Ниновка далёкая и близкая. Глава 72

 
 Тот день в Ниновке начался с нехорошего гула. Со стороны волости катился топот, а над лесом висела пыль. Дягель будто помешался. Он остро ощущал, что едут по его душу, и едут не за советом, а с расправой.

Паша стояла во дворе Лукичёвых, вытряхивая пыль с тяжёлого половика, как вдруг калитка с треском распахнулась. На взмыленном коне влетел хозяин. Лицо серое, глаза  дико и колюче метались по сторонам.

— Пашка! — хрипло выкрикнул он, осаживая коня прямо перед ней.

Животное хрипело, пятясь к сараю.

Дягель сунул руку за пазуху, выхватил тяжелую кубышку, обмотанную ветошью, и швырнул её к ногам Прасковьи. А в ней золотой запас, нажитый годами подозрительности, упорства и жадности. Кубышка упала в пыль с глухим костяным звуком.

— Спрячь! — приказал он, и голос его сорвался на свист. — Спрячь до поры, Пашка! На тебя одну надежда... Ты чистая, тебя не тронут. Сбереги, я вернусь — озолочу!

У Паши внутри всё похолодело. Хотя Ниновка затихла, прячась по щелям от страха, из-за забора всё же выглядывал любопытный нос Маруськи Хромой. Эта кубышка сейчас была не богатством — смертным приговором. Найдут — изведут под корень и её, и Тихона, и малого в люльке.

Паша, не помня себя, рухнула на колени перед Дягелем, прямо в дорожную пыль.

— Христа ради, барин! Убери! — закричала она, закрывая лицо руками. — Убери, бо нас убьют! У меня дитя, у меня семья! Не губи, барин!

Дягель замер. Он смотрел на её дрожащие плечи. Видимо отчаянный крик из её души в этот миг разбудил в нем остатки совести. Он выругался страшно, не вставая с седла, наклонился, подхватил кубышку и, рванув поводья, вылетел со двора. Только серая пыль столбом поднялась.

Следом, буквально через считанные минуты, в Ниновку влетели люди в кожанках.

— Где Дягель?! — орали они, врываясь в хаты. — Где золото кулацкое прячете?!

К Лукичёвым зашли двое. Сапоги в навозе, глаза злые. Один подошел к Паше, которая всё еще стояла на коленях, не в силах подняться.

— Чего воешь, баба? Видела хозяина? Куда поскакал?

Паша подняла на него ясные, полные слез глаза. Характер её, закаленный у печи и на реке, помог не дрогнуть.

— Пролетел мимо, — твердо ответила она, утирая лицо краем платка. — Коня загнал, орал что-то, да в сторону Оскола ушел. У нас не задержался, что с нас взять —  мы люди подневольные, наймиты.

Обыскали всё: и загон с коровой, и сеновал штыками проверили. Евдокия в углу шептала молитвы, прижимая к себе внука. Ничего не нашли.

А Дягеля больше в Ниновке не видели. Говорили потом, что кубышку ту он то ли в Карповом озере утопил, то ли в криничке зарыл, да только тайна эта с ним и ушла.

Вечером Тихон вернулся с выгона, сел рядом с женой.

— Смелая ты, Паша, — тихо сказал он. — Другая б взяла, затаилась до лучшей поры.

— Не наше оно, Тихон, — ответила Паша, глядя на свои натруженные честные руки. — Нам чужого золота не надо, нам бы своё выстоять.

Ниновка пустела на глазах, будто жизнь вытекала из неё по капле. После того страшного дня, когда Дягель умчался в пыльную неизвестность, большой дом его осиротел. Варя, тихая и прозрачная от горя, больше не решалась там оставаться. Она ушла в свою старую хату на краю села, заперлась изнутри, и только тонкий дымок из трубы по утрам напоминал, что живая душа еще теплится в тех стенах.

Грунька и вовсе уехала — подалась к родне в Велико-Михайловку. Говорили, там спокойнее, да только кто ж теперь правду скажет? Ветер из города приносил вести одну чернее другой. Новооскольский уезд лихорадило: то поезда на станции встанут, то из Курска пришлют комиссаров с мандатами, а то и вовсе поползут слухи, что с юга, со стороны Харькова, идут немцы да гайдамаки.

В хате Лукичёвых вечернее чаепитие превратилось в поминки по старой жизни.

— Слыхал я в уезде на базаре, — Тихон цедил слова сквозь зубы, — декреты новые вышли. Теперь не только землю, а и хлеб будут под чистую мести. Продразверстка, говорят.

Евдокия вздрогнула, перекрестив спящего внука.

— Как же так, Тихон? Чем же кормить-то зимой будем? Сами ж лапти из поскони плели, каждую копейку берегли...

— Теперь, мама, беречь опасно, — Тихон глянул на жену. — Паша, ты кудель-то свою, что вычесала, подальше в сено спрячь. В волости отряды формируют, «комбеды» называются. Будут по дворам ходить, «излишки» искать. А излишком теперь и лишняя рубаха стать может.

Паша молчала, глядя в темное окно. Там, за Осколом, небо снова багровело — то ли запоздалый закат, то ли очередной хутор «красным петухом» полыхнул. Ей было жалко Варю, оставшуюся одну в холодной хате, жалко Груньку, бросившую родные места. Но больше всего было страшно за своих.

В Ниновке теперь каждый шорох за плетнем заставлял сердце замирать. Люди перестали петь песни за работой, перестали окликать друг друга через улицу. Тишина стояла такая, что слышно было, как пульсирует криничка у Карпова озера. Она одна оставалась прежней — чистой и холодной, пока людские судьбы перемалывались в жерновах великой смуты, и Белгородская земля стонала под копытами коней, не разбирая, кто на них скачет — свой или чужой.

           Продолжение тут:http://proza.ru/2026/04/11/2020