, — доносится его шёпот, тихий, но отчётливый, — я бы уже давно стёр эту твою ухмылочку. Заставил бы тебя забыть про все эти «я замужем», про все эти правила, про всю эту фальшивую стойкость. - его голос дрожит — не от слабости, а от того, что внутри слишком много всего. Слишком много желания, слишком много страсти, слишком много этой дикой, необузданной жажды, которая, кажется, вот вот разорвёт меня на части. - Ты бы скулила в моих руках, — продолжает он, и я буквально чувствую, как пересохло у него в горле от этих слов. — Не от боли, нет… От того, что наконец то перестала сопротивляться самой себе. От того, что признала: ты хочешь этого так же сильно, как и я.

На мгновение замолкает. Я тоже замираю, затаив дыхание. В груди что то рвётся наружу — то ли смех, то ли рык, то ли крик, который так и не вырвался. Но вместо этого он делает глубокий вдох — я почти слышу это через дверь — и говорит тише, почти нежно.

- Но я не хочу так.

 Шаг вперёд. Прижимаю ладонь к двери — так, будто могу передать через дерево всё, что бушует у меня внутри: и ярость, и страсть, и эту отчаянную, почти безумную надежду. Пальцы плотно прижаты к прохладной поверхности, я чувствую текстуру древесины, едва заметные неровности. Тишина. Тягучая, густая, как смола, она обволакивает, давит на виски, заставляет сердце биться неровно. И вдруг внутри что то ломается. Словно плотина, веками сдерживавшая дикий напор бурной реки, рухнула под давлением — с грохотом, треском, всхлипом. Всё, что я так долго прятала, подавляла, запихивала вглубь себя, вырывается наружу. Я плачу — не тихо, не сдержанно, а отчаянно, судорожно, с прерывистыми всхлипами, которые я не в силах унять. Слезы текут по щекам, капают на руки, на пол, оставляют мокрые пятна. Я плачу от того, что наконец понимаю: сама себя обманула. Так долго убеждала себя, что моя привязанность к Монако — это слабость, что нужно держаться за правила, за репутацию, за «правильное» поведение. А он… он, оказывается, был прав. Прав в своей прямоте, в своей неукротимости, в том, что не боялся показывать, чего хочет.
В голове словно складывается пазл: все его слова, взгляды, жесты — всё обретает смысл. Я вижу, как он поднимает руку — представляю это так ясно, будто смотрю через дверь. Его ладонь ложится на дерево напротив моей. Всего пара сантиметров толстого дуба разделяет нас, но кажется, будто он ощущает тепло моей кожи, мою дрожь, мою нерешительность. Я почти чувствую его энергию — горячую, живую, неукротимую.

- Я тоже не хочу так… — тихо отвечая ему я. Голос тихий, надломленный, совсем не такой, как обычно. — Но я не могу, Саш. Просто не могу. Я столько лет строила это всё… карьеру, репутацию, принципы. Всё, что у меня есть — результат работы, а не чьей то милости. Я не могу просто взять и переступить через это. Не могу бросить всё ради… — я замолкаю, и он слышит, как прерывается мое дыхание. — Ради тебя, — поправляю я едва слышно. — Ради нас…

Его ладонь всё ещё на двери. Я представляю, как Монако сжимает мои пальцы, притягивает к себе, заставляет посмотреть в глаза. Вижу это так отчётливо: его сильные руки, уверенные движения, настойчивый взгляд. Как бы он мог заставить меня передумать — силой, словами, ласками, даже ласковыми угрозами…Я вздрагиваю от этой мысли. Да, он мог бы. Он способен на это. Но нет. Так нельзя. С мной — так нельзя. Нельзя ломать, нельзя принуждать, нельзя вырывать решение, когда оно ещё не созрело. «Он прав, — проносится в голове. — Если я приму его сейчас, под давлением, из страха потерять или из за слабости — это будет не мой выбор. Это будет победа его воли, а не моего сердца».

- Ты не сможешь измениться, — наконец произношу я, и голос звучит твёрже, чем я ожидала. — Потому что тогда это будешь не ты. Ты тот, кто бросает вызов всему миру. Тот, кто идёт напролом. Но я… я не готова идти с тобой. Не готова рисковать всем, что построила.

Замолкаю, прислушиваюсь к тишине. Дыхание постепенно выравнивается, слёзы перестают течь, оставляя после себя лёгкую горечь и странное ощущение чистоты. Будто после грозы, когда воздух становится прозрачным, а небо — ясным. Прижимаю ладонь к двери ещё раз — на прощание. Не для того, чтобы передать ярость или страсть, а чтобы запомнить это ощущение: его близость, его силу, его правду. Затем медленно отступаю. Делаю шаг назад, потом ещё один. Разворачиваюсь и иду вглубь кабинета. Взгляд цепляется за мелочи: стопку книг на столе, фотографию в рамке, засохший цветок в вазе. Всё это — часть моей жизни. Той жизни, которую я создавала годами. И сейчас я отчётливо понимаю: я не откажусь от неё. Не откажусь ни ради страсти, ни ради любви, ни ради кого бы то ни было — пока не буду уверена, что это мой выбор.В ушах до сих пор звучат его слова — тяжёлые, весомые, как камни, падающие в воду и создающие круги, которые расходятся всё шире и шире, задевая самые глубокие уголки души.

- Я хочу, чтобы ты пришла ко мне сама, — его голос звучит твёрдо, без тени сомнения. Я буквально вижу, как он делает шаг вперёд — так близко, что, кажется, я чувствую тепло его тела через дверь. — Чтобы посмотрела на меня так, как смотрела сегодня — на мгновение, когда маска треснула. Чтобы сказала «да» не из слабости, а из силы. Из желания. Из той самой страсти, которую ты так старательно прячешь. - Теперь он почти шепчет, но каждое слово звучит как клятва, как удар сердца, от которого вибрирует воздух. - Ты будешь моей, — говорит твёрдо, почти торжественно. — Хочешь ты того или нет. Не потому, что я заставлю. А потому, что иначе не получится. Потому что мы уже связаны — этими взглядами, этими словами, этими молниями между нами. И ты это чувствуешь. Чувствуешь так же сильно, как я.

Я закрываю глаза, но это не помогает. Перед внутренним взором — его лицо: напряжённые скулы, потемневшие глаза, упрямая складка между бровей. Тот взгляд, которым он смотрел на меня сегодня, когда на мгновение все маски спали — чистый, обнажённый, полный такой силы и страсти, что у меня подкосились колени.

- Я подожду, — добавляет он тише, но с той же непреклонной решимостью. — Сколько потребуется. Но ты станешь моей. Это не угроза. Это обещание.

Его последние слова повисают в воздухе, как раскалённый металл, который медленно остывает, но всё ещё обжигает. Я чувствую, как по спине пробегает дрожь — не от холода, а от осознания: он не блефует. Он действительно будет ждать. День, неделю, год — сколько понадобится. И самое страшное — я понимаю, что он прав. Мы связаны. Связаны этими взглядами украдкой, этими случайными касаниями, этими напряжёнными паузами между словами. Связаны тем, что оба так долго отрицали, — той самой искрой, которая однажды вспыхнула и теперь тлеет, готовая разгореться в любой момент. Но теперь я знаю: дело не в ней. Дело во мне. В том, смогу ли я признать правду. В том, хватит ли у меня смелости сделать шаг — не от него, а к нему.

Прижимаю ладонь к груди, ощущая, как бьётся сердце — сильно, неровно, отчаянно. И впервые за долгое время позволяю себе подумать: «А что, если…?»