Органист

- Дорогие дамы и господа, сегодня мы пригласили для вас особого гостя. Это замечательный органист, известный импровизатор, человек тончайшего музыкального чувства, знаток классической и современной органной музыки. Встречайте: Винсент Ромье!

Под общие аплодисменты Винсент выходит на амвон и говорит ясным и решительным голосом:

- Добрый вечер, дорогие друзья. Сегодня я исполню для вас две церковные сонаты Вольфганга Амадея Моцарта, величайшего из композиторов. Прозвучат также великие французы – Жервез, Клерамбо, Дакен, Франсуа Куперен, Франк, Дюпре и Мессиан. Ну, и несколько импровизаций вашего покорного слуги.

Храм почти полон. Сопровождаемый громом аплодисментов, Винсент поднимается по винтовой лестнице на хоры. Он подтянут, аккуратен, точен в движениях. На органный пульт направлена камера. То, как он играет, увидят и услышат триста человек. Он уже давно не боится концертов, даже слово «бояться» прозвучало бы для него странно. Нет, он жаждет играть, он любит производить впечатление, любит быть в центре внимания. В конце концов, он добился всего сам.

Концерт начинается. Рядом с органистом застыл ассистент, молодой парень, помощник местного органиста. Он явно нервничает. Но Винсент совершенно спокоен. Он уверенно берет нужный темп и слегка кивает головой, когда нужно перевернуть очередную страницу. Он полностью отдался музыке, но не погружается в эмоции. Все продуманно, четко, красиво. Регистровки всегда были его сильной стороной. Орган большой, с тремя мануалами. Басовые трубы возвышаются прямо над пультом. За спиной органиста – «шкаф» рюкпозитива, закрывающий его от взглядов снизу. Для игры на рюкпозитиве предназначена нижняя клавиатура, с яркими, терпкими сольными регистрами, которые так любят французы.

Моцарт блистателен. Французы звучат необычайно цельно и интересно благодаря умению органиста подбирать тембры. Но вот - ноты отложены в сторону и зал замирает: сейчас прозвучит импровизация.

Это особый момент для органиста: помня то, что было заранее подготовлено, он готов идти за зовом воображения, при этом облекая импровизацию в законченную, строгую форму. Винсент слегка прикрывает глаза. Звучит тема – немного грустная, немного радостная, нежная, напоминающая народные песни или старый церковный гимн. За ней следуют вариации – в разной окраске, разном характере воссоздаются стили прошедших эпох. Вот то, что сыграл бы Бах, услышав эту тему. А вот вариация на манер Франка. Вот классический ноэль. А теперь причудливое нагромождение звуков, похожее на пьесу Мессиана. Восемь вариаций. И снова – тонкая, чуть грустная, чуть радостная тема.

Публика в восторге.

Импровизации следуют одна за другой, они различаются по эмоциональному настрою, по выбору тем. Сразу видно, что органист действительно разносторонне образован, более того – он знает, как произвести впечатление. Наконец концерт заканчивается. Винсент спускается с хоров, легкой, непринужденной походкой приближается к амвону, и некоторые гости даже встают, встречая его овацией. Кюре доволен. Он завершает концерт поздравлениями с приближающимся Рождеством, приглашает Винсента сделать вместе фото, а потом – немного расслабиться:  в ризнице приготовлен небольшой фуршет.

* * *

- Вы сегодня как никогда прекрасно играли! – Отец Жан-Пьер открыл вино и наполнил им бокалы. – Особенно эта тема – первая импровизация. Это песня, или вы ее сами сочинили?

Винсент взял предложенный ему бокал, покачал его.

- Сказать по правде, я не знаю… она просто пришла ко мне как-то раз, и я с тех пор не могу ее забыть. Играю на разные лады почти на каждом концерте. Может, где-то я ее и услышал… но сейчас сказать не могу.

- А Моцарт! Так я и представил себе нас, несчастных священников, выходящих, танцуя, из ризницы под эту музыку! Это правда, что Моцарт был масоном?

 - Говорят…

- Наш дорогой Жак, помощник органиста, справился с задачей?

- Да, вполне. Он здесь работает?

- Да, пытается брать уроки, хочет выучиться на органиста.

- Отправьте его в консерваторию.

- Ему уже поздно поступать, там учатся маленькие дети, а ему уже восемнадцать.

- И он неплохо играет?

- Старается… Впрочем…

Кюре не договорил: в ризницу быстрым шагом вошел молодой мужчина и направился прямо к Винсенту.

- Тео! – сказал Винсент. – Тебя не было на концерте? Да на тебе лица нет! Что случилось?

- Винсент, выйди на минуту, - сказал Тео. Винсент, держа бокал, вышел вместе со своим импресарио в боковой неф храма. Свет был уже потушен, из витражных окон тянуло холодом.

- Тео, что случилось? – повторил свой вопрос Винсент.

- Винсент, ты знаешь про Клэр.

- Да, она уже в больнице? Как прошли роды?

- Клэр умерла.

Винсент застыл, словно пытаясь усвоить эту мысль. Потом его пальцы разжались, и бокал скользнул вниз. Винсент не обратил на это внимания.

- Я должен быть там.

- Винсент…

- Я должен туда поехать.

- Винсент, ты же знаешь мою мать. Она все сделает сама.

- Ну разумеется. Я для нее всегда был никто.

- Послушай…

- Впрочем, сейчас уже без разницы. Теперь она может не опасаться, что я стану ее зятем.

Тео молчал, ожидая, когда Винсент выговорится.

- Винсент, если ты сейчас свободен, я могу тебя довезти до своей квартиры, переночуешь у меня и поедем на похороны.

Тот кивнул.

- Я попрощаюсь с настоятелем.

Он сделал два шага к двери ризницы, неожиданно замер и, повернувшись, почти шепотом спросил:

- А ребенок?

- Его забрала моя мать.

- Мальчик?

- Да.

Винсент, ничего не говоря, открыл дверь и скрылся за ней.

Тео пошел заводить машину.



***

Трава на кладбище была еще зеленая, мокрая, местами покрытая подтаявшим снегом. Около могилы собралось около пятнадцати человек, включая священника, который зябко поводил плечами под фиолетовым орнатом. Шел то ли дождь, то ли снег, некоторые из присутствующих открыли зонты. Винсент и Тео стояли отдельно, Тео держал над ними зонт. По другую сторону могилы стояла высокая женщина в черном пальто и кружевной черной вуали – Валери, мать Тео и Клэр. Она была сосредоточенна, неподвижна и ни с кем не разговаривала.

Наконец появился траурный кортеж с гробом, который несли четверо мужчин. Тео и Винсент отошли немного в сторону, позволяя им пройти. Священник начал молитву. Винсенту казалось, что все это происходит не с ним. Это была первая серьезная потеря в его жизни – он не знал своих родителей, вырос в доме садовника в богатом поместье. Когда он прислуживал на мессах в часовне барона К., его заметил старичок-органист и стал учить музыке. Винсент делал успехи, и на это обратили внимание хозяева усадьбы. Они-то и оплатили его обучение в консерватории, где он подружился с Тео, а потом познакомился с его младшей сестрой Клэр. Когда Клэр было двадцать один, а ему тридцать два, они стали встречаться, а потом жить вместе, несмотря на все протесты Валери. Теперь, думал он, Валери может успокоиться, он больше не будет иметь к ней никакого отношения. Она забрала его ребенка. Что ж. Может быть, это лучше. В любом случае, она его не отдаст, требовать, просить, умолять не имеет смысла. Нет смысла даже пытаться. Тратить нервы. Любая, самая короткая встреча с Валери лишала его покоя дня на три. Видимо, он производил такое же впечатление на нее, потому что при виде его она сжимала губы, ее глаза темнели и весь ее вид выражал нескрываемое презрение. Почему? Винсент не понимал. Он хороший органист, человек, сделавший себе имя, он молод, красив, обаятелен, Клэр его любила… Да, он не умел заботиться о ком-либо по-семейному, но откуда такая ненависть к нему у матери Клэр, он не знал. Выскочка? Ничтожество? Эти слова беспокоили его, и он отгонял всякую мысль о том, почему же Валери его не выносила. Что ж, продолжал думать он, глядя на похороны своей невесты, теперь Валери наконец-то успокоится и забудет про него, а он позабудет про Валери.

Пошел дождь. В могилу посыпались комья глинистой почвы, над ней вырос небольшой холмик. Пришедшие стали расходиться группами по два-три  человека. Валери стояла возле могилы, все так же неподвижно. Да, неожиданно подумал Винсент, вот так хоронить свою дочь – не пожелаешь никакой матери. И ему стало горько от того, что он в каком-то смысле стал причиной этой смерти. Не непосредственной, но близкой. Когда вместо радости приходит траур, сложно поверить в красоту и доброту жизни. Жизнь кажется несправедливой, она как будто смеется над нами. Что нам остается? Органисту остается играть.

Тео отдал зонт Винсенту и под дождем прошел к матери. Теперь они стояли у могилы вместе, и Валери наконец-то сдалась. Она упала в объятия взрослого сына и зарыдала.

Винсент повернулся и побрел к машине.

***

Шли годы. Винсент упрочил свою славу импровизатора и исполнителя, участвовал во множестве концертов и конкурсов, в том числе и как член жюри. Он жил один, в небольшой квартире, где в одной из комнат, в которой стены, пол и потолок были покрыты слоем звукоизоляции, стоял его учебный электронный орган, купленный после пятого концертного года на заработанные деньги. Стоил он, конечно, немало, но Винсент был достаточно обеспечен и через несколько лет приобрел также машину, на которой выезжал на гастроли по Франции. Тео продолжал помогать ему с организацией концертов, они часто виделись, но в их отношения закралась какая-то недосказанность – они никогда не говорили ни о Клэр, ни о Валери, ни о ребенке. Винсент ничего не знал. Он, впрочем, и не старался узнать. Он смирился с ситуацией – или позволил пустить ее на самотек. Валери не требовала от него денег и вообще не подавала никаких признаков того, что заинтересована в общении с ним. Он словно забыл и про нее, и про сына. Но где-то в глубине души он чувствовал, что у этой истории есть продолжение.

Однажды Тео отпросился у него на месяц и уехал к матери. Было лето, концертов проводилось не очень много, и Винсент отдыхал. Он понемногу занимался, гулял, заходил в кафе или бары, где заказывал себе столик в темном уголке, брал кофе или вино и разглядывал посетителей, оставаясь незамеченным. Потом оставлял чаевые, шел домой, читал газету или какую-нибудь книгу. В один из таких вечеров, как раз когда он собирался пойти прогуляться на набережную, в дверь позвонили. Это был Тео.

- Тео! – сказал Винсент. – Какими судьбами? Я не ждал, что ты вернешься так быстро.

- Да, получилось недолго, - сказал его друг. – Я зайду?

- Конечно! Весной поклонница подарила мне хорошее вино.

- Не надо вина, Винс, - сказал Тео.

Винсент насторожился, но сделал вид, что не заметил странного ощущения, которое произвели эти слова.

 - Кофе?

- Хорошо, давай кофе.

Тео оставил сумку у двери и прошел в кухню. Винсент суетился у плиты, заваривая кофе. Наконец он повернулся к Тео, который присел на стул и, казалось, что-то хотел сказать.

- Винсент, - сказал Тео. – У меня есть для тебя новости.

Винсент внутренне замер, чувствуя, что это могут быть за новости, но не подал вида. Он следил за кофе.

- Моя мать умерла, - сказал Тео.

Винсент повернулся, устремил на него взгляд и ничего не говорил.

- У нее был рак. Она быстро сгорела… за несколько месяцев.

Винсент продолжал молчать, глядя на Тео.

- Похороны были на прошлой неделе. Я все организовывал.

Он замолчал, но видно было, что он хочет сказать что-то еще.

- Твой сын, Винс. Мама успела отдать его в пансион, незадолго до смерти, когда поняла, что скоро ее не будет. Она не хотела, чтобы ты знал об этом, чтобы ты вообще имел хоть какую-то информацию о нем. Но я чувствую, что теперь не могу не сказать тебе. Ведь ты его отец…

Тео замолчал. Винсент стоял у плиты и тоже молчал. Наконец он словно очнулся и спросил немного хрипло:

- Как его зовут?

- Фабьен. Фабьен Конрад.

Винсент сел на стул напротив Тео. В его душе боролись два противоположных побуждения: говорить, обрушить на Тео поток слов, который словно открылся у него где-то внутри, причем он не знал, что это будут за слова и не понимал своих чувств, - или молчать, пережить все спокойно, стоически, выдержать, не поддаться чувствам. Он выбрал второе. Видно было, что это непросто, но он понимал, что своей жизнью надо управлять. Он не может стать просто каким-то нытиком, слабаком, который не знает, что делать, который вообще не знает жизни. Ведь друзей у него не было, не было и близкого общения, только так, иногда на концертах он знакомился с какими-то людьми, с которыми мог пойти в ресторан или на чашечку кофе – но это же работа! Нужно держать себя в руках. И он взял себя в руки.

- Тео, мне очень жаль, - сказал он.

У Тео в глазах зажглась какая-то надежда и тут же потухла.

- Несмотря на то, что твоя мать так ко мне относилась, мне очень жаль, что она ушла.  Я уверен, что с Фабьеном все будет в лучше виде – я верю, что Валери сумела выбрать хорошее заведение для своего внука. Где это, кстати?

- Недалеко от Лиона, школа Святой Гертруды.

- Туда можно поехать?

- Думаю, что туда нужно поехать, - сказал Тео с напором.

- У меня сейчас как раз нет работы. Я съезжу.

- Ты... поедешь?

- Ну да, я же отец.

Тео промолчал, но в его глазах читалось сомнение.

- Почему ты сомневаешься?

 - Ты… способен это вынести?

- Что – это?

- Эту встречу.

 - Конечно.

Винсент говорил уверенно, но сейчас он заботился о том, какое впечатление производит на друга. Он не хотел ударить в грязь лицом.

- Дай мне пожалуйста, адрес.

- Сейчас, я тебе пришлю сообщением.

- Хорошо.

Договорившись встретиться после поездки, они расстались. Тео ушел какой-то растерянный, однако и Винсент после этой встречи не мог найти себе места. Он слонялся по квартире, пытался играть, но не получилось. Побродив по комнатам, он вернулся на кухню и достал из ящика бутылку вина. Открыл, налил в рюмку. Поставил ее на стол, вино закрыл и убрал на место. Потом присел на тот стул, где сидел Тео, и выпил вино одним глотком, даже не почувствовав его вкус. Но и это его не успокоило. Он подошел к двери, подхватил легкий пиджак и вышел из дома на улицу. Быстрым шагом он пошел в парк на набережной и бродил там до заката солнца. Вернулся домой он уже за полночь, немного навеселе.

***

- Школа Святой Гертруды, - прочитал Винсент вслух табличку на воротах. Шлагбаум поднялся, и его автомобиль заехал на территорию школы. Аккуратные газоны, спортивная площадка с баскетбольными кольцами, подстриженные деревца, беседка. А вот и парадный вход, обрамленный высокими туями. Он припарковал машину и прошел внутрь здания школы.

У входа его встретила дежурная сестра.

«Ах да! – вдруг понял он. – Вполне логично, что школа Святой Гертруды – это школа, которой руководят монахини! Как я раньше не подумал».

- Здравствуйте… сестра.

- Чем могу вам помочь? – любезно спросила монахиня. Она была невысокого роста, одета в черную форму и черный велон. Однако воротничок был белый.

Винсент иронически посмотрел на этот воротничок. До этого он не подозревал, что с иронией относится к монахиням. Несмотря на то, что он видел их при некоторых церквях, где он играл, разговаривать с ними ему не доводилось.

- Я… понимаете ли, здесь учится мой сын.

- Ваш сын? Как его имя?

- Фабьен Конрад.

- А, Фабьен… Да, он у нас учится.

- Я хотел бы его повидать.

- Он вас ждет?

- Нет, это сюрприз.

- Подождите, пожалуйста.

Монахиня отошла от стойки рядом с дверью и прошла в соседнее помещение. Винсент смог разглядеть, что там есть еще одна сестра. Монахини о чем-то заговорили. Вторая сестра, кажется, говорила строго и несколько раз покачала головой. Винсент начал нервничать. Что он скажет сыну? Вот он выйдет – и что? Здравствуй, я твой папа? Он почувствовал, что хочет уехать, не встречаясь с мальчиком. В конце концов, Фабьен не знал его восемь лет, всю свою жизнь. Ему наверняка говорили, что отец умер. Стоит ли менять это? Стоило ли приезжать сюда? Беспокойство Винсента росло. Сестры разговаривали, одна из них подняла телефонную трубку. Видимо, внутренний телефон, подумал Винсент. Это почему-то взволновало его больше всего. Наконец, сестры о чем-то договорились, и встретившая его монахиня вышла в коридор.

- Мсье Конрад…

- Извините… моя фамилия Ромье.

- Ромье? – искренне удивилась монахиня.

- Да… это долгая история.

Казалось, она его не услышала. Она, видимо, также испытывала какое-то неудобство и спешила закончить дело.

- Мсье Ромье, мы, к сожалению, не можем представить вас мальчику.

- Что?... – изумился Винсент. – Не можете?

- К сожалению, не можем. Когда Фабьен поступил сюда, у него не было живых близких родственников. Иначе они забрали бы его к себе. Мы ничего не знаем о вас, не знаем ваших намерений. Видите ли, я говорю открыто. В правилах нашей школы – ограждать детей от каких-либо нежелательных контактов.

- Нежелательных контактов? – переспросил Винсент. – Но я его отец!

- Простите, мсье Ромье, я ничем не могу вам помочь.

Винсент стоял, потрясенный. «Я – его- отец!» - повторяло что-то внутри него. «Я его отец! А они не пускают! Но я же его отец!»

- Я могу чем-то еще вам помочь, мсье Ромье?

 - Н-нет, спасибо. До свидания.

Он немного пошатываясь вышел на воздух. Был ли он удивлен? Возмущен? Раздавлен? – он не мог сказать. Он продолжал говорить внутри себя: «Я его отец! Я его отец! Я его отец!» А потом, когда он подошел к машине, в сердце скользнуло непонятное облегчение. Он понял свое малодушие, но ничего не мог с собой поделать. «Я не могу больше сделать ничего, - сказал он себе. – Они не пускают. Что мне, прорываться с боем? Может быть, так даже лучше». Он сел в машину, выехал с территории школы и направился к шоссе, ведущему домой.

***

Прошло несколько лет. Тео женился и уехал жить на юг Франции. Винсент был уже достаточно известен, чтобы жить спокойно и лишь принимать приглашения сыграть на концерте или фестивале. Его имя было на слуху, гонорары платили неплохие. Он продолжал жить один, но музыки ему было достаточно для того, чтобы не чувствовать себя одиноким. К тому же со следующего учебного года он должен был занять вакантное место преподавателя в консерватории, где когда-то учился сам.

Сезон заканчивался, близилось лето. Деревья уже распустились, в городе было много цветов, парк на набережной зазеленел. Не так давно отгремела Пасха. Церкви были украшены для майских богослужений в честь Богородицы, везде царило воодушевление и радость. Через несколько дней Винсент должен был играть на юбилейном концерте в городском кафедральном соборе. Он тщательно готовился, подобрал обширную и интересную программу. Ему хотелось выступить с блеском. Он даже нашел в шкафу свои старые органные ботинки – одни из первых, которые он считал счастливыми. Ему хотелось надеть именно их, символически завершая двадцать пятый год своей творческой биографии. Он ожидал встреч с поклонниками («и поклонницами» - не без удовольствия думал он), предчувствовал какие-то перемены в жизни, но пока не понимал, что же может измениться.

Заветный вечер настал. Снова его встретили овацией, он, как всегда, вел себя непринужденно, собранно, стремительно. В конце концов, он выступал в церквях уже двадцать пять лет. К чему волнение? И все же он чувствовал, что немного волнуется, непонятно почему. Концерт начался. Ассистента было два, потому что выбранные органистом произведения требовали большой работы с регистрами. Он играл романтиков. В середине предполагался раздел его собственных импровизаций. Винсент продвигался уверенно и безо всяких усилий преодолел половину программы. Еще один Франк – и дальше три тщательно подготовленные, продуманные импровизации. Принявшись за Франка, органист стал ощущать какое-то странное беспокойство. В голову вместо наблюдения за музыкой стали приходить необычные мысли. «А я играю неплохо, - думал он. – Даже удивительно». Тут он оборвал себя, потому что думать было некогда. Но вот снова спокойный раздел, и опять мысли: «Даже удивительно, что я не ошибаюсь. Многие здесь делают ошибки. Кто знает, может, и я когда-то ошибусь». Он снова сосредоточился на музыке, но странные мысли теперь словно поселились в его голове и звучали все громче, почти заслоняя музыку. Он с силой заставлял свой внутренний слух сосредотачиваться на игре, но с ужасом чувствовал, что еще немного – и он потеряет координацию. «Хватит!» - крикнул он мыслям в глубине себя, и тут пьеса закончилась. Аплодисменты.

«Что со мной происходит?» - в панике думал Винсент.  – «Однако сейчас импровизации, здесь не нужно по крайней мере играть по нотам». Он устроился поудобнее, проверил регистры и начал играть.

Вначале он даже увлекся, стал развивать тему, провел ее в педали, потом в двух верхних голосах. Он хотел исполнить что-то в форме хоральной прелюдии, но очень оригинальной. Его импровизации вообще отличались большой оригинальностью и мелодичностью, этим-то он и был знаменит. Тема в педали. Тема в левой руке. Смена мануала. И тут внутри у него что-то дрогнуло, и мысли, которые до сих пор пребывали где-то на заднем плане, в подсознании, создавая неприятный фон, который мучил его, изверглись в его ум, будто вулкан, и затопили собой всё. «Ты ничтожество, - кричало что-то внутри него. – Ты ничтожество, ты не умеешь ничего, ты просто никто! Почему ты думал, что заслуживаешь всех этих аплодисментов? Ты их не заслуживаешь! И для того, чтобы ты наконец понял, что ты ничего не стоишь, ты больше не сможешь ничего сыграть!»

Импровизация оборвалась.

Слушатели в зале изумленно переглядывались. Некоторые даже повставали с мест и смотрели назад, силясь различить, что происходит наверху за органом. Ассистенты застыли в растерянности. Винсент сидел, схватившись руками за голову. Его губы неслышно шевелились. Так продолжалось минуту. Потом он неуклюже выбрался из-за органа, с мукой взглянул на ассистентов и сказал еле слышно: «Мне нехорошо, я должен выйти». И, не забрав с пюпитра нот, выбежал с хоров.

Не обращая внимания на шум в зале и не замечая ничего вокруг, он бегом покинул собор. В своих органных туфлях он пробежал по пыльному асфальту церковного двора и оказался на улице. Перебегая дорогу, он не слышал гудков автомобилей и ругательств водителей. Он бежал в парк. Его душили слезы, он, всхлипывая, добрался до набережной, рухнул на скамейку и зарыдал. Все потеряно, - звучало в его голове. – Это позор. Я не смог… Я не справился… Почему?? Почему?? Как это так? Я ничего не смог сделать! Я ничего не стою! Я ничтожество! Почему?? Я сошел с ума? Так приходит безумие? Что со мной? Я не справился… Я не могу больше играть.

Медленно, медленно к нему возвращалось осознание происходящего. На город спустились майские сумерки, над рекой поблескивал месяц. Деревья шелестели свежей листвой. В парке почти никого уже не было. Наступала ночь.

Винсент сидел, сгорбившись, на скамейке, и, понемногу успокаиваясь, размышлял. Он должен был понять, что произошло. Все случившиеся было для него совершенной неожиданностью, и он не слышал, чтобы у кого-то из знакомых органистов происходило такое на концерте. Страх игры был когда-то у всех, кто начинал давать концерты, но это был двадцать пятый год его выступлений! И он не замечал за собой никаких странностей до этого. Откуда эта мысль? Он пытался сосредоточиться, подумать здраво, рассудить, но ничего не получалось. Мир погрузился в полумрак. Внутри у Винсента тоже были какие-то странные сумерки. После слез пришло отупение, он понял, что надо возвратиться в собор за вещами, но там уже вряд ли открыто. Придется идти туда завтра и объяснять, что произошло. Может быть, и хорошо, что не сейчас. Он поднялся, сделал шаг и ощутил боль в ноге. Приподняв ногу, он с удивлением обнаружил, что подошва лопнула. «Ну конечно, - сказал он себе с каким-то сарказмом. – Счастливые ботинки порвались. Туда вам и дорога». И, прихрамывая, побрел к выходу из парка.

Но домой он не пошел. Не доходя до своего дома двух улиц, Винсент заглянул в полутемный бар, где бывал часто в последнее время, и хозяин которого хорошо его знал. Винсент прошел за свой любимый столик: он, на счастье, был свободен – в баре было уже мало посетителей, в полночь он должен был закрыться. Винсент заказал пива.

- Мы скоро закрываемся, - сказал официант.

- Я знаю, дружище, - ответил Винсент. – Мне просто надо выпить.

Сидя в полутьме с кружкой пива, Винсент несколько отстраненно размышлял, что он будет делать дальше. Во-первых, один провал – это еще не крах всей жизни, и он это понимал. Придется работать дальше. Эта мысль причиняла ему нестерпимую боль. Играть? Концерты? Как-то на среднем уровне ему играть не хотелось, после привычного успеха карьеру ремесленника он себе не представлял. А что делать? Надо все же проверить, могу я играть или нет, - сказал он себе. – Может быть, все это пройдет. Но он чувствовал, что «это» не пройдет. «В конце концов, есть консерватория, без работы не пропаду, - сказал он себе. – Правда, что делать, если они узнают про этот провал и будут задавать вопросы… А они точно узнают, это знает теперь весь город! Надо понять, могу я играть или нет».

В баре погасили свет. Хозяин подошел к нему, извинился, попросил покинуть зал. Винсент, показав рукой, что все в порядке, направился к выходу. Он успел выпить три кружки пива и теперь мечтал только об одном: прийти домой и лечь спать.

***

Пробуждение было кошмарным. Проснувшись, он лежал на спине, глядя в потолок и пытаясь понять, что это за день, сколько времени, и почему он спит в одежде. Заставив себя подняться, он тут же рухнул обратно на кровать. Его мутило, и он вспомнил все, что было вчера.

Однако выдержка не подвела его и сейчас. Он заставил себя подняться, пройти в уборную и избавиться от остатков выпивки в желудке. Потом добрел до кухни и поставил вариться кофе.

«Что теперь делать?» – подумал он. И тут же ответил сам себе: - «Приди в себя. В таком виде ты никуда не пойдешь». «Хорошо», - согласился он сам с собой.

Кофе вскипел. Винсент перелил его в кружку и сел на диванчик рядом со столом.

- Только не раскисать, - думал он. – Держи себя в руках.

Он заново вспоминал все происходившее вчера.

- И все же я не могу понять, - сказал он себе наконец, - почему это все? Откуда эти мысли?

Он снова перебрал все свои воспоминания. Теперь ему начало казаться, что он чем-то заболел. Очень похоже на депрессию, - подумал Винсент. У него была пара знакомых с депрессией – занудные, старые нытики.

- И теперь – у меня – депрессия?

Эта мысль привела его в замешательство, которое переросло в страх. Страх перешел в отчаяние. За отчаянием последовал упадок сил. Он сделал себе еще один кофе.

- Допустим, у меня депрессия, - сказал он себе с легким сарказмом. Допустим, я не виноват, это был не я, я не справился, это какая-то болезнь. Я не виноват. – Эта мысль показалась ему немного наглой, но он ухватился за нее, чтобы отчаяние не заполнило весь его разум. Он понимал, что надо бороться с отчаянием, потому что оно грозило захватить все его внутреннее пространство. Внутри нарастала боль, которая порождала новую и новую боль.

- Мне надо прилечь, - сказал себе он. – Надо срочно лечь.

Он лег на диван в комнате. Полежав немного, встал и стал ходить от окна к двери и обратно.

- Надо что-то делать.

- Что?

- Надо не дать этой болезни – если это болезнь! – разрастись. Возможно, я смогу взять себя в руки.

- Взять себя в руки? – откликнулась какая-то часть его разума с сарказмом.

- Уйди, - подумал он и продолжал ходить.

Внезапно он остановился. Он понял, что хочет сделать.

- Я еду в школу Святой Гертруды.



***

Автомобиль затормозил перед воротами школы. Шлагбаум поднялся, Винсент рывком загнал машину на тротуар возле здания, вышел из машины, прошел в приемную. Он старался держаться как можно спокойнее, хотя внутри был раздираем отчаянием, нетерпением и страхом.

- Здравствуйте, мсье, чем могу помочь? – сказала монахиня за стойкой.

- Здравствуйте, сестра. Я приехал повидаться с сыном.

- С сыном? – удивленно переспросила она. – Но у нас все сироты.

- Я знаю. И все же… я отец, несчастный отец.

- Как зовут вашего сына, мсье? – почти не удивившись его словам, спросила сестра. Эта монахиня была не так холодна, как та, что встречала его в прошлый раз несколько лет назад. Он уловил теплоту в ее взгляде и заботу в голосе.

- Его зовут Фабьен Конрад.

- Фабьен… - да, конечно, знаю, - улыбнулась сестра. И тут же улыбка увяла:

- Но Фабьен уехал от нас весной. Закончил обучение, он выпускник.

- Выпускник?.. – переспросил Винсент. – А вы могли бы сказать, куда он поехал?

Сестра задумалась.

- Вот не помню, говорил он что-то или нет… Понимаете, я здесь недавно, не всех наших детей знаю хорошо. Я могу спросить!

- Спросите, пожалуйста.

Сестра ушла.

Винсент присел на кресло возле входа. Он немного успокоился, доброжелательность монахини произвела на него впечатление. Через некоторое время сестра вернулась.

- Все, что он говорил, это что хочет заниматься музыкой.

Винсент удивленно посмотрел на нее.

- Может быть, он говорил, в какой колледж поступит, что будет делать…

- Нет, мсье… Он нам ничего не сказал.

Винсент сидел как громом пораженный. Монахиня увидела его замешательство и улыбнулась.

- Может быть, сделать вам чаю?

- Чаю? – сказал он, пытаясь внутри себя овладеть ситуацией. Он понимал, что если согласится на чай, то все то, что его так мучило, что заставляло его страдать, буквально раздирая сердце на части, выльется на этих милых монахинь, и что будет дальше, он не знал.

- Нет, спасибо, - заставил он себя сказать. – Большое спасибо за все. Я лучше поеду.

- Хорошей дороги, мсье. Простите, что ничем не смогла помочь.

- Все в порядке, - ответил Винсент и вышел.

Он сел в машину. Куда теперь? – сказал ставший уже привычным ему ироничный внутренний голос. Винсент вздохнул. Будущее исчезло так же быстро, как и возникло. Фабьен потерян, потерян навсегда. Знакомых мало, друзей нет. Родственников тоже. Куда теперь? – повторил он себе. ¬– Будем жить так, как есть…. Будем жить.

***

Год проходил за годом. Винсент работал в консерватории, и все привыкли к тому, что он не совсем опрятно одет и не всегда приветлив. Его концерты прекратились. Публика сначала недоумевала, но за пару лет его слава померкла, и никто уже не спрашивал с сочувствием, что же такое с ним случилось. Винсент часто появлялся в баре и один раз даже пришел на занятие слегка навеселе. Ему сделали выговор, и он с тех пор старался в консерватории выглядеть более или менее прилично. Ученики его опасались, он был непоследователен, раздражителен, мало кому удавалось застать его в хорошем расположении духа. Его привычный маршрут из консерватории домой включал парк рядом с набережной, бар и еще один бар чуть дальше по улице, на которой стоял его дом. В соборе он с того злосчастного концерта появился только один раз – забрать свои вещи. Священник сочувствовал ему, но ничего не смог предложить. Было ясно, что карьера Винсента завершилась.

Его радовало только одно: что острое состояние, которое так сильно его напугало, не возвращалось. Оно превратилось в ноющую душевную боль, которую можно было приглушить выпивкой. И это он делал щедро и регулярно. Он обрюзг, располнел, в волосах появилась седина, руки потеряли прежнюю гибкость и податливость, лишь слух остался нетронутым. И так он проводил один месяц за другим, год за годом. Он уже никуда не стремился, он смирился, понимая, что прежней жизни не будет, и что надо как-то держаться, чтобы жить тем, что есть сейчас. Этим он отличался от  «нытиков», которые часто попадались ему в баре. Выпив пару бокалов спиртного, они раскисали и начинали рассказывать о проблемах в семье, на работе, любовных неудачах. В отличие от них он пил молча и покидал бар с достоинством, хотя его внутренний голос и смеялся над его жалкими потугами окончательно не пасть духом. Играть на органе он практически перестал, занимаясь только изредка, когда надо было подобрать новую пьесу какому-нибудь ученику. Он понимал, что его терпят в консерватории только в память о его прошлых заслугах, и говорил себе: «Хорошо, хоть какая-то польза от этого есть. Хоть какая-то».

Он перестал чувствовать себя органистом. Орган перестал принадлежать ему, в том смысле, что музыкальный инструмент, призванный выражать движения души, стал просто машиной, из которой нужно извлечь определенные звуки, чтобы сложить из них мелодию, но не больше. Винсент не чувствовал теперь удовольствия от музыки, она стала обязанностью, бременем, которое надо было нести просто потому, что он не умел делать ничего другого. Ему больно было вспоминать моменты славы, они теперь казались ему лживыми, уродливыми, та радость, которую приносил ему каждый успешно сыгранный концерт, представлялась ему теперь лицемерной. Он видел в себе огромную брешь, недостаток, черноту, он считал все прожитое ошибкой, и огромной ошибкой теперь ему представлялось то, что его сын никогда не видел и уже не увидит отца. Может быть, сын – это самое главное в его жизни? Может быть тогда, на кладбище, нужно было подойти к Валери? Заговорить с ней. Выразить боль от утраты. Но нет, он был эгоистом, он не позволил себе показаться слабым, малодушным. Но малодушным он был. Нужен ли ребенку такой отец? Который восемь лет даже не знал его имени? Да, наверное, та пустота, которая распространилась и захватила всё, пришла через эту брешь – через потерянное сердце. Наверное, он достоин этой пустоты. Он ее заслужил.

Когда он шел гулять в парк, иногда ему казалось, что внутри появляется музыка. Тихая, знакомая мелодия, песня, никогда никем не спетая. Ни радостная, ни печальная, похожая на забытый хоральный мотив. В его мыслях ее исполнял гобой, сопровождаемый флейтой. И тогда что-то начинало просыпаться, чувства вдруг оживали – но лишь на миг, и мир снова становился серым. Серым, как голуби, как осенняя река. Серым, как небо над головой.

Я пою тебе, осень, ты все уравниваешь, делаешь одинаково серым,
Можно больше не страдать, не бороться, а просто тихо сдаться
И смотреть, как плывут облака, как луна отражается в реке.
Я пою тебе, осень, потому что у меня нет больше сил,
Я проиграл свою жизнь, остались лишь воспоминания
И эта таинственная музыка в моей голове.
Я пою тебе осень, осень одиночества и печали,
Потому что больше нет никого, кто понял бы меня,
Кто сказал бы мне: «Не переживай, я с тобой»,
Кто подал бы мне руку в знак принятия.
Я теперь совершенно один, один на всем свете,
И моя музыка не может излиться наружу,
Она существует только внутри и порой разрывает моё сердце.
И тогда я вспоминаю всё… Всё это пролетело, как звук,
Как опавший лист, который бледнеет, выцветает и гниет,
Гниет в земле, чтобы стать землей. Может быть, когда-нибудь
На ней вырастет прекрасный цветок. А пока -
Пока у меня осень, осень в моем окне, осень в моей душе,
Я старик и почти не могу двигаться, я могу только спать.
Но, возможно, моя осень закончится –
Хотя это маловероятно. Ведь за осенью придет зима,
А зимой будет Рождество, и вместе с ним
Зазвучит моя музыка, моя песня.
Я люблю тебя, осень, потому что ты не оставляешь меня,
Мое одиночество я проживаю с тобою вместе.
Помоги мне забыть, помоги мне принять
То, что так невыносимо. Ведь это единственный способ
Остаться в живых и когда-то встретить надежду.



***

Постепенно воспоминания перестали приносить Винсенту острую боль. Да, он помнил всё: старичка органиста в часовне барона К., своих товарищей по группе, консерваторский экзамен, который он сдал превосходно, помнил многие свои концертные поездки, людей, которых встречал, помнил даже некоторых поклонников и поклонниц; в его папках хранились все ноты, которые он когда-то играл, на полке над органом стояли в ряд тома Баха, Мендельсона, Моцарта… и всё же что-то изменилось. Ему стало всё равно, или почти всё равно. В мыслях образовалась новая пустота, точнее, не пустота, а просвет. Был ли это выход к чему-то новому? Или депрессия изжила сама себя? Он не знал. Он ходил по городу какой-то обновленный, замечая, что рядом с домом уже стало большим дерево, которое посадили соседи десять лет назад, что в парке поставили новые скамьи, что на площади перед кафедральным собором заработал фонтан. Ему казалось, что скоро завеса реальности, окружающей его, спадёт, и он увидит истинный мир, скрывающийся за нею, мир ярких красок и четких линий. «Может быть, я скоро умру? – думал он. – Ведь мне уже за пятьдесят». Новая жизнь чувствовалась за дымкой дней, но никак не наступала. «Может быть, мне с чем-то надо проститься? Похоронить? Что похоронить? Должно быть, надежду». Но и эта мысль показалась ему не слишком болезненной.

Однажды он решил сходить на кладбище. Стояла осень, деревья еще не утратили свой красочный наряд. Кладбище было очень красиво – зеленые газоны, аккуратно подстриженные, ровные кусты вдоль дорожек, старинная часовня, где постоянно были выставлены Святые Дары. Оно как бы приглашало к себе – пройти по зеленой траве, опавшим листьям, вспомнить тех, кто лежал под могильными плитами. Хоть и не сразу, но он нашел две могилы, которые искал: могилу Клэр и могилу Валери. Они были расположены недалеко друг от друга, на одном газоне. Рядом с могилой Клэр выросла небольшая рябина.

Винсент постоял возле камня, потом присел и потрогал его рукой. Странно, но в последние годы память о Клэр словно стерлась, превратилась в сказку или наваждение, счастливый фильм, оборвавшийся на середине. Тогда, во время похорон, он не плакал. Теперь, вспоминая, заново проживая их совместную жизнь, он почувствовал, что глаза наполнились слезами. Однако ему показалось, что это всего лишь какая-то чувствительность, ведь он же никогда Клэр по-настоящему не любил. Он бы не смог стать хорошим мужем и отцом. Кто знает – может, они расстались бы через год или два, поссорившись или просто охладев друг ко другу. И теперь, возле этого могильного камня, он словно отпустил Клэр навсегда. Она ушла.

Поднявшись, Винсент прошел несколько могил и остановился над камнем, под которым лежала Валери. «Мне много есть что сказать вам, Валери, - подумал он. – Если бы я мог, я сделал бы всё по-другому. Вы не стали бы из-за меня так сильно страдать. Мне очень жаль, что так получилось. Теперь я вас в чем-то понимаю. Но ничего уже не изменишь».

Постояв над могилой Валери еще некоторое время, он вернулся на посыпанную гравием дорожку и направился к выходу. Было солнечно, в листьях шелестел ветерок. Мимо прошли работники, один нес лопату. Винсент посмотрел на него и улыбнулся уголком рта. «Время жить, и время умирать…»

Подходя к дому, он заглянул в почтовый ящик, потому что как раз на этой неделе должен был прийти счет за квартиру. Вместо счета он нашел пару газет и какое-то письмо и хотел выкинуть его, полагая, что это реклама. Однако, приглядевшись повнимательнее к напечатанному на машинке адресу, он с удивлением остановился: письмо пришло из N., из церкви св. Николая Мирликийского. Бумажных писем он не получал уже много лет. Винсент с легким нетерпением надорвал конверт и развернул сложенный втрое лист бумаги, на котором было напечатано:

Уважаемый мсье Ромье!

Пишет Вам настоятель храма св. Николая в городе N. о. Жак Монро. С большой радостью и уважением я хотел бы пригласить Вас в качестве члена жюри на конкурс органной импровизации имени Марселя Дюпре. Мы проводим этот конкурс молодых импровизаторов раз в три года, и были бы бесконечно благодарны Вам за участие в жюри. Конкурс проводится в последнюю неделю перед Рождеством, когда в учебных заведениях начинаются каникулы. Мы обещаем покрыть все Ваши расходы на поездку к нам и проживание в гостинице во время конкурса. Состязание продолжается три дня, и поскольку органная импровизация – занятие достаточно редкое в наше время, у нас всего шесть конкурсантов. В первый день играют все шестеро, во второй – трое, в третий – двое, из которых остается один. По заведенному у нас порядку мы не раскрываем членам жюри имен конкурсантов до того момента, когда будет объявлен победитель. Прошу Вас сообщить мне по обычной или электронной почте, согласны ли Вы принять наше предложение.

С нетерпением ожидаю Вашего ответа,

о. Жак Монро

«Согласны ли Вы принять наше предложение», - повторил про себя Винсент.  Видимо, в этом городке ничего про него не знали. Он попытался вспомнить, был ли он там когда-то. Возможно, был… Не тот ли это храм, где он узнал о смерти невесты? Сейчас он не мог вспомнить название церкви, где играл концерт восемнадцать лет назад. Но в этом храме его до сих пор считали хорошим музыкантом, раз прислали такое письмо. Стоит ли поехать туда? Наверняка другие члены жюри знают его или видели когда-то, музыкальный мир тесен. Но почему бы не поехать? Отдохнуть, побывать в новой обстановке… Хоть какая-то перемена. «Не так уж мне и важно, что они подумают, - решил он. – Поеду. Побуду один, будем считать, что это небольшие каникулы для меня. А может быть, это будут не каникулы, не отпуск, а прощание со старой жизнью и начало чего-то нового? Кто знает…» Он поискал в шапке письма адрес электронной почты и, пройдя домой, сразу сел за компьютер.

Уважаемый отец Жак!
Мне очень приятно Ваше предложение, и я приеду. Давайте согласуем все детали.
Искренне Ваш,
Винсент Ромье

***

N. оказался не очень большим городом – сто тысяч жителей. Город готовился к Рождеству. Когда Винсент сошел с поезда – он решил на этот раз не садиться за руль – вокзал и привокзальную площадь покрывал белый снежный ковер. Снег падал на крыши, на дороги, на деревья крупными хлопьями. Приглушенно светили фонари, на улицах почти никого не было, кое-где за окнами виднелись рождественские елки. Было очень тихо, лишь изредка мимо проезжали автомобили.

Отель был забронирован в центре города. Винсент пошел пешком, сверившись с электронной картой в телефоне. Он разглядывал вывески, редких прохожих, дома, праздничные венки на входных дверях. Откуда-то донесся запах свежего хлеба, за стеклами ресторанов стояли уютные столики, на них кое-где горели свечи.

Наконец Винсент добрался до отеля. Это был небольшой двухэтажный дом, к которому вела расчищенная от снега дорожка. Из окон отеля лился теплый золотистый свет. Винсент открыл дверь и вошел. Молодой мужчина, видимо, хозяин, проверил его данные, зарегистрировал его и выдал ключ от номера на втором этаже. Номер оказался уютным: кровать, столик, на полу толстый ковер, в углу телевизор, кружевные занавески на окнах. Винсент присел на кровать. Конкурс начинается завтра в час дня. До этого времени можно принять душ, поспать, а с утра выйти заранее, чтобы погулять и посмотреть город. Он разобрал свои немногочисленные пожитки, умылся, переоделся. Было время ужина, и гости отеля спускались перекусить на первом этаже в небольшом кафе. Кажется, спиртное здесь не приветствовали. После ужина, пожалуй, стоило поискать в окрестностях какой-нибудь бар.

 Спалось Винсенту хорошо, и он встал бодрый и настроенный на работу. Подсознательно он чувствовал, что это последняя его работа такого рода. Постепенно в нем зрело решение уйти из музыки насовсем. Эти три дня – словно прощание. Прощание с большим периодом в его жизни, с работой, с этой мучительной ролью, которую он должен был играть постоянно. Возможно, он продаст свой орган, продаст квартиру и уедет куда-нибудь. Он еще не решил. Зачем это всё? Кому хочется наблюдать за его попытками удержаться в своей профессии, если он давно уже не соответствовал требованиям, предъявляемым к музыкантам его уровня? Стоило ли так мучиться? Переезд в другой город, как, например, Н., мог бы принести хоть небольшое, но облегчение. Почему бы мне не стать продавцом, или почтальоном, или садовником? Ведь многие люди таких простых профессий живут счастливо, мирно, гармонично. Может быть, и он найдет что-то для себя?

С этими мыслями Винсент подошел к церкви святого Николая. Это был готический храм с высокой колокольней и большой узорчатой розеткой над входом. Винсент вспомнил его – да, это тот самый храм, где он играл восемнадцать лет назад. Он вошел внутрь. Там было полутемно, свет падал через яркие цветные витражи в высоких стрельчатых окнах. Винсент немного полюбовался ими. В храме никого не было.

Он пошел по боковому нефу к ризнице, но на полпути заметил чуть сбоку приглушенное золотистое сияние и, заинтересованный, подошел ближе. У стены храма был приготовлен небольшой вертеп: фигуры Иосифа и Марии, пастухов, волхвов, вола и осла окружали пустую покрытую сеном продолговатую корзину, на которую были устремлены их взгляды.  Он догадался, что здесь во время рождественской службы появится фигурка Младенца Иисуса. Пока же фигуры ждали: святой Иосиф – напряженно, сосредоточенно, Мария – склонившись над яслями с молитвенно сложенными руками, пастухи – радостно, волхвы – вдохновенно, торжественно. Даже вол и осел, казалось, застыли в ожидании. «Ибо Младенец родился нам, Сын дан нам», - пришла Винсенту в голову услышанная когда-то фраза. Он зажмурился. Лучше не задумываться.

Он подошел к двери ризницы и постучал. Изнутри сказали: «Войдите!» Винсент открыл дверь. За столиком недалеко от двери сидел довольно молодой священник в черной сутане, на столе перед ним лежала свернутая фиолетовая стола – видимо, он только что пришел с исповеди.

- Добрый день! – сказал Винсент.

Священник поднялся и неожиданно широко улыбнулся.

- Добрый день, мсье Ромье! Как я рад вас видеть!

- Вы узнали меня?

- Конечно! Как можно вас не узнать. А вы – узнаете меня?

Винсент сощурился.

- Вы – Жак? Ассистент?

- Да, это я.

- Но… теперь вы священник?

- Да, такое бывает, - сказал отец Жак. – Вместо консерватории я пошел в семинарию и теперь работаю здесь. Два года назад уехал наш прежний настоятель, и я занял его место. Сделать вам чаю? Еще рано, конкурс начнется только через два часа. Или может, вы хотите просто посидеть в храме? Там спокойно, можно побыть наедине с собой.

Винсент с небольшим удивлением подумал, что последняя фраза повторяла его собственные мысли. Ему и правда хотелось посидеть в храме просто так, ни о чем не думая, не вспоминая, не размышляя. Просто побыть наедине с собой. Его словно тянуло в середину этого затененного причудливого пространства, где стрельчатые арки уходили ввысь, в темноту под сводчатым потолком, а старинные, отполированные за долгие годы скамьи приглашали присесть и – прочитать молитву?

- Я, пожалуй, посижу в храме, - сказал Винсент.

Отец Жак кивнул.

- Если вы задержитесь, я вас найду.

- Спасибо.

Винсент пошел в центральный неф. Немного слева от алтаря он разглядел огонек лампады: там хранилось Тело Христово. Он что-то смутно помнил из уроков катехизации в консерватории: перед этим ящичком преклоняют колени, это Причастие, здесь нужно читать молитвы. Он сел в лавку напротив дарохранительницы, положил локти на спинку скамьи перед собой, опер голову на руки. Он ни о чем не думал. Внутри было пусто. Так пусто, что ему захотелось говорить. Шепотом он произнес: «Отче наш, сущий на небесах». Как дальше? «Да святится имя Твое». Он закрыл глаза и почувствовал, что все его тело, весь его дух превращается в одну натянутую струну. Он не мог ничего сказать, но беззвучно закричал этому ящичку за алтарем: «Помилуй меня, Господи, помилуй меня! Призри на меня и помилуй меня! Милосердия! Милосердия! Помилуй!» Слезы потекли по его щекам, а дух продолжал кричать, рваться наружу, словно все эти месяцы и годы боли решили излиться из него за один раз. Молитва захватила его, он не помнил, сколько времени взывал так, из глубины. Постепенно этот прилив духа стал иссякать. Винсент чувствовал себя опустошенным, но не пустым, как раньше. Он был не как пустошь, не как пустое кладбище. Его пустота теперь напоминала недавно вспаханное поле, где еще ничего не растет, но борозды уже ждут своих семян.

Услышав шаги, он открыл глаза: это был отец Жак.

- Мсье Ромье, все члены жюри приехали, пройдите, пожалуйста, в ризницу.

Винсент поднялся, оправил пальто и пошел следом за священником.

***

Поздоровавшись с членами жюри, двое из которых были ему знакомы, Винсент встал немного в стороне. Ему не хотелось, чтобы кто-нибудь с ним заговорил, и он просто слушал, как жюри обсуждали предстоящий конкурс. Они должны были сидеть в зале, им были известны лишь номера выступающих. Сегодня каждый конкурсант должен был представить три импровизации. Из шести кандидатов будет отобрано трое, которые выступят завтра, каждый с двумя сочинениями, одно из которых должно быть программным. Из этих троих должно было остаться двое, которые будут соревноваться друг с другом на третий день, и финальная импровизация должна быть полифонической. Винсент с удивлением узнал, что за победу на конкурсе выдается не только диплом, но и денежный приз. Отец Жак подарил членам жюри небольшие блокнотики для записей и ручки. Сам он готовился вести программу первого конкурсного дня. Конкурсанты собирались в помещении на хорах, рядом с органом, ими занимался местный органист, помогавший на конкурсе священнику. Приближалось время начала концерта, члены жюри прошли в центральный неф, расположились в лавках, там, где им показалось удобнее. В храме то там, то тут уже сидели слушатели. Вход на конкурс был свободный. Включился электрический свет, и сбоку на амвон вышел отец Жак. Он поприветствовал гостей, членов жюри и конкурсантов, сказал несколько слов о конкурсе и торжественно объявил начало состязания. Было слышно, как за спиной слушателей, наверху, включились большие мехи, и виндлады органа стали наполняться воздухом. Затем послышался стук включаемых комбинаций. Винсент вспомнил, что когда он здесь выступал, орган еще не был оснащен электроникой, и ассистенту приходилось выключать и включать все регистры вручную. Все это говорило о том, подумал Винсент, что настоятель не жалел средств и сил на заботу об органе.

Наступила тишина. Винсент приготовился слушать. Когда зазвучала музыка, ему показалось, что она пришла откуда-то из-под множества наслоений его памяти, из тех солнечных дней, когда он еще не был сломлен, когда его собственная музыка еще звучала. Сначала пьеса показалась ему странной, он стал восстанавливать свои чувства, стремясь освободить из-под этих наслоений свое когда-то прекрасное мастерство. По мере того, как он слушал, ему вспоминались приемы импровизации, гармонические ходы, которые он любил использовать, стили, в которых он играл. Конечно, конкурсные импровизации были тщательно продуманы, подготовлены, и все же в них всегда оставался элемент творчества, риска, возможность внезапно встретить что-то неожиданное, что-то, с чем требовалось совладать, не ударив в грязь лицом. Он вспомнил, как проводил долгие часы, обучая себя игре, приучая руки и ноги действовать по отдельности, так, как того требовал в нужный момент ум. Музыка, поначалу казавшаяся непривычной, теперь заструилась в его сознании, открывая какие-то давно закупоренные пространства, забытые ощущения, побуждения. Теперь Винсент слушал внимательно, как профессионал. Импровизации следовали одна за другой, он оценивал форму, регистровку, технику, выразительность, гармоническую составляющую, соответствие определенному стилю и делал пометки в блокноте. Вот сыграл три импровизации номер 1, за ним следовали три пьесы номера 2, и музыка этого второго номера была иной, она создавала иные ощущения, имела иной колорит, несла иной творческий заряд. Все конкурсанты демонстрировали уже не ученические работы, а добротные, продуманные, качественно исполненные законченные сочинения.

Отыграл третий конкурсант. Винсент был уже переполнен музыкой, он давно не был на концертах импровизации, и чувствовал усталость – не от звуков, а от обилия собственных мыслей и внутренних решений. Когда заиграл четвертый номер, он листал свой блокнот, желая что-то посмотреть в начале. И замер. Под стрельчатым сводом плыла тема – немного грустная, немного радостная, напоминающая давно забытый церковный гимн. Вот она затихла, и полилась импровизация. Сначала несмелая, приглушенная, она затем набрала силу, вовлекая в себя новые темы, новые звуки, новое движение. Это не были вариации, как тогда, у него, сейчас мелодия развивалась, изменялась, росла и наконец раскрылась в торжественном мощном звучании финала.

Он был потрясен. Откуда мог четвертый конкурсант взять эту тему? Где-то услышал?.. Винсент припомнил, что, кажется, однажды записывал несколько импровизаций для радио, но почему выбрали именно этот мотив, который когда-то был так ему близок и дорог? Оставалось дожидаться конца соревнования, когда он узнает, кто именно играл под номером четыре.

По завершении концерта жюри вновь собралось в ризнице для обсуждения конкурсных работ. Стараясь не показать охватившего его волнения, Винсент отдал свой голос за «четверку». Он с нетерпением ожидал окончания голосования, боясь признаться себе, что очень хочет, чтобы четвертый номер тоже оказался среди победителей первого дня. Наконец, решение было принято: во второй тур выходят конкурсанты один, четыре и пять. Отлично. Четверка будет играть завтра.  Стараясь не привлекать внимания, Винсент улизнул из ризницы и, пройдя по полутемному нефу, вышел из храма. В глаза ему ударил яркий свет. Был солнечный зимний день, и везде – на площади перед храмом, на автомобилях, на деревьях и кустах лежал белый пушистый снег.

***

На следующий день Винсент проснулся бодрым и отдохнувшим. Вчера он до вечера гулял по городу, зашел в кафе и, против обыкновения, не стал заказывать спиртное. Он пытался представить себе, что он живет в этом городе, каждый день ходит по этим улицам, иногда заходит в церковь. Ему все казалось новым, как будто он должен выбрать себе квартиру и сейчас осматривает возможные варианты. В глубине стало что-то пробуждаться – или ему это казалось? Возможно, это было просто действие музыки – но было ли это естественной реакцией психики, или все же что-то случилось, изменилось, настроилось иначе? Хотелось верить, что застывшие, будто в зимнем дереве, соки стали вновь просыпаться… Надолго ли? Он вернется к себе домой, и все пойдет так же, как и раньше. Винсент решил не думать об этом, а просто жить. Сейчас он здесь, волей случая оказался в интересной истории и должен выяснить, кто играет его музыку. Он немного робел перед этой встречей. В нем давно уже умолкло самодовольство и тот азарт, который он испытывал во время аплодисментов на своих концертах. Тогда они давали ему жизнь. Теперь он волей-неволей черпал жизнь откуда-то из другого источника.

Второй тур состязаний был назначен на час. Винсент привел себя в порядок и даже не счел за труд спуститься на первый этаж и попросить в номер утюг. Утюг приехал, вместе с гладильной доской, и Винсент отгладил рубашку, которую надевал вчера. Почему-то его стало немного тяготить то, что он одет слегка мешковато и возможно даже чуть старомодно. Выключая утюг, он с иронией подумал, что рубашки все равно не будет видно из-под пальто. Но его внутреннее чувство говорило, что труд его был не зря.  С этими мыслями Винсент покинул отель и направился к церкви.

Члены жюри были уже в сборе. По правилам конкурса сегодня каждый из троих конкурсантов должен был исполнить как минимум одну программную импровизацию. Это вызвало у жюри неподдельный интерес. Они разошлись каждый на свое место и приготовились слушать.

Выступление первого конкурсанта началось с раскатов грома. Потом в храме словно пошел дождь. Винсенту представлялись мелкие капли, оставляющие круги на лужах, спешащих укрыться пешеходов, а ливень все продолжался, и внезапно из-за туч вышло солнце. Радуга. Ясный и светлый финал. Раздались энергичные аплодисменты. Вторая импровизация была чуть похожа на первую, но тема была другой – шел поезд. Мерный стук колес, истории, рассказанные в купе. В конце – встреча с близкими. Однозначно, думал Винсент, первый конкурсант выступил весьма успешно. Образы возникали легко, воображение подхватывало музыкальные темы, рисуя картины, знакомые каждому.

 Пришел черед «четверки». Первая из его импровизаций была тональной: это было праздничное, яркое, торжественное шествие, в котором слушатели с удивлением сумели различить даже барабанную дробь. Где-то в середине Винсент узнал эту музыку – в основу импровизации был положен радостный рождественский ноэль. «Недурно сыграно», - думал он, прикидывая, сможет ли этот загадочный конкурсант поспорить с первым. «Если вторая импровизация будет интереснее, я уверен, он выйдет в финал». Винсент закончил записывать свои соображения в блокнот и с нетерпением приготовился слушать следующую импровизацию. Она началась с тонкого пульсирующего писка. «Электрокардиограмма», - догадался он. Глубокие, низкие звуки словно ввели его в сознание пациента, лежащего в реанимации. Возможно, это кома... Смутные, тяжелые переживания, перемежающиеся с моментами просветления, возвращения сознания – иногда яркими, полными надежды, иногда – печальными, предвосхищающими прощание. И на фоне этой сложной, темной, заполняющей все пространство музыки слышался тихий стук сердца, тихий писк электрокардиографа, который наконец превратился в тонкую непрерывную линию, стал тише, тише и исчез. В зале наступила гробовая тишина. Секунд через пять раздались первые аплодисменты.

«Он выйдет в финал!» Винсент все более утверждался в мысли, что его «четверка» заслуживает победы, и не только потому, что в первый день состязаний была выбрана его, Винсента, тема. В конце концов, не должно иметь большого значения, его была тема или не его. Главное – объективность, и по всем объективным параметрам четвертый органист заслуживал отличия.

Последний конкурсант на сегодня – вчерашняя «пятерка». Первая его импровизация была проста и понятна: это был бал, и пары танцевали вальс. Винсент отметил, что исполнитель использует разнообразные краски, чтобы расцветить свою картину: звуки скрипки, виолончели, флейты, труб. В целом вальс очень напоминал сочинения Штрауса. Кажется, это сходство могло послужить не в пользу исполнителя. Вторая импровизация нарисовала Париж звуками виртуозного аккордеона. Тоже довольно ясная и распространенная тема.

Соревнование дня закончилось, и жюри, встав со своих мест, направились в ризницу. Решение было единогласно: в финал выходят первый и второй конкурсанты, то есть «единичка» и «четверка». Винсент ощущал удовлетворение. Он предчувствовал, что завтрашний день будет очень интересным. Осталось дождаться финального концерта.

***

«Жизнь органиста не так легка, как кажется», - размышлял Винсент, переходя по светофору на ту сторону дороги, где, наполовину скрытый белыми кронами деревьев, возвышался храм св. Николая. «Большую часть труда никто не видит, а ведь нужно выдавать яркий, красивый результат, игру превосходного качества. Хорошо, когда есть усидчивость и терпение, но если нет любви - ничего не получится». Винсент через раскрытую калитку зашел во двор церкви. Тяжелые деревянные двери были прикрыты, но оставалась небольшая щель. Когда Винсент протянул руку к кованому кольцу, заменявшему ручку, он на мгновение замер: из храма доносилась музыка. Винсент потянул за кольцо, и тяжелая дверь отошла. Он вошел в храм.

Видимо, сейчас репетиция – догадался он. Что ж, не будем мешать, просто посидим где-нибудь незаметно. Ему было интересно прислушаться и представить себе всё, что сейчас происходило наверху. С хоров иногда слышался голос органиста, кто-то отвечал ему, начиналась музыка, обрывалась, затем начиналась снова, но ее тембры были уже другие. Ассистент на несколько минут сошел вниз, послушать звук в зале. Органист заиграл, остановился, и через несколько секунд появился над балюстрадой хоров: через ограждение свесилась пышная темная шевелюра. Органист и ассистент громко переговаривались, но было сложно что-либо уловить в гулкой акустике зала. Органист исчез за рюкпозитивом и заиграл снова. Ассистент прервал игру, захлопав в ладоши, и направился к боковой лестнице на хоры. Винсент не хотел быть узнанным, когда ассистент скользнул по нему взглядом. Но нет, вроде бы ни сам органист, ни ассистент не знали, как выглядят члены жюри. Тем более, что Винсент в своем темно-сером пальто и черном берете выглядел, как любой обыкновенный прихожанин.

Репетиция завершилась, в храме потушили свет, и теперь приглушенное сияние изливалось с улицы через красочные витражи в узких стрельчатых окнах. Внутри было довольно холодно, и Винсент из бокового нефа перешел в центральный, чтобы не простудиться. Посмотрел на часы – время еще есть. Он сел на лавку и погрузился в размышления. «Да, - думал он, - я потерянный человек. Я почти никто. Всё, что у меня есть – работа, вот это приглашение… Но я этого не ценю, по большому счету. Мне уже почти всё равно. Есть ли в этом смысл? Есть ли смысл в чем-либо другом? Наверное, у меня должен быть какой-то смысл, но где его найти?» Он поежился от холода и поискал глазами дарохранительницу. «Вот, Боже, - сказал он ей, - ты видишь сейчас меня, в этом твоем храме, и пришел я сюда не из-за тебя, я здесь случайно… А ведь люди приходят сюда ради тебя, ты им нужен, для них еще не всё потеряно. А меня, мне кажется, ты не примешь, я про тебя вообще не думал, не то, что не молился – мне было все равно. Рождество было ценно для меня только тем, что за рождественские концерты платят неплохие гонорары. И теперь перед тобой ходячая развалина, пока еще напоминающая человека. Мне ничего не нужно, Господи… хотя нет. Одно мне всё-таки нужно. Если ты на самом деле существуешь, и если ты такой, как о тебе говорят священники, - добрый, милосердный, - просто посмотри на меня. Мне этого будет достаточно».

Он ждал, что произойдет что-то, говорящее, что Бог услышал его – и одновременно пытался убедить себя, что ничего такого не бывает, Бог же не человек, как он может говорить со мной или смотреть на меня? Может быть, это только для тех, кто молится, кто соблюдает все предписания, все посты? Ему стыдно было признаться себе, что он ждет этого чуда изо всех сил – и боится, что, если оно произойдет, придется что-то менять, делать заново. Хватит ли на это сил? И что надо будет делать? А что если не произойдет ничего?

Винсент посидел еще на лавке, прикрыв глаза. Вокруг было тихо, уютно, спокойно. Отчаяние, нагрянувшее было со всей своей силой, потихоньку отступало, ему стало легко, откуда-то изнутри в сердце пришел мир. Предстоящие дела приобрели оттенок радости, затеплились интересом. Винсент почувствовал, что готов к работе и ждет ее начала. Он давно – возможно, никогда – не чувствовал себя так. «Может ли это быть ответом на молитву? – подумал он. Чем бы это ни было – Господи, я тебе благодарен!» Он поднялся со скамьи и направился в ризницу.

***

Как и в первые два дня конкурса, члены жюри отправились на выбранные ими места. В храме появились и другие люди – афиша бесплатного концерта привлекла горожан. Слушателей не было много, он расселись парами или по отдельности. Присутствовали, видимо, и некоторые прихожане. Отец Жак поднялся на амвон, поприветствовал конкурсантов, жюри и слушателей и разъяснил, что будет происходить на концерте. Слушателей ожидал редкий случай импровизации полифонического произведения. Это искусство создания полифонии сложно и доступно немногим органистам: нужно обладать таким автоматизмом при игре, чтобы левая и правая рука, а также ноги играли самостоятельно, каждый голос – свою мелодию. В эпоху барокко полифония была распространенной и использовалась в том числе на экзамене, по результатам которого на служение мог быть принят новый органист. Со временем это искусство – импровизация в полифоническом стиле – стало утрачивать актуальность, но не попробовать себя в этой области – значило ограничить свой профессионализм. «Итак, - завершил свой экскурс отец Жак, - сейчас нам доведется услышать полифоническую импровизацию, так сказать, из первых рук. Поприветствуем конкурсантов». Раздались скромные аплодисменты, священник ушел в ризницу и приглушил в храме свет.

Первым выступала «единичка». Когда прозвучали первые аккорды, все сразу стало понятно. Барочная импровизация, за образец был взят Бах. Винсент слушал и записывал в блокнот свои впечатления: фантазия достаточно энергичная, интересная регистровка, хорошая артикуляция. Можно сказать, все сделано идеально чисто. Отточенные пассажи из шестнадцатых, резкое уменьшение длительности, виртуозное завершение, после которого сразу зазвучала четырехголосная фуга. Органист почти не пользовался педалью, однако это не бросалось в глаза. Когда педаль все-таки вступила, она прозвучала грозным, тяжелым 16-футовым Posaune, и оставалась до самого конца, придавая композиции массивность, внушительность. Сочинение было построено по образцу известной фантазии и фуги Баха, даже регистровка выдавала стремление автора как можно более уподобиться своему великому образцу. «Вот это, может быть, и есть недостаток, - размышлял Винсент, - сделать прекрасную копию, но все-таки копию…» Он не сомневался в виртуозности органиста, который рискнул импровизировать в известной всем баховской манере, отточенной до совершенства часами занятий. Но правильно ли был сделан выбор? Может быть, стоило преподнести слушателям что-то своё? Хотя полифония, конечно, в первую очередь ассоциировалась с Бахом, а Бах был великим виртуозом своего дела. Винсент записал свой вопрос в блокнот и ожидал завершения игры первого выступающего. Загремели последние аккорды, звук заполнил все пространство церкви – торжественный, низкий, и вместе с тем сияющий яркой звуковой короной. Выступление завершилось. Раздались энергичные аплодисменты и снова наступила тишина. С характерным стуком переключилась комбинация регистров. За орган сел второй финалист, «четверка». Винсент приготовился слушать.

То, что он услышал, сразу же поразило его. Да, «четверка» тоже взяла себе за образец знаменитое во всем мире произведение, на этот раз французского мастера. Винсент помнил, сколько он, еще будучи студентом, мучился, пытаясь «в лоб» сыграть фугу Франка, но ее невозможно было прочесть и понять с первого раза. Голоса сплетались в настолько странные, причудливые созвучия, что сначала казалось, что полифонии нет, и это просто сочетания хроматизмов, увеличенных и уменьшенных интервалов – и внезапно становилась выпуклой тема, сложная, неповторимая. Сейчас «четверка» развивал свою тему в разных голосах, в педали, и это было не упражнение – это была настоящая, одухотворенная музыка. Казалось, она тянет, мучает слушателя, говорит о страдании, о боли, об открытиях, об отчаянии и смерти. Импровизация не была длинной, но композиционно она была хорошо продумана и аккуратно сыграна. Это была игра не ученика, но молодого композитора.

Аплодисменты раздались внезапно, едва фуга завершилась. Сомнений не было: победитель – тот, кто только что снял руки с клавиш. Члены жюри торопливо направились в ризницу для совещания. Все голоса были отданы за «четверку». Конкурс завершился. Настало время объявить победителя.

***

Винсент с волнением ожидал, когда отец Жак раскроет в ризнице имена конкурсантов, которые не были до сих пор известны судьям. Он как будто предчувствовал, что должно случиться что-то важное, но старался показывать невозмутимость, что, однако, давалось ему с большим трудом. Наконец отец Жак открыл свою папку и сказал:

- Победитель – номер четыре, Фабьен Конрад.

Винсент замер. Если бы он мог, он перестал бы дышать. Голова закружилась, подскочило давление. Он ничего не видел и не слышал. Ему стало нехорошо, и он сел на пододвинутый кем-то стул.

- С вами все в порядке? – спросил стоящий рядом знакомый профессор.

- Д-да-да, все нормально, - сдавленно ответил Винсент, - сейчас пройдет.

Время как будто сжалось в одну точку. В этой точке было все, все основные вехи его жизни, слова, которые звучали внутри долгие годы, люди, которых уже не было в живых, последний концерт, орган, на котором он больше не мог играть, желтые осенние листья, серая гладь реки, одиночество… поиск сына, отчаяние, пустота, униженность… Годы покинутости, притупившейся боли от собственных ошибок, попыток забыть себя, забыть то, чем он являлся и чем должен был стать… непонимание, молчание, ожидание… ожидание надежды. И вот она, надежда… вот она, передо мной, смогу ли я ее принять?

Он медленно поднялся, ощущая тяжесть своего уже очень немолодого тела. Члены жюри смотрели на него вопросительно, должно быть, вид у него был довольно болезненный.

- Я думаю, вам нужно отдохнуть, - сказал отец Жак.

Винсент кивнул. Он чувствовал, что его силы на исходе, ему хотелось уйти, скрыться, где-то отсидеться, бежать в свой номер и там лечь на чистую застеленную кровать и ни о чем не думать. Уехать. Собрать вещи и уехать.

- Сейчас будет объявление и награждение победителя, а вечером приглашаем всех вас, уважаемые члены жюри, вместе с конкурсантами, на небольшой ужин. Прошу вас, пройдемте в храм, займите первую лавку справа.

Члены жюри расположились перед алтарём. В пресвитерии зажегся свет, на амвон поднялся отец Жак. Он энергично поприветствовал конкурсантов, которые прошли от входной двери к алтарю по центральному нефу и сели на первую лавку слева от прохода. Винсент сидел на дальнем краю правой лавки и поэтому мог, не оборачиваясь назад всем телом, посмотреть на молодых органистов, пока они шли. Он хотел определить, кто из них Фабьен. Его взгляд остановился на невысоком стройном молодом человеке с копной густых темных волос. Он узнал его сразу. Это лицо невозможно было не узнать… Сердце защемило, на глаза навернулись слезы. Он постарался смахнуть их, чтобы никто не заметил, но они выступили снова. Его словно придавила бетонная плита. Внутри что-то происходило, какое-то движение души, движение столь сильное, что он боялся, что не справится с собой. На какое-то время он словно оглох и ослеп.

По приглашению отца Жака Фабьен под аплодисменты слушателей поднялся по ступеням к алтарю и принял из рук священника памятный знак и денежный приз. Он несколько раз поклонился публике, сияющий, окрыленный победой. Темные глаза, нос с горбинкой, выступающие скулы, широкий рот – он был точной копией своей матери.

Винсент видел его словно в тумане. Движение внутри продолжалось, там, у него в глубине, рождалось какое-то решение, он еще не знал, какое. Необходимо было уйти так, чтобы это прошло незамеченным. Когда члены жюри поднялись, чтобы пожать руки конкурсантам, он подошел к отцу Жаку и попросил его отойти немного в сторону. Отец Жак удивился, однако отошел и внимательно смотрел на Винсента.

- Отец, - сказал Винсент. – Я сейчас очень плохо себя чувствую. Но мне нужно, чтобы кто-то меня выслушал. Я прошу вас об исповеди.

Отец Жак продолжал пристально смотреть на него. Через несколько секунд он сказал:

- Хорошо. Вы сможете прийти около трех часов дня? Я буду вас ждать.

Винсент кивнул. Потом он быстрым шагом прошел в боковой неф и выбежал из храма.

***

Однако в отель Винсент не пошел. Выйдя за ограду церкви, он свернул куда глаза глядят. Прошел одну улицу, вторую, повернул, оказался в небольшом тупике. Вышел обратно, и петляющими улочками приблизился к какому-то особняку, обошел его вокруг. Он не помнил, откуда пришел, не запоминал дорогу, ноги несли его сами. Наконец он понял, что нужно остановиться. Добрел до маленького сквера, в котором стояли несколько скамей. Смахнул снег со скамьи рукавом и сел. Потом он начал плакать. Слезы лились градом, как у пятилетнего мальчишки, застигнутого внезапным горем. Он плакал, сморкался, снова плакал, вытирал лицо бумажной салфеткой, и снова плакал. Наконец слёзы иссякли. Внутри наступило какое-то отупение, тишина. Он успокоился, огляделся. Собрал рукой снег на скамейке и приложил его к носу, к глазам. В таком виде нельзя никуда являться, подумал он. Лицо распухло от слез. Пришлось стереть со щек и подбородка воду шарфом.  Он посмотрел на часы: половина третьего. Надо искать дорогу назад. Винсент достал телефон, включил геолокацию. Определил маршрут до церкви святого Николая. По времени дорога должна была занять двадцать пять минут. «Хорошо, - подумал он. По дороге приду в себя».

В церкви было все так же: сумрачные своды, свет, проникающий сквозь цветные витражи, неподвижный прохладный воздух. Каждый шаг гулко отзывался эхом от каменного пола и стен. В лавках никого не было. Винсент подошел к ризнице, постучал. Из-за двери ответил знакомый голос:

- Заходите, пожалуйста.

Отец Жак сидел за столом, приготовив фиолетовую столу.

- Мы можем пойти в исповедальню, если вы хотите, - сказал он Винсенту, когда тот вошел. – А можем остаться здесь, как вам удобнее.

Винсент подумал и сказал:

- Мне, наверное, удобнее здесь.

- Хорошо. Присаживайтесь, - отец Жак указал на стул рядом. Казалось, что он стал каким-то другим, непохожим на себя, строгим – словно то, что он собирался выслушать, было для него важнее, чем обычное гостеприимство или этикет. Когда Винсент сел, священник сделал крестное знамение и начал исповедь: «Пусть Господь будет в твоем сердце, чтобы ты исповедал свои грехи и получил прощение».

- Я никогда еще не приступал к исповеди, - сказал Винсент. – Поэтому то, что я скажу, будет просто моим. Я не знаю, есть ли какие-то правила, которым нужно следовать.

- Ничего страшного, говорите, как подсказывает вам сердце, - ответил отец Жак и снова замолк, предоставляя Винсенту возможность продолжать.

Винсент помолчал, собираясь с мыслями. Затем он сказал:

- Я прожил свою жизнь как обычный светский человек. У меня были большие амбиции, успех, я неплохо зарабатывал и был знаменит. Ради успеха я делал всё. Я много работал над своим мастерством, частично из любви к музыке, а частично – ради славы, почёта, ради гонораров, новых приглашений. Я думал, что был влюблен, но мы не венчались, хотя и жили вместе. Мать моей невесты ненавидела меня, она считала меня ничтожеством… возможно, она в чем-то была права. Когда моя возлюбленная внезапно умерла при родах, ее мать забрала ребенка. Я никогда его не видел, я не знал, как его зовут, где он находится, что с ним.

Он остановился на несколько секунд и продолжил:

- Я пытался найти его, когда мать моей невесты умерла. Она отдала его в приют. Я поехал туда, но мне не разрешили увидеться с ним. Тогда я подумал, что это даже лучше. Так проще. Но моя жизнь пошла под откос. Я провалил концерт. Со мной что-то случилось. Я не мог больше играть. Я презирал себя. Ненавидел. Никого не хотел видеть. Работал учителем музыки, но грубо обращался с учениками, не готовился к занятиям, мне было все равно. Я пил. Меня чуть не вышвырнули из консерватории. Тогда я постарался взять себя в руки, но в жизни у меня была только тоска и спиртное. Я разучился играть, разучился чувствовать. Я мог бы покончить с собой, если бы не был трусом. Потом я узнал, что мой сын покинул приют, он вырос, поступил в музыкальный колледж. Но нить была потеряна, я не смог его найти. В конце концов, это было справедливо: какой из меня отец. Я знал его имя. Я увидел его сегодня. Моего сына зовут Фабьен.  Конрад – это фамилия моей невесты. Он стал органистом, как и я. Но я не могу смотреть ему в глаза. Я не смог подойти к нему, чтобы просто пожать руку. Я не знаю, что мне делать. Мне кажется, лучше пусть он не знает, кто я такой. Мне очень стыдно. Если бы можно было что-то изменить, я бы сделал всё что угодно ради него. Теперь я не знаю, как мне жить. У меня нет больше сил.

Винсент почувствовал, что по щекам текут слезы, но он не стал их вытирать.

- И вот сейчас я хотел бы сказать Богу, если Он есть, что я хотел бы прожить свою жизнь заново, я хотел бы искать Его, я бы поступал иначе…  Я бы хотел сказать Богу, что я буду согласен с любым Его приговором… просто помогите мне. Это всё, что я хотел сказать.

Отец Жак молчал, прикрыв глаза. Винсент подумал, что священник, должно быть, презирает его и его грехи, и поэтому не хочет ничего говорить. Может быть, так исповедоваться нельзя. Но он не знал, какие слова еще должны быть сказаны. Он рассказал всё, и теперь ждал вердикта.

Наконец отец Жак посмотрел ему в глаза.

- Я знаю, что можно сделать, - сказал он. – Приходите на хоры сегодня вечером, после ужина.

- Я, наверное, не смогу прийти на ужин, - сказал Винсент.

- Хорошо, - ответил священник. – Тогда приходите на хоры к 9 вечера.

После этого он приподнял руку и прочитал разрешительную молитву. «Господь простил тебе грехи, иди с миром», - произнес он в конце.

Винсент поднялся со стула.

- Спасибо, - сказал он. – Я приду.

Он вышел из ризницы. Внезапно на него напала сильная усталость. «Нужно отдохнуть в номере», - подумал он. Медленно побрел к дверям храма, открыл их и вышел на яркий дневной свет. Щуря распухшие веки, чтобы белизна снега не слепила глаза, он дошел до отеля, поднялся в номер, снял пальто, шарф и ботинки, поставил в телефоне будильник на 20.20, лег на постель и заснул.

***

Винсент поднялся на хоры без пятнадцати девять. В храме было темно, горела только лампа над органным пультом. Винсент приблизился к органу, стал осматривать пульт. Через несколько минут он уже знал всё, что ему было нужно. Он присел на скамью. В зимних ботинках играть было бы неудобно. Он задумался, снять их или сесть за орган прямо так. Уважение к инструменту победило: он снял ботинки, оставил их рядом с педалью и устроился за пультом в носках. Подумал, чт; можно было бы сыграть. И мысль пришла сразу: он сыграет свою тему. Ту самую, которая столько лет сопровождала его, говорила с ним, это была, наверное, мелодия его души, единственная музыка, не погребенная под пеплом одиночества и отчаяния. Он выставил нужные регистры и коснулся пальцами клавиш. Мелодия полилась, оживляя его, пробуждая его душу. Музыка звучала по-новому. Он стал развивать свою мысль, добавлять подголоски, модулировать, он увлекся… и вдруг осознал, что он уже не один на хорах.

У двери, ведущей на лестницу, стояла невысокая темная фигурка. Она нерешительно приблизилась к органу. Это был Фабьен.

- Добрый вечер, господин Ромье, - сказал он несмело. – Отец Жак передал мне, что вы хотели бы со мной познакомиться. Я ваш горячий поклонник.

Винсент не успел ощутить ни страха, ни удивления. Сработала многолетняя привычка преподавателя, как если бы он говорил с учеником на уроке. Он как будто со стороны услышал собственный голос:

- Я очень рад знакомству, Фабьен. Поздравляю вас с победой! Я плохо себя почувствовал днем и был вынужден уйти, не поздравив вас. Делаю это сейчас, - и он протянул руку юноше. Молодой человек взволнованно пожал ее.

- Я хотел бы поблагодарить вас за вашу тему, - сказал Фабьен. – Я услышал ее на записи, и она очень мне понравилась, дала вдохновение. Я выбрал ее для своей импровизации.

- Получилось прекрасно.

 - Вы думаете?

- Да. Ты не хотел бы сыграть ее сейчас?

- Сейчас?

- Да. А я, возможно, что-то прокомментирую. Если хочешь, конечно.

Фабьен пару секунд колебался.

- Может быть, вы сыграете ее так, как задумали изначально вы? Мне хотелось бы услышать и увидеть оригинал.

 Винсенту казалось, будто он участвует в каком-то фильме или видит сон, настолько странно он себя чувствовал.

-  Хорошо, - сказал он. – Тогда сначала я, а потом – ты. Пойдет?

- Да, - ответил Фабьен.

- Посмотри регистровку.

Фабьен подошел ближе к пульту, склонился, чтобы прочитать надписи у регистровых рукояток. В свете лампы металлические таблички слегка поблескивали, видно было плохо. Потом он обошел скамью и прочитал названия регистров с другой стороны. По нему было видно, что он очень заинтересован. Выпрямился, посмотрел на Винсента.

- Когда я скажу, включишь двойки и микстуру на третьем и копулу с третьего на педаль.

Фабьен кивнул.

Винсент несколько секунд посидел неподвижно в тишине. Прикрыл глаза, глубоко вздохнул. И заиграл. Ему стало легко, как будто он вернулся на двадцать лет назад. Но теперь это была не просто красивая музыка, она имела смысл, она словно говорила - о годах радости и успеха, о годах отчаяния и одиночества, о том, что невозможно было выразить никакими словами, что жило в его душе, неназываемое, непостижимое. Она изливалась прямо из сердца, и разум облекал ее в нужную форму, а тело, руководимое разумом, действовало так, будто не было никакого перерыва в занятиях, никакого серого, безжизненного существования и тоски. Всё отвечало замыслу сердца. Этот замысел стал развиваться, раскрываться, звучать все громче, все торжественней и наконец превратился в ликующий хор голосов, заполнивших темное и пустое пространство вокруг. Винсент дышал глубоко, спокойно. Он подвел импровизацию к завершению, и снова зазвучала тема – тихо, немного робко, но уже без отчаяния, выразительно и нежно. Затем наступила тишина.

Винсент снял руки с клавиш и посмотрел на сына. Тот стоял, застыв, рядом со скамьей и молчал. Потом их взгляды встретились.

- Спасибо, - тихо сказал Фабьен. – Это потрясающе.

Винсент не ответил, глядя в лицо юноши. Потом он перевел взгляд обратно на мануалы. Он не знал, что сказать. Он чувствовал, будто сквозь его тело протекает живой, мощный поток, это играл не он, это сама жизнь играла его руками. Хвалить его за игру было неправильно, он сам стал инструментом – податливым, чутким – который подчинялся чему-то – или Кому-то, – действующему внутри него. Это было что-то новое, что-то настолько прекрасное, что в это сложно было поверить.

Наконец он сказал:

- Фабьен, ты мог бы сыграть фугу, которую играл в финале?

Фабьен с удивлением посмотрел на него.

- Да, - ответил он. – Постараюсь.

Винсент сдвинулся на скамье в сторону и встал рядом, в одних носках. Фабьен расшнуровал ботинки, снял их и сел за пульт. Задвинул все регистровые рукоятки и вытянул новые, приглядываясь к табличкам с названиями регистров. Немного посидел в тишине. Начал тему.

Когда отец Жак около одиннадцати вечера зашел в церковь, чтобы запереть двери, с хоров слышался разговор, прерываемый звучанием органа. Священник немного постоял у дверей, улыбаясь. Потом поискал глазами в темноте огонек лампады у Святых Даров.

- «Славьте Господа, ибо Он благ», - тихо произнес он. – «Ибо вовек милость Его».



2012-2026