Право есть, доступа нет

Лавочка у Патриарших прудов. 2026 год, апрель. Почти полночь. На лавочке — те же. Печенькин держит телефон, на экране которого горит надпись «Соединение разорвано». Бобровский рядом, в руке — распечатка Конституции РФ. Демон Аркаша сидит чуть поодаль, на его коленях — ноутбук 2015 года, который наконец загрузился, но показывает только «Калькулятор».

Печенькин (тыкает пальцем в экран, будто надеется нажать на невидимую кнопку):

Слышал новость? Работа через VPN может стать вне закона. Я не про новостные каналы. Я не про общение с друзьями. Я про работу. Я, сука, с 2013 года удалённо подключаюсь к серверу компании. Оказываем юридические услуги. То есть я помогаю людям не нарушать законы. А теперь мой способ подключения к работе сам станет нарушением закона? Это как если бы врачу запретили пользоваться стетоскопом, потому что стетоскоп — это иностранный агент.

Бобровский (медленно перелистывает распечатку, она рвётся на сгибе):

Статья 23, пункт 2. Тайна переписки, телефонных переговоров и иных сообщений. Ключевое ограничение: только на основании судебного решения. Где судебное решение, Печенькин? Ты его видел? Я — нет. Я видел только уведомление: «Доступ ограничен на основании Федерального закона». Какого именно — не уточняется. Может, закона о сохранении психического здоровья населения. Может, закона о борьбе с излишней информированностью. Текст закона — тоже в белом списке, но его никто не читал, потому что он сам себя засекретил.

Печенькин (откладывает телефон, смотрит на воду, где отражается луна в виде огромного знака вопроса):

Хорошо, что мой брат живёт в США. С некоторых пор он, уходя на работу, оставляет включённым свой домашний компьютер. У меня есть удалённый доступ. Подключаюсь к нему, запускаю браузер — и смотрю всё, что душе угодно. Разница во времени: его день — наше вечернее и раннее ночное. Очень удобно. Удобно, как унитаз, который течёт, но зато не внесён в реестр запрещённой сантехники.

Демон Аркаша (не поднимая глаз от ноутбука, где «Калькулятор» показывает ошибку деления на ноль):

Значит, твой брат в Америке — теперь твой провайдер. Его компьютер — это твой VPN. Его розетка — твоя свобода. А что будет, когда у него отключат свет? Или когда он решит, что ему надоело оставлять компьютер включённым? Или когда ФБР постучит в его дверь и спросит: «Почему ваш трафик идёт в Россию, а обратно возвращается уже с подписью „всё пропало“?»

Печенькин (смотрит в ночное небо, где вместо звёзд — спутники, и каждый спутник, наверное, тоже в белом списке):

Тогда я останусь без работы. А без работы — без денег. А без денег — без дошика. А без дошика — без сил искать новый VPN. Круг замкнулся. Как белый список. Как чёрный список. Как список тех, кто ещё верит, что право на информацию — это не просто строчка в Конституции.

Бобровский (находит в распечатке нужное место, водит пальцем):

Часть 4 статьи 29. Каждый имеет право свободно искать, получать, передавать, производить и распространять информацию любым законным способом. Любым законным способом. Понимаешь, Печенькин? Законным. А законным теперь считается только тот способ, который одобрили. А одобрили только два способа: смотреть Первый канал и слушать «Радио России». Всё. Остальные способы — вне закона. Даже если ты просто хочешь узнать, как чинить унитаз.

Печенькин (горько усмехается):

А ты помнишь, Бобровский, что в 2011 году ООН признала доступ в интернет неотъемлемым правом человека? Помнишь? Я помню. Я тогда ещё подумал: «Вот оно, будущее. Сейчас все будут счастливы». А теперь ООН принимает новые резолюции. Осуждает практику полного отключения граждан от интернета. Но кто их слушает? ООН — это тоже иностранный агент. Их резолюции — это просто рекомендации. Как рекомендации врача: «Бросайте курить, а то умрёте». А вы всё равно курите. Потому что курить — это патриотично. А дышать свежим воздухом — это измена.

Демон Аркаша (закрывает ноутбук, и тот издаёт звук, похожий на вздох):

Статья 12 Всеобщей декларации прав человека. Никто не может подвергаться произвольному вмешательству в его личную жизнь, тайну корреспонденции. Но кто сказал, что ваша корреспонденция — это ваша? Может, это государственная корреспонденция, которую вы случайно открыли? Может, ваш IP-адрес — это не ваш, а арендованный у государства на время, пока вы дышите? Может, ваша личная жизнь — это тоже государственная тайна, просто вам забыли сообщить?

Печенькин (встаёт, смотрит на запад, туда, где за океаном спит его брат, и компьютер брата тихо гудит, транслируя свободу на ночных частотах):

Знаешь, Аркаша, а ведь я сейчас завидую своему брату. Не потому, что он в США. А потому, что он может уйти на работу и оставить компьютер включённым. И не бояться, что за это его посадят. А я — не могу. Потому что моя работа — это уже преступление. Моя профессия — уже вне закона. Моё желание знать правду — уже экстремизм. Моё право на информацию — уже не право, а обязанность молчать.

Бобровский (складывает распечатку Конституции в самолётик и запускает его в сторону пруда; самолётик падает в воду, не пролетев и метра):

Гражданский кодекс, статья 141.1. Цифровые права. Звучит красиво. Как «золотой рубль». Как «белый список». Как «свобода слова». На деле это просто набор букв, которые можно напечатать, но нельзя прочитать. Потому что для чтения нужен доступ. А доступ — только по списку. А в списке — только те, кто не будет читать. Те, кто уже всё знает. Или те, кто не хочет знать ничего.

Печенькин (садится обратно, смотрит на свой телефон, на котором наконец загрузилась одна страница — белый экран с надписью «Соединение восстановлено. Добро пожаловать в российский сегмент интернета. Здесь безопасно. Здесь скучно. Здесь навсегда»):

Эх, как жить-то, Бобровский.

Бобровский (не глядя на друга, смотрит на самолётик, который медленно тонет в пруду):

А вот так. Подключаешься к брату в Америку. Через его компьютер. Через его розетку. Через его время, которое не совпадает с твоим. И работаешь. Пока есть связь. Пока есть брат. Пока есть США, которые ещё не запретили удалённый доступ из России. А когда запретят — тогда, наверное, будем работать через Луну. Или через Марс. Или через того самого Будду в солнцезащитных очках. Он, говорят, принимает оплату криптой. И не требует паспорта.

Демон Аркаша (достаёт новую пачку дошика, открывает, и из неё вылетает маленький QR-код, который ведёт на страницу с текстом Конституции, но страница не грузится):

Главное, Печенькин, помни: твоё право на информацию никто не отменял. Его просто сделали недоступным. Как лифт в доме, который сломали, но вывеску «Лифт работает» не сняли. Ты можешь нажимать на кнопку сколько угодно. Кабинка не приедет. Но право — у тебя есть. Оно записано. Оно напечатано. Оно даже ламинировано. Просто воспользоваться им нельзя. Как золотым рублём. Как белым списком. Как свободой, о которой так много говорят и так мало дышат.

Печенькин (берёт у Аркаши пачку дошика, отламывает кусочек, жуёт):

Слушай, а ты не знаешь, есть ли у брата в США второй компьютер? А то вдруг первый сломается. Или его конфискуют за то, что он слишком много времени проводит в интернете. У них там тоже есть свои законы. Свои белые списки. Свои демоны. Только их демоны, наверное, говорят по-английски и пьют кока-колу.

Демон Аркаша (усмехается, и в его глазах отражаются фонари — жёлтые, как мониторы старых компьютеров):

У брата есть второй компьютер. Но он старый. На нём стоит Windows 95. Он загружается три дня. А когда загружается — показывает синий экран смерти. Это, знаешь, такая метафора. Твой путь к свободе будет долгим, а в конце — синий экран. Но ты всё равно будешь пытаться. Потому что другого пути нет.

Бобровский (встаёт, отряхивает брюки, поправляет галстук, который снова съехал):

Пойдём, Печенькин. Завтра новый день. И в нём снова будет VPN. Или не будет. Но ты всё равно попробуешь подключиться. Потому что работа — это не только деньги. Это ещё и надежда. Надежда, что однажды тебе не придётся подключаться к брату в Америку, чтобы просто сделать свою работу. Надежда, что право на информацию перестанет быть просто строчкой в Конституции. Надежда, что белый список станет разноцветным.

Печенькин (встаёт, прячет телефон в карман, смотрит на пруд, в котором уже не отражается ничего, кроме тьмы):

Эх, как жить-то.

Бобровский (берёт его под руку, уводит в темноту):

А вот так. Через брата. Через VPN. Через дошик. Через надежду. Другого способа нет. Белый список не одобряет.

Демон Аркаша остаётся на лавочке один. Открывает ноутбук. На экране наконец-то загружается не «Калькулятор», а страница с текстом Всеобщей декларации прав человека. Он читает, улыбается, закрывает ноутбук.

— Право есть. Доступа нет. Как всегда, — говорит он в пустоту и растворяется в сумерках быстрее, чем успевает погаснуть последний фонарь.

Конец.

Веселые огурцы
2026