5. Павел Суровой Тень золотой герцогини

ГЛАВА V. Тени над Лувром, или Алхимия двенадцати алмазов

 Париж задыхался от предчувствия грозы. В тот вечер 1625 года воздух в Лувре был густым, как старое бургундское, и пропитан ароматом пудры, воска и тайны. Король Людовик был мрачен, словно туча над Ла-Рошелью; он переходил из кабинета в кабинет, терзая кружевной воротник, а его глаза, вечно ищущие измены, то и дело останавливались на королеве.

 Анна Австрийская была прекрасна той ледяной красотой, которая предвещает катастрофу. Но за её спиной, словно яркая комета за бледной луной, всегда следовала Мари.
Покои герцогини. Шепот и шелк

 Я стоял в тени тяжелой бархатной портьеры в личных покоях герцогини де Шеврез. Мой синий мушкетерский плащ казался здесь неуместным пятном среди золоченой мебели и безделушек из севрского фарфора. Мари сидела перед зеркалом, но она не смотрела на свое отражение. В её руках был крошечный флакончик с притираниями, который она вертела так, словно это была граната с зажженным фитилем.

— Жан-Луи, вы слышите этот звук? — шепнула она, не оборачиваясь.
— Я слышу только, как храпит часовой у лестницы и как скребутся мыши за панелями, мадам, — ответил я, стараясь, чтобы голос мой звучал твердо.
— Нет, мой бедный лейтенант. Это рушится мир. Ришелье узнал о подарке. Его шпионы повсюду. Леди Винтер уже в Лондоне, и её нож острее, чем язык всех парижских кумушек. Если эти подвески не вернутся к балу... Анну ждет не просто позор. Её ждет монастырь, а Францию — война, к которой мы не готовы.

 Она резко встала. Её платье из голубого атласа зашуршало, как чешуя змеи. Она подошла ко мне так близко, что я почувствовал тепло её кожи.
— Орильяк, мне нужно, чтобы вы забыли о своем де Тревиле на одну ночь. Вы должны доставить письмо в порт Кале. Не д’Артаньяну — этот гасконец лишь ширма, он слишком шумен и слишком верит в честный бой. Вам нужно найти человека по имени Тома. Он ждет у «Черного барана». Это письмо должно попасть к Бэкингему раньше, чем леди Винтер срежет хотя бы одну нить с его камзола.

 Я посмотрел на запечатанный конверт в её руках. На нем не было герба, только капля алого воска, похожая на запекшуюся кровь.
— Мадам, — мой голос охрип. — Вы просите меня способствовать связи королевы с врагом Франции? Ришелье говорит, что Бэкингем — это кинжал, приставленный к горлу нашего флота. Как мушкетер...

 Мари прижала палец к моим губам. Её глаза потемнели, в них зажглись те самые искры, что я видел в детстве в конюшне.
— Как мушкетер вы должны защищать честь своей королевы. А как мужчина... — она сделала паузу, и её рука скользнула по моему плечу, едва задев серебряный крест на плаще. — Как мужчина вы знаете, что я никогда не прошу о малом. Выбирайте, Жан-Луи. Скучная верность сухарю-кардиналу или жизнь, полная блеска, риска и... моей благодарности.

Ночная аудиенция у Красного Сфинкса

 Я вышел от неё, шатаясь, как пьяный. Но судьба в ту ночь решила окончательно испытать мою шею на прочность. На выходе из дворца меня перехватили двое гвардейцев кардинала. Без лишних слов они препроводили меня в Малый Люксембург.
Ришелье не спал. Он сидел в длинной ночной рубашке под пурпурным халатом, поджав ноги. Перед ним на столе лежали два алмазных подвеска — те самые, что графиня Карлейль уже успела переправить ему из Лондона. Они сияли в свете свечей холодным, безжалостным светом.

 — Садитесь, Орильяк, — произнес он, не поднимая головы. — Вы пахнете жасмином. Опять были у нашей прелестной герцогини?
Я молчал, чувствуя, как письмо в моем внутреннем кармане жжет мне грудь.
— Знаете, в чем беда Франции, лейтенант? — Кардинал взял один подвесок пинцетом и поднес к огню. — В том, что красота у нас всегда идет под руку с предательством. Мадам де Шеврез думает, что она спасает королеву. На самом деле она кормит тщеславие английского павлина Бэкингема. Она ставит под удар мир, который я строю по кирпичику.

 Он наконец посмотрел на меня. Его взгляд был не злым — он был бесконечно печальным и мудрым.
— Она дала вам письмо, не так ли? — спросил он буднично. — Не трудитесь лгать. Мои люди видели, как она его запечатывала. Отдайте его мне, и завтра вы получите патент капитана и поместье в Нормандии. Вы будете служить великой цели. Франция станет первой державой мира, Орильяк.

 Я стоял перед ним, раздираемый надвое. С одной стороны — этот человек, который действительно любил Францию, который был её мозгом и её стальной волей. С другой — женщина, которая была её сердцем, её безумием и моей единственной страстью.
— Монсеньор... — начал я.
— Молчите, я знаю, что вы скажете, — Ришелье устало махнул рукой. — Вы мушкетер. У вас в голове дуэли, честь и кружева. Вы не видите дальше следующего перекрестка. Идите. Везите свое письмо. Я не стану вас задерживать. Знаете почему?

 — Почему, ваше высокопреосвященство?
— Потому что я хочу, чтобы вы увидели финал этой комедии. Бэкингем получит весть, он пришлет оставшиеся камни, д’Артаньян успеет... Король будет доволен. Но королева навсегда останется в моей тени, а мадам де Шеврез... она сделает еще один шаг к своей пропасти. И когда она будет падать, Орильяк, вспомните этот разговор. Я предлагал вам твердую землю. Вы выбрали облако, пропитанное духами.

Дорога на Кале

 Через час я уже скакал в сторону ворот Сен-Дени. Мой конь выбивал искры из камней. В сумке под седлом билась фляга с вином, а в голове — слова Ришелье.
Я знал, что д’Артаньян и его друзья уже где-то впереди, пробиваются сквозь засады Рошфора. Но моя миссия была тоньше. Я вез не просто весть, а инструкции от Мари: как Бэкингему заблокировать порты, чтобы ни один шпион кардинала не смог помешать возвращению алмазов.

 «Боже, — думал я, пригибаясь к гриве коня, — что я делаю? Я помогаю англичанину унизить моего короля. И всё ради чего? Ради улыбки женщины, которая, возможно, завтра забудет мое имя ради нового заговора?»
Но стоило мне вспомнить аромат её волос и ту решимость, с которой она бросала вызов самому Кардиналу, как сомнения исчезали. В этом и была магия Мари де Шеврез — она превращала государственную измену в высокое искусство, а своих любовников — в святых мучеников интриги.

 Дождь начал сеять мелкую, холодную пыль. Впереди, в серой дымке рассвета, показались очертания постоялого двора. Там, в тени конюшни, меня ждал Тома. А где-то за Ла-Маншем Бэкингем уже примерял на себя роль спасителя французской короны, не подозревая, что главную роль в этой пьесе играла женщина, оставшаяся в Париже.

 Я пришпорил коня. Занавес поднялся, и отступать было поздно.