Тайны щучьего зуба Гл 21. Пил-ойка ждет не меня

Глава 21. Пил-ойка ждет не меня

Мы расселись с Петровичем у сруба, костер томится в небольшой бочке, вкопанной наполовину в землю. Что интересно, дом стоит в серединке косогора, под углом, на глаз – градусов пятнадцати, а придомовой участок, ровный.

Теперь понял я, почему Виктор, на вопрос Столета, где остановимся жить, сказал: «На террасе». А она сделана здесь с умом. Размер свободного места – четыре на пять. В центре столик: на четырех чурбанах лежит, плотно прибитый друг к другу кругляк, сверху затесанный топором. Вокруг него широкие чурбаны, еще четыре из них стоят вдоль избы. Бочка-печка, оказалась не таковой, как первоначально показалось. Состоит она из вертикально установленной толстенной трубы. Низ ее заварен железными прутками с расщелинами, через которые вниз в яму ссыпается зола. Стоит она на железной раме с подножками, сваренными из уголков. То есть, печь разборная, если нужно убрать скопившуюся золу под ней, это сделать не трудно.

На крыше избы чердак. Войти в него можно как изнутри, так и со двора. Дверцей в него служит щит, сделанный из досок, приставной. Дверь в избу подвешена на петлях.

Стены ее собраны из толстого кругляка, местами прогнившего и просевшего, но на устойчивость их это отрицательно не сказывается, как Витька говорит, «щели между бревнами исчезли». Ну и отлично, можно спать в избе без боязни.

Внутрь дома не торопимся. Витька хоть там и затопил печь, проветрил помещение, выгнав из него запах кислой прелости, но в бору легче дышится, здесь воздух постоянно проветривается.

Под Груздевым трон, устроенный из корневища, судя по остаткам коры –лиственница.
Я подобрал для себя самый широкий чурбан, стоящий впритык у дома, развалился на нем, упершись спиною о стену, «раскидав» ноги, дремлю.

Птичьи голоса редеют, красные лучи солнца еще просматриваются по верхней части бора. Вспомнился недавний «музыкальный» квартет, вызвавший приятные размышления. Оказывается, лесные жители воспринимают здесь человека не как своего врага. Они, что тот зайчонок, что та курочка рябая, что та же крыса, что та же лосиха, рассматривали меня с не меньшим любопытством, как и я их. Он не знают враг я им, или нет.

Интересно, если зверушки не знают своих врагов, они счастливее? Смешной вопрос. Инстинкт самосохранения в каждом из них с рождения заложен природой, это бесспорно, как говорится, пришел он с молоком матери. Сколько раз, гуляя по лесу, чуть не наступал я на зайчонка, а он так и оставался сидеть в траве, замерев, не шелохнется. Да и мамки своей, он, наверное, толком и не знает. Каждая пробегающая рядом с ним зайчиха, может его накормить молочком, хотя у нее где-то рядом свой выводок есть. Инстинкт самосохранения.

А рябчики. Только вылупились из яйца, и сразу в дорогу, бегут за мамой, букашек искать, травку щипать. Сколько раз на меня глухари, не только семействами, а и по одному, выходили, некоторые сразу в бой бросались. Хорошо лосенок повел себя не по-бандитски.

Звонкий писк белок, гоняющихся друг за другом на ветках деревьев, отвлек от размышлений. Ладно бы играли себе, а то им и мало того, еще и шишку в меня запустили. По уху чуть не задела, застряла в воротнике. К сожалению, это половинка еловой шишки, а не кедровой. Там бы мог еще, как и в этой сейчас, сохраниться орешек, которым можно и закусить. Эта мысль слюнку вызвала, и кушать захотелось.

Да, сейчас бы картошки испечь. Стоп, в избе, в загашнике у Петровича, мешочки перловки с гречкой есть. А может сварить каши, да поесть, а?

Пытаюсь вспомнить запах сливочного масла с укропом. Нет, лучше этого не делать. Открываю глаза, в лесу уже смеркается. Витька спит, сидя на своем троне. А чего хочется мне? Вспомнил, где видел сегодня грибы. Точно, у дерева, у которого Витька срезал живицу, а оно-то совсем рядом.

Встал и пошел по тропке наверх. То дерево не стал искать, их вокруг десятки, а мне нужны грибы. Ищу их. Вот, когда они не нужны, под ноги лезут, а когда нужны… одни торчащие корневища из-под земли попадаются. А где же я видел опят то?
На зеленый мшаник сначала не обратил внимания, проскочил его, а он мне зачем-то, вроде, был нужен. Зачем?

Вышел к светлому лесу, заросшему папоротником по пояс, багульником. Через дорогу, старый выруб. Сосны в нем уже в обхват, как и березы. Повзрослели, а я постарел. Хм. А-а, в том-то мшанике я видел семейку груздей. Точно-точно. Если их сварить, горечь уйдет. Точно. И пару волнушек я еще там видел. Прибавил шаг и чуть не проскочил их бледно-розовые шапочки. Волнушки на подбор, как и черные груздочки.
Себе за пазуху их затыкал. Осматриваюсь, может еще, что найду.

Уловил носом какой-то запах. Навозный. А, ну да, видно тот самый лосенок оставил после себя «след». Лучше он, чем мишка.

Мишка, мишка, от кого я сегодня слышал это слово? А-а, от Петровича, говорил, что Чачу Столет спас от мишки. Надеюсь, тот не придет будить нас ночью. А может, болото-то рядом.

– 2 –

Ошибся я. Навозный запах был не от лосенка, а олений. Нашел-таки меня мой новый друг олешка. Смотрю, и не он один, та же троица собралась на «террассе», увидев меня, заволновалась. Смотрю, на них,  узнаю ли дружка своего. У него белое пятно под глазом. А вот и он, поднимает голову и громко хоркает, мол, привет, давно не виделись.

– Э-э-э, Ванька, ждать долга тебя!  – Выходит мне навстречу Столет. С размахом подает свою руку для пожатия. Ладонь маленькая у него, сухая и жилистая. – Ужинать пойдем. Оленя кушать будем. Нога сломала. Быстрей пойдем, все голодный.
– Ружье не забудь с собой взять, – напоминает мне Петрович. – Завтра придем назад.

Столет с Ильей остались там же, на ветряном вырубе. Тучи над болотом не видно, темно. Вспышки буро-желтых головешек, отвлекают мое внимание. Рядом с ними лежат ветки. Столет отпустил оленей пастись, подбросил в кострище дров и огонь, потихонечку начал их оплывать своими языками и пожирать, освещая оленя, лежащего рядом с костром.

Он хоркает, подняв голову, смотрит на нас.

– Больно тебе, больно, щас, щас, – сказал Столет, подошел к нему и обухом топора ударил по его затылку.

Я отвернулся, но, Петрович, так сказать, не дал мне времени бездельничать. Вручил несколько котелков, чтобы наполнил их кровью, которая потечет из вскрытой шеи животного.

Да, все правильно, нечего лениться. Разделка оленя шла быстро, мне тут же нашлось место, помогал Витьке тянуть шкуру с его туши. Столет, буквально в несколько движений отделил шею с головой от его тела, потом, разрезав ему шкуру на брюхе, вытащил наружу желудок, печень, сердце.

Я никогда не был сторонником употребления свежей крови животного, если и уговаривали, то под сто грамм горячительной. Но сейчас со мною что-то произошло необычное, а пил ее, еще горячую, густую, сладко-солоноватую, прямо с котелка. И сделал не один-два глотка, а больше и с удовольствием.

И после, снова, взяв кружку, черпал кровь, скопившуюся между его ребрами.

– Ваня, бери-бери, еще живое, – протянул мне мясо Петрович, – ешь, пока еще живое.

– Печень не буду, – начал сопротивляться я.

– Сердце это, сердце, оно еще бьется.

Я не знаю, что со мной в эти секунды происходило, ощущал, какую-то легкость не только в сознании, а и во всем теле, словно выпил хорошую порцию водки или спирта. В моих зубах хрустело теплое мясо сердца оленя, потом, по вкусу, понял. Что подсунул мне Столет еще на пробу его печень и почку.

Потом, потом, что было? А-а, мне вручили фонарь, в другую руку котелок с кровью оленьей или мясом, и мы направились к болоту. Здесь тоже было еще живое кострище, мерцающее десятками буро-желтых звездочек-огоньков. Только находилось оно не на траве, а в яме, вырытой на небольшом участке, по сторонам которого лежала широкой полосой грязь, торф.

– Сюда, сюда, Ванятька, – услышал я голос Чачи.

Его-то сразу и не рассмотрел. Оказывается, он лежал на животе с другой стороны от кострища, намазанный той самой грязью, перемешанной с мелко нарубленной корой сосны.

– Лечит меня Столет, он мой доктор. Супер-доктор он, Ванятька, супер, – громко, то ли шептал, то ли говорил Илья. И каждое его слово наполнено эмоциями радости, восхищения, хвастовства!

Он приподнялся, упершись на руки, лег боком, и стал пить оленью кровь из котелка, поднесенного ему Столетом. Пил, громко причмокивая ее, заедая мясом.

Меня начало мутить. Это состояние мне было хорошо понятным, вот если бы оно не пришло, удивился бы. Хотя, заметил, что нет чувства тошноты, предшествующего ему. И мутило как-то не так, без сильного слюновыделения, без рвотных позывов, а только в сознании.

– Ветра не стало, – сказал Витька.

– Пил-ойка проснулся, – шепнул Столет. – Чача, здоровым будешь, ойка проснулся.
Надо ему отнести мяса.

Илья, кряхтя, встает на ноги, отряхивается от грязи. Дуга полулуния еле-еле освещают форму его тела. Он берет из рук Петровича за рог оленью голову и медленно идет с ней в болото.

Я, стремясь осветить фонарем ему путь, догоняю его, но Столет меня останавливает:

– Пил-ойка ждет не тебя.