Филологос, часть VIII

– Полуторачасовая беседа «Как выжить в мире инфантилов» с филологом Евгением Жариновым дарит удовольствие уже оттого, что кто-то общается с твоим интеллектом. Только послевкусие от монологов – не конспектирование мыслей от прилежного студента, а несколько подсмотренных вещей о сути восприятия.

– В 60+ огромный объём усвоенных текстов, от журналистики до вершин мировых поэзии и прозы ставит естественный блок в сознании: слишком многое читано-перечитано, осмыслено и прожито; оттого профессору практически невозможно расслышать новые голоса. Как минимум, взять и у них нечто ценное для микрокосма. «Новые голоса» – это уже Искусство со второй половины ХХ века. Поскольку задолго до них случились Байрон, Гёте, Данте, Пушкин, Гоголь, Чехов, Достоевский и ещё минимум два десятка имён. «Флэшка» переполнена и у неё один запрос: удивляйте, сотворите то, что я не могу, вариации безынтересны. Поэтому Довлатов всегда проиграет Чехову, Ахматова и Цветаева – Пушкину, а Бродский – эдакий талантливый пижон, хорошо знакомый с историей мировой литературы. Места в самых глубинах души для них нет.

– Здесь вспоминается Гоголь: «Ум не есть высшая в нас способность. Его должность не больше, чем полицейская: он может только привести в порядок и расставить по местам всё то, что у нас уже есть. Он сам не двинется вперед, покуда не двинутся в нас все другие способности» (выбранные места из переписки с друзьями). И я скажу, что очарованный ум – ловушка. Поскольку дальше человек неизбежно провозглашает каноны – то, что оспаривать невежественно и невозможно в его системе ценностей. Попробуй скажи, что круги ада от Данте – талантливая, но отсебятина, а на религиозном языке – ересь. И пороки – не олимпийцы на пьедестале, чтобы занимать места. (А я именно так и воспринимаю: отсебятина). Наверное, выгонят с лекции. С обязательным напутствием: унижение классиков равно невежеству. Поскольку несогласие и есть их унижение, в глазах профессора.

– Очень ценная мысль от Евгения Жаринова: не трогайте обывателей. Я бы дополнил: никогда, исключая особые обстоятельства, не лезьте к ним с «лекциями об Искусстве». Идея о всепросвещении потерпела крах ещё на рубеже XIX – XX веков, поскольку миллиарды живших и живущих совершенно естественно обходятся без глобальных поисков мировой литературы. Это необязательно потребители цивилизационного комфорта. Эстеты всегда протестовали, когда я произносил очевидную мне вещь: физику или биологу мирового уровня необязательны Джойс, Лермонтов и много чего ещё. Его занимает совсем иное, и это иное – проецирование объектов, тестирование вакцин и лекарств – способно приносить не меньшую помощь человечеству, чем сумма «поисков истин» на страницах книг.

– Потерпев поражение с идеей о массовом просвещении (что мне очевидно задолго до сегодняшних событий), литература и литераторство естественным образом маргинализируются, что так осуждает Жаринов. Это равно тому, что человек протестует какому-либо природному явлению, не зависящему от его личной воли и оттого объективному. Даже когда литератор проходит путь от свечи до маяка, это маяк (в законах больших чисел) для тех, кого именуют по-разному: «немногие», «избранные», «созвучные», «посвящённые» и так далее. Влияние на человечество, живущее на пяти континентах с сотней языков и тысячей наречий всё равно незначительное.

– Оттого я не осуждаю «топ-менеджера сберкассы» (терминология профессора). Лишь признаю, что мы абсолютно разные и все внешние пересечения с ним должны происходить только на деловой почве. Миссионерство с любой из сторон, попытки «обращения в веру» бессмысленны.

– Вообще, это явно не худшая доля в жизни – когда классика становится Библией, а классики канонизируются в восприятии читателя. Уж во всяком случае, вы цепляетесь не за мусор Вселенной и не так далеки от Логоса. Всё иное – эстетские споры посвящённых. Я против только одного: абсолютизации восприятия и возведения его в разряд единственной истины. Литературное неофитство ничем не лучше религиозного.

– Умные проповедники отличаются от шаблонных попугаев тем, что они часто невольно проговариваются. Жаринов произносит, что вся мировая литература вращается вокруг четырёх китов – Шекспир, Сервантес, Гёте и самый поздний из «отцов-основателей» – Джойс. Здесь я саркастически улыбнулся: да-да, но попробуй сказать славянофилу, что Пушкин маловероятен без Шекспира, Сервантеса и ещё Байрона. Мог бы и не прорасти на нашей почве. Поскольку нет «великой русской литературы», но есть великая кафедра мирового лит. университета, которую посещают только те, кто знаком с русским языком. Здесь мы подходим к очевидной мне истине: ни кафедра, ни сам автор вообще не должны переживать о проблеме курицы и яйца, комплексовать о вторичности. Сверхзадача при создании любого произведения одна – максимально полно и точно выразить то, что ты чувствуешь и к чему пришёл.

– То, что часть выпускников нашей кафедры – Толстой, Достоевский, Чехов, Булгаков, Набоков, Бродский преуспели и на Западе (по меркам продаж и постановок) всего лишь свидетельство особенностей их стилистики и выбора проблематики. При этом всё равно отдельные произведения (те же «Лолита» или «Анна Каренина») будут выдёргиваться из контекста всего творчества, а это участь так себе.      

– Но она останется с литератором любого дара до конца этого Мира. Вот вам reels: я начал слушать беседу с профессором по пути домой в наушниках, продолжил за ужином и завершил перед сном. Всё это время меня не покидало ощущение, о котором так точно говорил Бродский: я пишу стихи, потом выхожу на улицу и чувствую себя иностранцем в Ленинграде. Уж лучше пусть это будет другая языковая среда, чем внешне своя.*

– Именно так. Как только разговор касается неочевидных материй Искусства – мимо меня по улице идут чужаки, у которых возможно, разве что, спросить «который час?» или «как пройти?». Сложнее всего принять мысль, что это естественный ход вещей, а всё, что иначе – счастливое исключение. Вот за это «иначе» огромная благодарность профессору Евгению Жаринову.


*Дословная и полная цитата Бродского:

«В начале ХIХ века становилось ясным, что наше общество организовано параноидальным образом. Собственно, это было даже не общество, а какой-то зоопарк. Мы совершенно не могли состыковаться с цивилизованным миром. Речь идёт о разнице в том, что у тебя стоит на полке, и что происходит за окном. У русских необычно сильное ощущение того, что одно с другим не имеет ничего общего. Так, по крайней мере, я это воспринимаю. Я сижу, пишу стихи, потом выхожу на улицу и встречаю людей, своих потенциальных читателей, — и я чувствую себя абсолютным чужестранцем.

А вот когда я оказался здесь, всё стало как-то естественней и проще. А ведь именно здесь я истинный чужестранец. Но я чувствую себя естественно. Потому что когда я сидел дома и писал стихи — о Джоне Донне или же о капусте, что растёт в огороде, неважно, — я ощущал тот страшный разрыв, о котором уже сказал. Но дело не только в людях. Просто ты всё время видишь этот почти пещерный пейзаж. А твоё существование в этом пейзаже воспринимается в лучшем случае как ошибка, недоразумение. Я задумываюсь над этим в чисто пространственных категориях. В России это впечатление гораздо сильнее, поскольку ты понимаешь, что ничего изменить не сможешь, и само ничто не изменится».