Золотце моё!

Старое кресло поставили на новое место – подальше от окна, вглубь комнаты, предварительно положив на сиденье подушечку. Нурия подвинула маленькую скамеечку для ног к ножкам кресла и подвела к нему мать:
; Садись, мам! ; Белла безучастно послушно следовала указаниям. Поддерживаемая руками дочери, она мягко опустилась в знакомое, ставшее теперь таким широким, кресло. 
; Вот так…; Нурия расправила на коленях старой женщины широкую салфетку.
Она поторопилась защёлкнуть обе створки окна. На небольшой улице Алма-Аты буйствовал резкий ветер и хлестал ливень, гнувший со страшной силой деревья и образуя, обрушившуюся с небес, воду в яростные потоки. Продолжая нестись, они зло и неистово вскипали не только у бордюров тротуара, но и на всех неровностях мостовой. Белла безучастно сидела, откинувшись на спинку кресла, поджав ноги и положив руки на подлокотники.
; Будем обедать…; Нурия устроилась напротив матери, на маленьком пуфике, и принялась помешивать суп. Наконец, она подняла, слегка опущенную над тарелкой, голову и, поднеся ложку с едой ко рту матери, вдруг принялась разглядывать так, словно она впервые увидела её, как будто чужими глазами.

Белла Ахатовна была, что называется ярким представителем своей эпохи. Эпохи строительства развитого социализма и в перспективе коммунизма. Окончив институт с красным дипломом, недолго преподавала в школе, затем в техникуме. После окончания партшколы и высших партийных курсов, через некоторое время, возглавила ту самую «кузницу партийных кадров». Позже вышла в народные депутаты районного, а затем и городского созыва. На работе она была крайне требовательна и принципиальна, в быту ; сдержанна и строга. Впрочем, это не отменяло простых житейских радостей, партийная совесть не помешала ей купить кооперативную квартиру в хорошем районе, а если душа просила, например, ковров или хрусталя – Белла не видела в этом беды или проблемы. Что уже говорить о персональном водителе с машиной, который просто полагался по служебному статусу.
Нурия училась в престижной школе и раз в четверть Белла Ахатовна справлялась об успеваемости дочери, делая звонки не ниже директора. Еженедельная проверка дневника заканчивалась строгим разбором полетов. Наказывала, в основном, из-за редкой неряшливости в тетрадках ; пребольно дергала за уши. Бывало, что и за тапки хваталась, но это уже в старших классах. От неминуемой расплаты за самовольство и дерзкий язык, Нурию спасали только быстрые ноги и крепкий крючок в туалете.
Отца Нурия не помнила. Когда стала задавать вопросы матери, та молча достала свидетельство о смерти и бросила короткое – умер, давая понять, что не собирается посвящать дочь в подробности и разговор на этом окончен. Всё что осталось ей в наследство от отца – единственный снимок в фотоальбоме. На нём Беллочка молодая, весёлая, ещё не обременённая партийной ответственностью и рядом он ; незнакомый папа, тоже молодой белозубый, кудрявый в белой рубашке с высоким воротом.

Дочь росла под неусыпным контролем матери. Школа ; на первом месте. Училась на одни пятерки. Везде и всюду первая и только на «отлично». В доме чистота до больничной стерильности. Одежда школьная и домашняя предельно аккуратна. После школы ; школа музыкальная, следом обед, сразу после обеда уроки. Прогулки только в дни каникул. Подружки… Домой нельзя было водить. Нурия и не водила. Дружила на переменах, в школьном дворе, между общешкольными и музыкальными занятиями. Шла на музыку чаще не заходя домой.  После седьмого класса ненавистная музыкалка закончилась. А там, как-то незаметно и школа: золотая медаль, выпускной, радужные перспективы...
Повзрослев Нурия жила своей жизнью и не посвящала в неё мать. Уходила в университет и с сумерками возвращалась. Иногда не говорили неделями. О своём замужестве Нурия поставила мать в известность перед самим фактом регистрации, заодно и представила новоиспечённого супруга.
Белла Ахатовна долго обходила зятя в общении, демонстративно замолкая при нём. Рождение внука приняла своеобразно. Надев очки, несколько минут разглядывала новорожденного малыша, поднеся к окну. Что уж она там разглядывала? Нурия не поинтересовалась. Удовлетворив своё любопытство Белла тут же, сообщила, что помогать нянчиться не будет, на что Нурия и не надеялась. Но, надо отдать ей должное, всегда интересовалась внуком. В гости к дочери приходила с удовольствием и обязательно с подарком для малыша.

А потом случился девяносто первый, когда вся её принципиальность и строгость сошли на нет. После сентябрьского путча её родная Коммунистическая партия со всем своим руководящим составом, семьдесят лет занимавшая огромное здание на центральной площади, переехала в полуподвальное помещение на улице Пушкина, а далее и вовсе была изгнана на окраину страны.
Белла была сломлена таким историческим поворотом событий. Казалось, не было на свете более стойкого борца за коммунистические идеалы и более преданного партийца ; теперь же она часами сидела в своём кресле и молчала. Укладывая в своей, далеко не молодой голове всё произошедшее и не видя доводов и оправданий, она тихо и горестно качала головой.
Нурия наблюдала за матерью со стороны, но не находила ни желания дискутировать, ни слов утешения. Жила своей, отдельной семейной жизнью. И, так уж получилось, что в ней не было места матери.
В сентябре девяносто второго года Нурия, заглянувшая к матери по какому-то пустяку, обнаружила её на кухне, всё в том же кресле. Она сидела, устремив бесчувственный взор в окно и не реагировала на все попытки дочери поговорить, привлечь внимание, будто бы её и не было в комнате. Врачи прибывшей скорой помощи были в недоумении, сказали – не их пациентка. Вызвала специальную ; психиатрическую. Приехали и эти. Щупали, трогали, водили блестящим металлическим предметом перед лицом, она покорно выполняла все команды, потом снова укладывала руки на подлокотники кресла. Врачи предложили госпитализацию. Нурия подписала отказ и проводила медиков. Уложив мать в кровать, она прошла на кухню и закурила, задумчиво уставившись в окно.

«Что могло произойти? Произойти…Я виновата… Бросила её тут …одну.»
Вернувшись домой Нурия собрала семейный совет. Решили ; надо съезжаться!
Съехались, поменяв две двухкомнатные на одну большую квартиру в районе улицы Курмангазы. В любимом районе Беллочки, рядом с Домом учёных. Пришлось доплатить весомую сумму, но зато теперь жили вместе, к чему Нурия привыкала заново. Муж и сын, поначалу настороженно принимавшие Беллу Ахатовну, через несколько месяцев успокоились.
Так прошло немало времени. Постепенно Белла пришла в себя, вернулась ко всем своим привычкам, но при этом сделалась совсем молчаливой. Правда, на свою, теперь уже общественную партийную работу, ходила с прежним рвением.
Смена обстановки принесла новые интересы. Например, пить кофе по утрам из домашней кофеварочной машины. Белла, так же, с любопытством прислушивалась к музыкальным звукам, доносившимся из комнаты внука, читала новые газеты и с удовольствием смотрела новые телепередачи.
Тот день начинался, как обычно. Белла Ахатовна писала за домашним письменным столом отчёты и доклады. Нурия ; читала лекции студентам, в университете. Сын внимательно слушал эти лекции у себя на факультете. Муж на работе двигал свой бизнес.
Вернувшись вечером, Нурия долго возилась на кухне и выйдя из неё далеко за полночь, погасила свет. Всё погрузилось в умиротворяющую темноту. Только слабый огонёк ночника шёл из дальнего конца коридора, из супружеской спальни. Рядом же, из материной, вдруг раздалось довольно громкое:
; Асхатик, золотце моё...
«Опять! Бредит или что? Наверное, во сне…» – растревожилась она. Вернулась в кухню. Села, опершись на стол, положив подбородок на сцепленные пальцы и задумалась. Это имя она уже слышала… где, когда? Давным-давно, кажется, в детстве… да, произнесенное кем-то из взрослых совсем тихо, почти не слышно... В который раз... Разговаривать с ней бесполезно, молчит. Придётся ехать к тётке…Уж не помню, когда в последний раз виделись…» ; вновь подумала она и, глубоко вздохнув, взялась за сигарету. ; «Поеду, причём в ближайшие дни».

Сестра Беллы Ахатовны Алия жила в пригороде, в научном городке Казахстанского исследовательского института земледелия и растениеводства. Остановка на долгом петлистом маршруте маленького пригородного автобуса так и называлась ; НИИ растениеводства.
Вид у родственницы был простоватый несмотря на то, что была она вполне уважаемым кандидатом биологических наук крупного научного центра республики. Нурия помнила, что мать, несмотря на это, сестру не жаловала и даже не без насмешек говорила что-то про корешки и вершки, с которыми та провозилась всю жизнь и это была правда. Алия окончила биологический факультет университета. Много работал в науке, публиковала интереснейшие исследовательские статьи на всю страну и за её пределами, но в устах старшей сестры, большой начальницы до перестроечного периода, оценка её деятельности звучала весьма презрительно.

Алия приняла племянницу радушно. Завела в свой, отдельно стоящий домик посреди сада. Усадила на жесткий диванчик возле небольшого круглого столика, а сама присела напротив на изящный тонконогий стул. Видно было, что хозяйка дома очень рада визиту, но одновременно и встревожена.
; Случилось что? С мамой?  Сколько времени прошло…
Нурия, готовившаяся к разговору, начала без предисловия.
Алия слушала внимательно, сидела прямо, тревожно вглядываясь племяннице в лицо. После подробного рассказа про Беллу, про переезд, Нурия приступила к вопросам, за ответами на которые, собственно, и приехала. Наконец, племянница умолкла. Алия опустила глаза. В воздухе повисло молчание. Тётушка несколько мгновений раздумывала, затем встала и вышла в соседнюю комнату.
Нурия огляделась и удивилась про себя очень скромному виду жилья. «Как всегда ; ничего кроме науки…»
Вернулась тётушка через пару минут держа перед собой старенький потрёпанный портфель.
«У Беллочки такой же  был», ; отметила про себя Нурия. Словно услышав мысли племянницы Алия, улыбнувшись, отозвалась:
; У нас с сестрой одинаковые портфели в школе были. Папа, дед твой, с ярмарки привёз. Давно…очень давно… Ещё до войны…
Тётка была меньше ростом, с длиной худой косой, сухонькая, скуластая и узкоглазая, больше похожа на постаревшую девочку ; семиклассницу послевоенного советского периода. И одета была схожим образом. Поношенная одежда, какая-то больше рабочая: серая блузка, юбка неопределенного цвета, подол весь в прилипшей сухой траве.
«Вещи ей, что ли, мамины привезти? – внимательно разглядывая родственницу, размышляла Нурия.
; После смены я…; виновато улыбнулась та, заметив взгляд гостьи, и принялась ладонью очищать одежду. Нурия в ответ покраснела от смущения.
; Не знаю племянница, будет ли довольна твоя мама…скорее нет, но всё же тебе придется со всем этим… познакомиться. ; Продолжила тем временем тётушка и открыла портфельчик. ; Это, если можно так выразиться, наш семейный архив. Всё, что сохранилось… к сожалению… мало…; она осторожно вынула большой газетный пакет и принялась разворачивать пожелтевшие газетные слои один за другим, пока не появились фотографии. Их было немного. Одна большая с загнутыми краями и две или три любительские, выцветшие, с оторванными углами.
; Вот, это наши родители! А это наши предки…Вы, значит ты и твой сын, потомки...
«Какие такие предки? Какие потомки? Мать – сирота. Говорила, что кроме неё и Альки, как она называла сестру, никого…родни не помнила».

Алия всё также стояла и, надев очки, рассматривала фотографии, наклоняясь низко над столом, будто видела их впервые.
; Это, значит, мама и папа наши. Тебе значит, бабушка и дедушка… ; Алия бережно разложила и осторожно, тыльной стороной ладони, разгладила наклеенную на картонку фотографию. Кривым старческим пальцем ткнула на край фотографии. – Вот!
На фото в кресле сидел дядька, с редкой бородой и густыми бровями. В простой рубашке и пиджаке с широкими лацканами. Позади него стояла миловидная улыбающаяся женщина в тёмном платье и платке.
; Мама никогда не говорила… ; тихо пробормотала Нурия.
; А это…это наш родной… младший брат…Асхат ; Алия ещё раз, теперь ладонью, погладила фотографию.
; Какой ещё брат? ; едва слышно прошептала Нурия, у неё пропал голос. С фотографии смотрел улыбчивый худенький юноша. Совсем юный. Рядом с ним хохочущая, с короткими разлетающимися волосами, Белла, позади молоденькая с двумя толстыми косами Алия. Юноша улыбался открытой улыбкой, повернувшись в пол-оборота в объектив фотоаппарата.
; Он был самый умный, самый добрый, самый-самый…; тут голос её осел и она опустилась на диванчик рядом с племянницей.
; А мама ничего не говорила….
; Да, да, конечно… не говорила. Она боялась, возможно… Ладно. Расскажу тебе... ; Алия помолчала, словно набиралась сил.
; Белла была хорошая, красивая девочка. Кстати, такое необычное, по тем временам, имя дала ей твоя прабабушка, отцова мать. Поговаривали, что бабка наша была татарской княжеской крови. Приезжала пару раз. Совершенно древняя старуха. Вся в серебряных кольцах, в большом белом с кистями платке. Обласкала из нас троих только Беллу, говорила, что она особенная. Такая вот избирательная любовь у неё была. Сына своего презирала, за что только не знаю. По дому Белла не любила помогать, а вот училась на одни пятерки и всегда командовала. С малолетства возглавляла все организации. В начальной школе была звеньевой, в средней – председателем классной дружины, потом и председателем школьной. В старших классах выдвинули комсоргом школы. Во как! Я же больше по дому, по хозяйству... Брат с отцом всё время был….         
В конце сороковых мы в городе жили, в ведомственной квартире ; папа наш партийным чиновником был, небольшого ранга, а в пятьдесят первом перевели его в район. Помню Белла кричала, ногами топала. Очень не хотела переезжать… Отцу доверили большой районный центр поднимать. Животноводство, тепличное хозяйство… всё такое. Вроде, как сам вызвался…; продолжала тётка. ; Работал он много, старался, гонял пьяниц и лентяев. Мне казалось, что ему было там лучше, интересней что ли, как будто заново… И наград было много… Хорошее было время. ; Алия замолчала, но только на минуту.  ; Потом случился этот страшный пожар. Сгорел склад кормов и зернохранилище. Тушили до самого утра, а утром отец схватился за сердце. Обширный инфаркт. Похоронили и нам жизни не стало. Партийная организация хором решила, что он виноват в пожаре ;

халатное отношение к своим обязанностям ; умер, значит, от угрызения совести. К тому времени Белла институт закончила и совсем перестала приезжать домой. Работала и общественной работой занималась. Я уже заканчивала учиться, но каждую неделю моталась из города… мать жалко было.
; А он? ; Нурия еле кивнула в сторону фотографии с мальчишкой. 
; За год до этого Асхату выписали в районе комсомольскую путёвку на учёбу в Москву, Плехановский институт. Он поступил. Писал часто. После всего случившегося Асхатик на перекладных примчался из Москвы, но на похороны не успел. Страшно горевал. Белла же не проронила ни слезинки, только злилась…Между ними в тот вечер случился страшный скандал. Чего они только не наговорили друг другу?! Белла требовала отменить поминки, отречься от отца через газету. Обвиняла его в предательстве перед партией и требовала покаяться прилюдно... Вот такая чушь! А ведь была хорошей девочкой. Асхат назвал её чокнутой и неблагодарной, кричал, что за такие слова убить мало. Чуть было не подрались на этой почве. Кричали весь вечер, а утром он уехал обратно в Москву. В то время столько грязи вылили на нашу семью ; всё через газеты. Словно не было заслуг, наград отцовских и путёвку Асхатовскую учебную отозвали. Ему требовалось вернуться назад, и мама просила его вернуться, но… не успел. ; Алия глубоко вздохнула. ; Через несколько месяцев после всех событий пришло письмо… с Лубянки. Наш брат обвинялся в подготовке покушения на жизнь Председателя Верховного Правительства. В голове не укладывается! Милый, добрый мальчик… какое такое покушение?! Где он и где… правительство? Пропал… потеряли его. Пробовали искать… Везде молчание…
; Асхатик, золотце моё! ; еле слышно проговорила Нурия.
; Именно так! ; встрепенулась Алия ; Именно так… мама наша письма начинала адресованные ему. Он, когда маленький был она только так и называла его. Года не протянула. Всё тосковала… Мы её похоронили рядом с отцом. Соседи помогли…   ; она замолчала, молчала и Нурия. Так они обе и сидели пригорюнившись.

Всю обратную дорогу Нурия не могла прийти в себя. В голове кружили лица, имена, события, рассказанные тёткой. Пыхтящий дачный автобус, выруливая по дороге огибал зелёные поля, сады, уютные домики и Нурия в начале пути с горячей головой, постепенно успокоилась к концу маршрута.   
Вернувшись домой, застала своих мужчин в растерянности – Белла пропала. Ушла возле фонтана посидеть после партийных нагрузок и не вернулась. Кинулись искать. Бегали по дворам до вечера. В поздних сумерках сосед с верхнего этажа привёз беглянку домой. Рассказывал, что встретил случайно на трассе в сторону Талгара. Нурия схватилась за голову:
; Мама, как? Почему? ; Беллочка в ответ только беззвучно плакала, оставляя на помятом усталом лице длинные влажные дорожки, при этом у Нурии сердце сжималось от жалости и нежности одновременно.

Через пару месяцев у неё образовалась долгая командировка по республике, участие в приемной выездной комиссии. Целый месяц она держала связь по телефону из гостиниц. Сын или муж рапортовали ей о состоянии бабушки и домоводстве в целом.
Возвращаясь домой, Нурия ощущала невнятную тревогу и, как выяснилось – оправданно. Дом встретил запахом гари. Сердитый сын в мятых джинсах и прожжённой на рукавах рубашке.
; Бабушка пожар устроила. Котлеты тебе жарила. Ушла в разгар кулинарного процесса и всё сгорело… Весь дом в курсе…
; А ты где был?
; У меня были гости… мы музыку слушали... Мам, у нас такие классные записи есть…; и замолк, разглядывая материно лицо. Тут же продолжил чуть тише. ; Представляешь, она выкрутила пробки... хорошо, что папа рано с работы пришёл. Она ещё папин кофе в окно выбросила вместе с туркой. Сказала, сорт кофе отвратительный, варёной капустой пахнет! Бабушку к врачу надо!

Нурия так и сделала ; повела Беллу по врачам. Врач специализированной клиники попросил заполнить опросник и принялся разглядывать снимки головы.
— Вот смотрите! Вот очаги… вот белые пятна... Конечно, можно списать на возраст, но в вашем случае нужно врачебное наблюдение.
Нурия таращилась на снимки и не верила, что всё это с её «железной» Беллой. У которой даже насморка не припомнит.
Доктор же, вернувшись обратно к Белле, попросил её назвать день недели, год и своё имя. Беллочка послушно всё перечислила, при этом насмешливо кривя губами. Он терпеливо и внимательно выслушал, а затем попросил вновь повторить всё вышеперечисленное.
— Белла Ахатовна…Белла – только и смогла уверенно повторить она, при этом продолжая чуть улыбаться.
— Очень хорошо! Подождите, пожалуйста, в коридоре. — И обращаясь к наблюдавшей Нурие продолжил — Сейчас трудно о чем-то конкретном говорить, необходимо наблюдение… таблетки я выпишу. Конечно, лучше будет положить в стационар. Для наблюдения и налаживания лечения.
Тут Нурия очнулась:
— Нет, вы что?! Она же не больная. Ну… растерялась, забыла… Я всё учту… ваши пожелания. Вы рецепт выпишите? — Доктор только развёл руками.
В коридоре Беллочка мирно беседовала с дамой, на коленях которой, в соломенной кошёлке, сидела маленькая забавная собачка. Вид мирно болтающей матери успокоил дочь, и она тут предложила:
— Мам, кофе попьём?
— Попьём...

В кафе, поставив перед Беллой чашку с кофе, Нурия двинулась в туалет, мыть руки. По возвращению застала следующую картину: Белла сливала горячий кофе в рядом стоящий горшок с искусственными цветами.
— Ты что делаешь?
— У этого кофе отвратительный запах!

Нурия всё носила в голове рассказ Алии, но решится обсудить это с матерью, почему-то не решалась. Вечерами она приходила в комнату Беллы садилась напротив, и они вместе уютно молчали, разглядывая красивый фасад гостиницы Достык, улицу, сквер и далее… В эти моменты её накрывало бескрайнее чувство жалости и бесконечного одиночества. Ей хотелось обнять мать, но каждый раз она замирала возле неё, не смела…
Зато, сидя рядом с ней, вспоминалось, совместная поездка на Чарын, или Беллочкин приезд в пионерский лагерь. Как Нурия гордилась её пламенной речью, её осанкой и гордо посаженной головой. Припоминалось много всяких милых мелочей... Тёплое молоко с уговорами, обязательный сладкий пирожок ; в дни болезни, хотя сама Белла Ахатовна не пекла и практически не готовила. Нагретые тапки на батарее в дни больших холодов, обязательная денежная мелочь на завтраки и новогодняя ёлка ; как правило…
«Теперь я живу по этими правилам».
Прошло довольно много времени. Про свою общественную работу Беллочка благополучно забыла и Нурия даже успокоилась, согласившись со странностями в поведении матери ; чтением по слогам вслух и долгим сидением перед громкоговорящим телевизором.
Каждый месяц она планировала поездку к тётушке, регулярно общаясь с ней по телефону, но каждый раз поездка почему-то откладывалась. Вращаясь в налаженном бытовом механизме Нурия никак, не могла выбраться из этой круговерти.
В один прекрасный воскресный день тётушка приехала сама. Обняла и расцеловала родственниц. Белла Ахатовна немного отстранённо отреагировала на визит младшей сестры. Стол к чаю накрыли в большой комнате. Чай пили из богатых синих чашек старого Беллочкиного сервиза. Варенье из крыжовника, сваренное по редкому рецепту, брали из хрустальных розеток, также их запасов Беллы Ахатовны.
— Какое у тебя всё красивое! И даже варенье красивое! — восхитилась Алия — А чистота и порядок, как у сестры — на пять с плюсом! 
«Да, вот оно правильное Беллочкино воспитание. Как же я страдала из-за него…будь оно неладно!»
Белла пила чай мелкими глотками, часто моргая, помалкивала и внимательно рассматривала Алию. В конце чаепития выдала:
— А вы кто?
— Она, меня не узнаёт?! — недоумение и ужас отразились на лице Алии — Или она обиделась так на меня?
— Это болезнь такая… — Нурия сама была в шоке. Разговора не состоялось. Расстались, договорившись о новой встрече.

На следующий день Нурия отправилась к уже знакомому доктору. Не раздеваясь, зашла в кабинет и расплакалась.
— Я вас понимаю… — доктор поправил очки.  — Вам жалко… Вам трудно привыкнуть к мысли… Но вы поймите необходим стационар, необходимо подобрать правильное лечение на данный момент, понять динамику и так далее.
— Подозреваю…у неё всё…там…там замёрзло… напрочь…
— Не соглашусь с вами, не всё… Вы знаете, вы вот что… Вы время зря не теряйте, больше будьте с мамой. Она ведь всё чувствует… пока… Нейронные связи конечно отмирают, но постепенно… Перестают работать местами, ну вот как…как… ёлочная гирлянда. Лампочки то тут, то там гаснут… Я понятно объясняю?
— Более чем… но к моей маме это не имеет никакого отношения! — и зарыдала в голос.

Прошло опять какое-то время. Она изредка водила мать на осмотр и каждый раз доктор настаивал на обследовании в стационаре. Нурия много работала, вечерами занималась домашними хлопотами, и всё время помнила о матери, как бы держа её за руку, словно это была маленькая девочка, способная без спросу убежать и потеряться, но Белла вела себя хорошо, тихо и послушно.
Как-то вечером Нурия попыталась поговорить с ней, начала издалека.
— Беллочка, помнишь мою учительницу в музыкальной школе. Муза Георгиевна... помнишь? Она чуть что тебе звонила и жаловалась. Помнишь, Муза…
— Муза... — послушно повторяла Беллочка, с интересом разглядывая дочь.
— После одного такого звонка ты меня отшлёпала тапкам, помнишь, ма-а-м?
Нурия вдруг, подумала, что музыкальная школа, как оказалось, дала ей многое, а главное большое терпение, всегда завершать начатое дело.
Всю свою последующую жизнь увлекалась музыкой. Прекрасно играла на фортепиано и гитару сама освоила. За что её так любят друзья?! А сын?! Именно с ней и только с ней, считая отца дремучим, он ходит на разные концерты. Научила и его играть гитаре, чем страшно гордится муж. У него на это обучение не хватило ни сил, ни терпения, ни времени.
— Ма-а-м! — Беллочка тут же повторила вслед за дочерью, в ответ смущённо улыбаясь, и вдруг лицо сморщилось, она часто заморгала, собираясь заплакать — …золотце моё... Асхатик, золотце моё!
«Господи, ну почему…сейчас?  Мы только-только… стали близки... только- только…Я тоже хороша! Всю жизнь мать верила в идею, честно работала во имя этой идеи, за это уважать надо! Ни у кого кусок хлеба не отобрала, крыши над головой не лишила…»
В следующий раз Нурия приехала в клинику, в знакомый кабинет, чтобы выписать таблетки уже для себя.

— Может вам лучше выговориться?! Это знаете лучше… в общем помогает... — доктор внимательно посмотрев на Нурию, подожил: — Так, что насчёт мамы?
— Я не могу отдать её в психушку. Вы поймите…
— Нет, это вы поймите! Она сама для себя опасна. Специалисты всё сделают, чтобы замедлить ход болезни… а вам надо торопиться…
«Да, да надо торопиться! Сколько раз тётушка спрашивала, написала ли я запрос?   Надо ещё раз съездить к ней. Взять письмо и всё выяснить. Собственно, что выяснять? Никто не виноват, просто недоразумение — я в этом уверенна! Но Алия… Надо сесть и написать? Надо…»
— Откуда эта болячка у неё? Ну-у…эта болезнь? Мама…Она такая крепкая? До последнего работала? Она ведь даже на старушку не похожа…
— Ну, о чём вы говорите?! Науке до сих пор не понятно откуда эта болезнь берётся. Она, она… больше из мистики, что ли… Нет, серьезно! Не понятно откуда! Природа появления неясна! Вот рак, например…
— Мне страшно… Мне за неё страшно… За себя страшно… Мне… Скажите, а ей самой не страшно?
— Страшно… Конечно, страшно! Понимаете, она постепенно остаётся в закрытом пространстве, как бы в пустой комнате… без окон и дверей. В целом, человек остается со своим Я один на один и для многих это… тяжелое испытание, поверьте! Кстати, она часто повторяет одно и тоже имя — Асхатик…   

Нурия, после длительного телефонного разговора с Алиёй и долгих размышлений, наконец, отправила запрос в КГБ. Вернее сказать, написала письмо на адрес, который был указан на пожелтевшем конверте и датирован тысяча девятьсот пятьдесят четвёртым годом. Почти сорок лет прошло, надежды не было никакой. Но полгода спустя ответ пришел. Запрос о Бекетове Асхате Ахатовиче, тысяча девятьсот тридцать третьего года рождения — подтвердился. Получив его, Нурия решила, что прежде она сама всё узнает и тогда …
В последних числах мая, утром, Нурия стояла на перекрестке, решая, как зайти в здание Комитета Госбезопасности. С центрального входа, с улицы Дзержинского, или обойти со стороны улицы Виноградова — входа для посетителей. В письме ей предложили прийти в назначенное время, в архив. Пришла, как посетитель.
На входе у неё проверили паспорт, отметили в толстой амбарной книге, номер извещения и указали нужный кабинет. Пройдя по широкому с многочисленными дверями коридору, повернув налево, как было указано, она попала в пустой узкий коридорчик с тремя посетителями, сидящими вдоль уныло выкрашенной в неопределенный цвет, стены. Посетители это — две смешные пожилые дамы в шляпках, и престарелый мужчина.   
— Кто последний? — Поздоровавшись, скорее по привычке, тихо спросила она.
— Вас пригласят. —  Не оборачиваясь, ответил сидящий первым к двери пожилой джентльмен, опиравшийся на элегантную трость. Все молчали. Изредка одна из старушек доставала платочек и прикладывала то к носу, то к глазам. Тишина стояла, как в бункере.

«Даже удивительно! Ведь совсем рядом, за поворотом, много рабочих кабинетов. Заходят и выходят люди, звонят телефоны…»
Нурия так и осталась стоять, подпирая стенку. Свободного места на казенной скамейке не нашлось, а так, как внешне она выглядела моложе всех присутствующих, то и места никто не предложил. Время тянулось бесконечно долго. Наконец пригласили первого. Старушки подвинулись к краю скамьи, предлагая Нурие освободившееся место. Она покачала головой, отказавшись.
В скором времени мужчина вышел, сильно тряся головой и стуча тростью. Нурия проводила его взглядом, ей казалось, что ему необходима сторонняя помощь, но она не осмелилась. Далее по очереди, к удивлению, зашла только одна старушка, вторая, по-видимому, пришла в качестве поддержки. Но и та, первая, довольно скоро вышла и заливаясь слезами опустилась рядом со своей спутницей. Нурия поспешно открыла в сумку, в поисках пузырька валерианы. Старая женщина сотрясалась в рыданиях:
 — Я даже представить себе не могла… не могла… даже представить! — приговаривала она, буквально падая на руки подруги.

Пришла очередь Нурии. В кабинете, куда её пригласили, было тихо и сумрачно. Окна плотно завешены тяжёлыми пыльными шторами. В углу – небольшой столик с печатной машинкой. Молодой человек в штатском, пригласивший Нурию, указал на стоящий посередине комнаты широкий стол со стулом.
— Присаживайтесь! — и вышел куда-то.
 Стол был деревянный, слегка обшарпанный, на крепких ножках, с настольной лампой на нём, графином и наполненным водой стаканом рядом. Нурия села, на предложенный стул, опустив руки на колени. Наконец, дверь открылась, вошел уже знакомый сотрудник и положил перед Нурией тонкую папку, с серыми верёвочками. Было немного волнительно.
— Можете ознакомиться. —  И тихо удалился в угол, занявшись своими делами.
Она внимательно прочитала: имя, фамилия, отчество, год рождения — всё так, да. Но развязывать и открывать папку медлила. Открыла, а она почти пустая. Всего несколько заполненных на машинке бланков. Нурия достала очки из сумки, надела их и принялась читать.
«Протокол допроса» — читала и не верила глазам. Исходя из допроса получалось, что Асхат Бекетов состоял в националистической организации, где готовили покушение на членов правительства и членов их семей. Вступил по собственной воле, без принуждения.
«Бред, да и только! Зачем я сюда пришла? Найти хотела…Вот нашла…»
Протоколов было три, с интервалом в месяц. Далее она поднесла к глазам бланк под названием «Протокол признания» — он был пуст.
«Значит он не признался?! И правильно сделал! Ничего же не было…»
Дальше был «Протокол заседания закрытого суда» в котором значилось: «Приговор — высшая мера…»

Нурия откинулась на спинку стула. Страшно захотелось курить. Перед глазами возникла та пожелтевшая фотография… юный худенький юноша, с открытой улыбкой, рядом с ним хохочущая молодая Бэлла и позади молоденькая Алия.
«Мальчишке двадцать лет. Он ни в чём не признался. Никакого расследования. Всего три месяца. Но как? Как могло такое случиться? Неужели, действительно он состоял в какой-то организации или это было просто молодежное сборище? Или молодежный союз? Он же был комсомольцем? Или что… он действительно что-то говорил или делал против своей партии? Власти? Которой верно и так преданно служили отец и сестра?»
У Нурии мысли неслись потоком, голова шла кругом. Она оглянулась в угол комнаты, где безучастно сидел всё тот же сотрудник и стучал на печатной машинке. Подперев отяжелевшую голову рукой, она посидела несколько мгновений, словно переводя дух, собираясь с силами закрыть папку и покинуть, наконец, это казенное хмурое помещение, как тут, обнаружила ещё какой-то документ. Вновь надела очки и взяла в руки, на этот раз написанный от руки листок, в косую ученическую клетку явно вырванный из школьной тетради.
«… Мой комсомольский долг и долг гражданина Союза Советских Социалистических республик велит мне сообщить, что мой брат Бекетов Асхат Ахатович 1933 года рождения, состоящий в комсомольской организации с …» Нурия впилась в строчки глазами «… не раз высказывал недовольство принципами Советской власти. Пренебрегает своими обязанностями и бойкотирует комсомольские собрания. Более того…»  Руки мгновенно похолодели «…неоднократно ругал народную власть нехорошими словами…готов вступить и возглавить организацию для свержения главы Правительства…Прошу верить написанному.»  и подпись «Бекетова Белла Ахатовна, бдительный гражданин СССР». 
В горле перехватило и стало сухо. Она схватила стакан с водой и залпом выпила. В первое мгновение она ничего не поняла из написанного, но почерк узнала. Мать всю жизнь писала в ученической манере, каллиграфически красиво и ровненько, словно несла печать отличницы. 
Сначала всё нахлынуло к голове, и стало жарко, а через секунду пробил пот, и дикая слабость... Ей помогли подняться, вывели в коридор и усадили. Она не плакала, просто сидела и смотрела пустыми глазами перед собой.  Наконец, отпустило. Появились чувства, слух и зрение. Вместе с этим, почему-то, в голове всплыла другая фотография… мужчина… в белой рубашке, молодой белозубый, кудрявый…
«А вдруг она и отца… вот так… Нет, не хочу, не могу, не надо…»
Вышла на воздух, словно вырвалась. Всё также сияло солнце, но со стороны гор надвигались тяжелые тёмные тучи, звенели запруженные полуденными автомобилями дороги, торопились прохожие. Нурия поспешно откопала в сумке пачку сигарет и закурила, жадно затягиваясь.
«Как хорошо… хорошо на воздухе…»
Как добралась до дома не помнила. Только вставила ключ в дверь, как она тут же и распахнулась, на пороге стоял встревоженный сын.

— Мам, ты где ходишь? Бабушку кормить надо…— голос сына прозвучал отрезвляюще.
«Да, да…кормить. Надо, надо кормить и как-то надо дальше... дальше».
Совсем скоро в открытые окна влетел резкий ветер, следом забарабанил упругий густой ливень. До ночи лил дождь и до позднего вечера Нурия, механически и бездумно, делала женские хозяйственные дела, которые не имеют конца, а потом присела на край стула и задумалась...
Вечер давно опустился на город. Тёмно-синие сумерки легли на ели соседней гостиницы, раскрасив глянцевыми бликами, и без того, нарядный фасад с изящной лепниной и затейливой железной изгородью. Рядом с Домом учёных, включённый и забытый фонтан игрался с дождём, заливая наперегонки всё вокруг, добавляя свои разноцветные отблески от фонарей в летящие брызги разлившихся луж. Весь этот влажный весёлый круговорот, яркая пьянящая свежесть, едва начинающегося лета, и неистовость вечерней прохлады казалась такой обманчивой, совсем ошибочной после наполненного до краев волнительно-тревожного, обморочно-горячего, как доменная печь, дня.   
«Господи, как жалко, жалко, жалко… всех… Но надо, надо… как-то надо…» — крутилось в голове у Нурии, прерываясь тоскливым, почти плачущим «Асхатик, золотце моё…»