Лебединый этюд или пирог с персиками

Лебединый этюд или пирог с персиками

Дача Виктора Марьяновича в Лисьем Носу стояла на улице Морские Дубки, там, где сосны подступали к самым воротам, а за забором открывался вид на Финский залив — серый, холодный, но какой-то особенно родной в этой своей суровой красоте. Дом был двухэтажным, из тёмно-красного кирпича, с крышей, крытой натуральной черепицей, которая после дождей становилась тёмно-коричневой, почти чёрной, а на солнце отливала медью. Архитектура его была строгой, даже аскетичной — никаких излишеств, только прямые линии, большие окна и просторная терраса, откуда летом выносили стол и пили чай, глядя, как по заливу тянутся кренделя белых пароходов. Участок был невелик, но ухожен: дорожки, посыпанные гравием, кусты сирени, ещё не отцветшей до конца, и в центре — маленький пруд, выложенный по краю диким камнем, в котором плавали два черных лебедя, подарок соседа, покинувшего Родину и эмигрировавшего в тёплые края. Над прудом, на деревянном настиле, стояла беседка — восьмиугольная, с резными столбами и черепичной крышей, внутри которой едва помещался большой стол и стулья, увитые диким виноградом. В эту беседку они и перебрались, когда солнце перестало печь, а ветер с залива принёс долгожданную прохладу.

Компания собралась не сразу. Сначала приехал Пенкин с Катюшей — на ухоженной «Шкоде», из которой Пенкин вылез с пакетом, в котором  скрывался яблочный пирог, испечённый Катюшей. Катюша, поправляя лёгкое летнее платье, оглядела участок и одобрительно кивнула: «Виктор Марьянович, у вас тут как в раю. Только лебедей не хватает». Лебеди, словно услыша, зашлёпали по воде. Потом подъехал Ржевский на мотоцикле — чёрном, урчащем, из-за чего Пенкин, услышав звук, вздрогнул и сказал: «Ну, началось». Ржевский снял шлем, отряхнул кожаную куртку и, увидев беседку, одобрительно хмыкнул: «Место. Умеешь выбирать, Виктор Марьянович». В руках у Ржевского был  пакет, из которого выглядывала пузатая бутылка кавы. Последними пришли Лиза и её брат Марк Нусвальд — они жили неподалёку и добрались пешком.

Виктор Марьянович гостеприимным жестом указал на стол — и взору присутствующих предстало пиршество, достойное кисти фландрских мастеров, где каждый предмет дышит изобилием и чувственной радостью бытия. Посреди стола, на резном деревянном подносе, возвышался персиковый пирог — румяный, золотистый, с хрустящей корочкой, которая лопалась при малейшем прикосновении ножа, обнажая янтарную, сочную начинку, где дольки персиков, пропитанные сиропом, таяли во рту, оставляя послевкусие южного солнца. Рядом, в фаянсовой миске, искусно расписанной васильками, алела свежая клубника — крупная, мясистая, с зелёными хвостиками, которые так и просились, чтобы их сорвали, обнажив алую, душистую мякоть. Чуть поодаль теснились баночки с вареньем — малиновое, вишнёвое, смородиновое, — и в каждой из них, словно в драгоценной шкатулке, хранилось лето, запечатанное сахаром и временем. Золотистый, густой мёд, стекающий с ложки тягучими янтарными нитями, стоял в глиняной плошке, напоминая о горных лугах и липовых рощах. И наконец, на отдельной доске, присыпанной розмарином, покоился козий сыр — белоснежный, рассыпчатый, с едва уловимой кислинкой, которая так изысканно оттеняла сладость мёда и варений. Всё это великолепие, освещённое мягким светом свечей, создавало атмосферу достатка и покоя, словно  хозяин приглашал гостей не просто отведать яств, но прикоснуться к искусству жизни, где каждая деталь — не случайность, а продуманный штрих в картине благополучия.

Персиковый пирог, испечённый Виктором Марьяновичем. Он был тем произведением кулинарного искусства, перед которым меркнут даже знаменитые тирольские пироги с яблоками, воспетые поэтами  Вены. Он лежал на блюде, румяный, золотистый, с хрустящей корочкой, которая лопалась под ножом с таким аппетитным треском, что Пенкин, услышав этот звук, издал короткий, сдавленный стон. Внутри, под слоем теста, скрывалась начинка — персики, нарезанные тонкими дольками, которые, казалось, сохранили в себе всё лето: их сок, янтарный и прозрачный, выступал на поверхности, и когда нож входил в пирог, этот сок вытекал медленно, торжественно, как расплавленное золото. Вкус был сложным, многогранным — сначала сладость, потом лёгкая кислинка, потом послевкусие, напоминающее о тех самых персиках, которые едят на юге, сидя в тени и глядя на море. Это был пирог, который хотелось есть медленно, с закрытыми глазами, чтобы ничего не пропустить.

Яблочный пирог Катюши был совсем другим. Грубым, без излишеств — тесто было толстым, почти пресным, но при этом рассыпчатым, а начинка из кислых антоновских яблок, нарезанных крупными кусками, таяла во рту, оставляя послевкусие терпкое, как утренний лес. Корица, щедро добавленная в начинку, пахла так, что, казалось, вокруг не пирог, а рождественская ярмарка. Этот пирог не просил, чтобы его рассматривали — он требовал, чтобы его ели. И ели. С аппетитом, с хрустом, с чаем, который Ирина разливала по кружкам.

Марк был младше Лизы на три года, но выглядел старше — высокий, худой, с острыми коленями и локтями, которые, казалось, торчали из одежды во все стороны. На нём была футболка Balenciaga оверсайз с принтом в виде скелета, играющего на гитаре, чёрные карго с множеством молний и кроссовки Yeezy последней модели, которые, по слухам, стоили больше, чем чья-то месячная зарплата. На запястье поблёскивали часы Apple Watch с ремешком из нержавейки, и даже в этом полумраке было видно, что Марк следит за собой — аккуратная бородка, ухоженные руки, свежий маникюр. От него пахло хорошим парфюмом и чем-то ещё — той особенной, немного горьковатой нотой человека, который слишком много времени проводит за компьютером и слишком мало — на солнце. Очки в тонкой металлической оправе постоянно сползали к кончику носа, и Марк то и дело поправлял их привычным жестом, отчего казалось, что он всё время к чему-то приглядывается.

— Знакомьтесь, — сказала Лиза, указывая на брата. — Марк. Хороший человек, но ужасный зануда.

— Сама ты зануда, — буркнул Марк, но в его голосе не было обиды, только усталая привычка к сестриным подколкам. — Я просто не рофлю с того, что тебя забавляет. Это разные вещи.

Ржевский протянул руку, крепко пожал, оглядел Марка с ног до головы и сказал:
— Ну, айтишник — это звучит гордо. Пока интернет есть.

— А когда нет — звучит как приговор, — ответил Марк и, не дожидаясь приглашения, сел на скамейку, обхватив колени руками.

Пенкин, который в этот момент возился с пирогами, обернулся:
— Приговор — это когда пирог подгорел. А интернет — это так, заморочки.

— Для кого заморочки, а для кого — literally кислород, — парировал Марк.

Катюша, сидевшая рядом с Пенкиным, тихо сказала:
— Мальчики, не ссорьтесь. У нас пирог, чай, лебеди плавают. Какие заморочки?

Ирина, разливавшая по кружкам чай, улыбнулась, но ничего не сказала. Виктор Марьянович, устроившийся во главе стола, смотрел на эту перепалку с лёгкой, едва заметной усмешкой, которая появлялась у него, когда он наблюдал за тем, как его друзья спорят о вещах, которые нельзя решить спором.

Чай, который Ирина заварила, был с чабрецом и корочками лимона — такой, что сам Кант, окажись он в этой беседке, немедленно потребовал бы добавки и записал рецепт в свою записную книжку. Заварка была золотисто-зелёной, прозрачной, как горный ручей, и пахла травами, солнцем и чем-то ещё — тем особым, летним запахом, который бывает только у чая, заваренного не в городской квартире, а на природе, где воздух пахнет хвоей и водой. Чабрец придавал напитку лёгкую горчинку, которая не резала, а только оттеняла сладость, а корочки лимона добавляли кислинку — такую же свежую и острую, как утренний ветер с залива. Когда Марк сделал первый глоток, он зажмурился и сказал:
— Хорош. Даже вайбово. Такой чай и в Париже не подадут.

— В Париже подадут, — усмехнулся Ржевский. — Только дорого и с видом на Эйфелеву башню. А у нас — с видом на лебедей. Выбирай.

Марк выбрал лебедей.

— Марк, ты чего такой хмурый? — спросил Пенкин, жуя клубнику. — Жизнь прекрасна.

— Жизнь прекрасна, когда есть инет, — ответил Марк. — А когда его нет, она превращается в... ну, вы поняли, какой-то кринж полный.

— Не поняли, — сказал Ржевский. — Ты объясни.

Марк отставил кружку, поправил очки и начал. Голос его, обычно тихий и неуверенный, вдруг стал твёрдым, почти жёстким, будто он говорил не с друзьями сестры, а на митинге.

— Я на вэб дизайне. Воркать могу только через впн. Отсутствие интернета гораздо хуже, чем отсутствие воды и электричества! Воду можно принести из магазина, электричество тоже можно получить различными способами. А как получить интернет? Это как жить без воздуха! По факту, это полный абзац.

Он замолчал, сделал глоток чая и продолжил, уже тише:

— Агрирую ли я? Нет. Я ликую! Чем хуже, тем лучше, это же база. Вот старики и добрались до каждого россиянина! Их действия становятся всё более кринжовыми и всё более безумными. Лебеди становятся всё более реальными.

— Какие лебеди? — не поняла Катюша.

— Такое, — сказал Марк. — Когда по телевизору показывают балет, а в это время по улицам едут. Или не едут. Но ждать можно чего угодно, чисто имба.

— Ты это серьёзно? — спросил Пенкин, перестав жевать.

— Абсолютно, — ответил Марк. — И знаете, что самое обидное? Помимо менталки, с такими законами добавляется новая графа расходов. Сначала на установку впн, потом на способ оплатить сервис, теперь на использование трафика через него. Внутри огромная ярость и страх за наличие этого чувства. И нет. Я уеду. Я не буду тут.

— Уедешь? — переспросил Ржевский. — Куда?

— Пока не знаю. Но уеду. Может в Сербию. Потому что в контексте ситуации... я в ярости, это просто жиза, но не та, которая кайф.

Он замолчал. В беседке повисла тишина, нарушаемая только кряканьем уток и далёким гулом катера на заливе.

Лиза, которая до этого молчала, вдруг заговорила. Голос её был спокоен, даже холоден, как вода в пруду.

— Знаешь, Марк, я тебя слушаю и думаю: все, кто в России плохо устроились — нытики и неудачники. Поэтому они и хотят уехать за границу. А у нас всё хорошо. И лучший президент. И богатые люди остаются в России. Например: Виктор Марьянович, Сергей Николаевич. А уезжают нытики типа тебя. Которые не хотят работать и служить в армии.

Марк побледнел. Он хотел что-то сказать, но только сжал губы и отвернулся.

— Лиза, — мягко сказал Виктор Марьянович. — Ты слишком резка. У каждого своя правда.

— Я не резка, я честна, — ответила Лиза. — Он ноет, а я говорю как есть.

— А может, он не ноет, — заметила Ирина, отодвигая свою чашку. — Может, он просто видит то, чего не видишь ты.

— Я вижу достаточно, — отрезала Лиза.

Розовый Пёс, сидевший на скамейке рядом с Лизой, вдруг поднял голову и внимательно посмотрел на Марка. Его стеклянные глаза, обычно неподвижные, сейчас, казалось, светились изнутри — не то любопытством, не то сочувствием.

— Вы все неправы, — сказал он. — И все правы. Потому что истина — она посередине. И её не найдёшь в спорах. Только в молчании.

— Пёс заговорил, — усмехнулся Пенкин. — Это уже диагноз.

— Не пёс, а Розовый Пёс, — обиженно поправил Розик. — И я не заговорил, я просто напомнил. Есть разница.

Виктор Марьянович откашлялся, поправил очки и посмотрел на собравшихся. Его лицо, обычно непроницаемое, стало вдруг мягче, почти отеческим.

— Знаете, — сказал он, — я много лет занимался тем, что наказывал людей. Жестоко наказывал. Думал, что это справедливость. А теперь смотрю на вас и думаю: а кто, собственно, прав? Марк хочет уехать — его право. Лиза хочет остаться — её право. Государство вводит ограничения — его право. У каждого своя правда, и каждая из этих правд имеет право на существование.

— Вы как всегда, Виктор Марьянович, — вздохнул Пенкин. — Ни рыба ни мясо.

— Я дипломат, — усмехнулся тот. — Дипломаты не выбирают сторону. Они ищут компромисс.

— А если компромисса нет? — спросил Ржевский.

— Тогда они пьют чай и смотрят на лебедей, — ответил Виктор Марьянович. — Потому что иногда лучшее, что можно сделать, — это ничего не делать. Ждать. Наблюдать.

— Ждать, пока интернет отключат окончательно? — съязвил Марк.

— Ждать, пока страсти улягутся, — поправил Виктор Марьянович. — А потом уже решать. С горячей головой решения не принимают. Их принимают с холодной.

— А у меня не холодная, — сказал Марк. — У меня кипит.

— Вот и остуди, — посоветовал Виктор Марьянович, пододвигая ему кружку с чаем. — Пей.

Марк взял кружку, но пить не стал. Он смотрел на залив, где уже начинался закат, и думал о своём.

Ржевский и Пенкин, сидевшие напротив друг друга, вдруг заспорили. Началось с того, что Пенкин сказал: «А я считаю, что государство имеет право защищать свои интересы». А Ржевский ответил: «Защищать — да. Но не душить». И пошло-поехало.

— Ты как офицер должен понимать, — говорил Пенкин, размахивая ложкой. — Порядок нужен. Без порядка — хаос.

— А без свободы — тюрьма, — парировал Ржевский. — И порядок в тюрьме образцовый. Хочешь в тюрьму?

— Я хочу, чтобы мои дети могли спокойно жить в своей стране, не боясь, что завтра их посадят за репост.

— А я хочу, чтобы мои дети могли уехать, если захотят, — сказал Ржевский. — И чтобы никто им не указывал, где жить и чем дышать.

— Вы о детях, а у вас их нет, — заметила Катюша.

— Пока нет, — ответил Ржевский. — Но когда появятся...

— Когда появятся, тогда и поговорим, — перебил Пенкин. — А сейчас — о деле. Ты за то, чтобы убрать все ограничения? И чтобы каждый мог качать что хочет, писать что хочет, говорить что хочет?

— А почему нет? — спросил Ржевский.

— Потому что есть экстремизм. Есть терроризм. Есть люди, которые используют свободу во вред.

— А есть люди, которые используют ограничения во вред, — сказал Ржевский. — И их гораздо больше.

Катюша, слушавшая этот спор, вдруг рассмеялась.

— Мальчики, вы как дети. Один говорит «белое», другой — «чёрное», а на самом деле жизнь — серая. И чем быстрее вы это поймёте, тем меньше будете ссориться.

— Она права, — сказала Ирина. — Спорить можно до бесконечности. А пирог остынет.

— И лебеди уплывут, — добавила Катюша.

Пенкин и Ржевский переглянулись и, не сговариваясь, взяли по куску пирога.

— За компромисс, — сказал Пенкин, поднимая кружку.

— За пирог с капустой, — ответил Ржевский.

Они чокнулись.

Розовый Пёс, сидевший до этого неподвижно, вдруг спрыгнул со скамейки, подбежал к ровному месту на деревянном настиле и начал танцевать. Он кружился, перебирал лапами, подпрыгивал, а в зубах у него были два теннисных мячика, которые он ловко подбрасывал и ловил. Жонглировал он не хуже циркового артиста — мячики взлетали вверх, описывали дугу и падали точно в цель. Пенкин, увидев это, присвистнул.

— Розик, ты откуда умеешь?

— Ниоткуда, — ответил Пёс, не прекращая танца. — Просто я сегодня в ударе. А вы всё спорите. Спором делу не поможешь. А танцем — можно.

— Чем же танцем можно помочь? — удивилась Катюша.

— Настроение поднять, — сказал Пёс. — А когда настроение хорошее, и проблемы кажутся меньше. Вот. Базовая психология.

— Ты у нас психолог, Розик, — засмеялась Лиза.

— Я пёс, — ответил Розик, замирая и ловя оба мячика сразу. — Но псы тоже кое-что понимают в жизни.

Он сел на место, положил мячики рядом и уставился на закат. Небо уже начинало розоветь, и облака, редкие и перистые, вытянулись длинными полосами, похожими на перья жар-птицы из старых сказок.

— Красиво, — сказал Марк, глядя на залив. — У нас такого нет.

— У нас есть, — ответила Лиза. — И это — главное.

Из сада, из-за кустов сирени, появился Мессир Баэль. Он был в своём неизменном чёрном пальто, с чашкой ромашкового чая в руках, и его появление, как всегда, было неожиданным, но каким-то правильным, словно он был частью этого сада, этого вечера, этого разговора.

— Мессир! — воскликнул Пенкин. — Вы как здесь?

— Проходил мимо, — улыбнулся Баэль. — Увидел компанию, дым от пирога, услышал споры. Решил зайти. Люблю, когда люди спорят о вещах, которые нельзя решить спором.

— А как их решать? — спросил Ржевский.

— Никак, — ответил Баэль, садясь на свободное место. — Их можно только пережить. Или переждать. Или забыть. Но не решить.

— Вы, как всегда, философствуете, — вздохнул Пенкин.

— А вы, как всегда, спорите, — парировал Баэль. — Но я пришёл не спорить. Я пришёл рассказать историю. Смешную. О временах, когда студенты во Франции бастовали, а интернета ещё не было. Хотите?

— Хотим, — сказал Марк, который вдруг оживился.

Баэль откашлялся, поправил воротник пальто и заговорил на французском — чистом, певучем, но на этот раз с такой гротескной интонацией, что казалось, будто он пересказывает сюрреалистический сон, в котором смешались фарс, трагедия и балаган:

Oh, la base !

— Ecoutez bien, passagers, les zamis :
Un jour a Paname, les etudiants firent du bruit
(Et s'aimaient bien sur, mais passons, on s'en fiche).
Bref, des paves, des barricades, tout l'attirail classique,
Le monde entier les followait et kiffait l'ambiance chaotique.
Mais un ministre — un vieux boomer bedonnant, costard trois bandes gris —
Gueule : « Coupez les cables ! Qu'ils crevent dans leur propre jus aigri ! »
Mais les cables, desole, c'est l'enfer incarne,
Ou que tu coupes, ca pullule, t'as beau gueuler.

Alors un etudiant — barbe de SDF, maigre comme un tweet post-ban,
Oeil d'hyene, boutons au menton (cringe au possible, vraiment) —
Lacha : « J'ai pas d'reseau, pas d'buzz, pas d'followers, pas d'sous,
Pas d'Dieu ! Mais ma voix reste. Et elle partira comme un coup d'tonnerre flou,
Comme un prout atomique, pour faire exploser d'un coup sec
Votre ministere-poubelle, votre Etat riquiqui avec un p'tit bec ! »

Le ministre devint pale comme un Doliprane perime,
Et dit : « Ok, j'ai pige, compris. C'est cringe, je rends les cles.
Qu'ils soient libres. Qu'ils dansent sur les toits, qu'ils flambent tout en full flex,
Qu'ils s'bouffent le nez, qu'ils picolent au seau, qu'ils cassent tout, qu'ils brulent dans un complexe,
Qu'ils foutent le feu a leurs boxers oversize et qu'ils fassent une fiery dance ! »

Et depuis ce jour precis, a Paris, plus jamais de greve,
Ni d'emeutes, ni de paves, ni de cringe avec des reves.
Les etudiants flexaient sur les toits en shorts kangourou flous,
Et le ministre, devenu soudain philosophe alpha, c'est fou,
Ecrivait sur les murs a la craie : « Vivre sans cable, sans ecran, sans feed d'actu,
C'est un crush, frere. Mais comment kiffer la vue,
Quand t'es un chien en porcelaine, et qu'au lieu des yeux on t'a visse deux fourchettes,
Pour que le monde n'ait pas l'air trop sucre, trop chouette ? »

Et moi j'vous dis : les gars, les meufs, levons nos verres trempes
A ceux qui ont coupe les cables pour choper la liberte.
Pas celle qu'on vend a Lidl avec la carte de fidelite,
Mais celle qu'on invente en dansant sur des poteaux deglingues.
Ici, le soleil, le vin, le pain, l'amitie (c'est cosy).
Ici, les oeufs pourris, l'huile rance, les tomates en puree,
Le pate d'un lapin qui est ne dans une cave jamais retapee.
Ici, des potes en gueule de bois t'attendent au quartier, la tete en forme de pave.
Bref, a la votre, sante. Et que le monde vous lache un gros prout d'amour au nez.(1)

Все засмеялись. Даже Марк, который весь вечер был хмурым, улыбнулся.

— Хорошая история, — сказал он. — Жаль, что в жизни так не бывает.

— Бывает, — ответил Баэль. — Просто редко. И только с теми, кто умеет ждать.

— И танцевать, — добавил Розовый Пёс.

— И танцевать, — согласился Баэль.

Они ещё долго сидели в беседке, пили чай, ели пирог, смотрели, как садится солнце и зажигаются первые звёзды. Говорили о жизни, о свободе, об интернете, о том, что важно, а что — нет. И каждый думал о своём.

Когда совсем стемнело, разошлись по комнатам. Виктор Марьянович с Ириной ушли в спальню на первом этаже, Пенкин с Катюшей — в гостевую на втором, Ржевский устроился на диване в гостиной, Лиза с Марком — в маленькой комнате для гостей. Баэль, как всегда, исчез в ночи, оставив после себя только запах ромашкового чая и лёгкое, почти незаметное тепло.

А Розовый Пёс остался на веранде. Он сидел на подоконнике и смотрел на звёзды, которые уже высыпали на небо, такие яркие, такие далёкие, такие вечные.

Он думал о том, что свобода — это не то, что дают или отключают. Свобода — это способность смотреть на звёзды и не бояться, что кто-то выключит небо. Он думал о Марке, который хотел уехать, и о Лизе, которая хотела остаться. Они оба были правы, потому что оба искали одно и то же — место, где можно дышать, не задыхаясь от чужой воли. Интернет был лишь символом. Как пирог, как чай, как утки в пруду. Люди спорят о сетях, о блокировках, о впн, а на самом деле они спорят о том, можно ли жить, когда тебе затыкают рот. И ответ — да, можно. Но это будет другая жизнь. Более тихая, более замкнутая, более одинокая.

Он думал о том, что Пенкин и Ржевский могут спорить до хрипоты, но завтра они снова встретятся, потому что дружба — это не про согласие. Дружба — это про умение быть рядом, даже когда вы смотрите на мир с разных сторон. И это тоже свобода. Свобода не соглашаться. Свобода оставаться собой.

Он думал о том, что Виктор Марьянович, который когда-то жестоко наказывал, теперь сидит в беседке и пьёт чай с теми, кто когда-то мог бы стать его жертвами. И это, наверное, и есть главный обходной путь. Не тот, что в настройках роутера, а тот, что в сердце. Когда ты перестаёшь быть судьёй и становишься просто человеком.

Он думал о том, что даже если завтра отключат всё — останется этот вечер. Останется чай, пирог, лебеди и звёзды. Останется память о том, как они сидели и говорили о главном. И эта память будет свободой. Потому что её нельзя заблокировать. Её нельзя запретить. Её можно только хранить.

И он, Розовый Пёс, игрушечный, розовый, смешной, будет хранить её вечно. Потому что он — память. А память — это единственная свобода, которую не отнять.

— Знаешь, звёзды, — прошептал он, — я ведь тоже когда-то был настоящим. Бегал по траве, лаял на прохожих, грыз косточки. А теперь я просто смотрю. И слушаю. И это, наверное, тоже свобода. Не та, о которой говорят в новостях, а та, которая есть. Вот здесь. В тишине. В этом вечере. В этих людях, которые спят в доме и не знают, что я смотрю на звёзды и думаю о них.

Он помолчал, глядя на луну, которая только начинала подниматься из-за леса.

— Спокойной ночи, звёзды. Спокойной ночи, утки-лебеди. Спокойной ночи, все, кто сегодня был рядом. Вы — лучшее, что случалось со мной за всю мою игрушечную жизнь.

И он закрыл свои стеклянные глаза. Ему снился пруд, уточки и лебеди, курник и чай. И люди, которые спорили о свободе, но на самом деле были свободны. Потому что умели любить. А это, наверное, и есть самая главная свобода. Которая не блокируется, не запрещается и не отключается. Даже если очень захотеть.

Примечания:
(1) перевод с французского:

О, база!

— Слушайте сюда, пассажиры, кек:
Однажды в Париже студенты устроили движ
(и любили друг друга, конечно, но это лишнее).
В общем, баррикады, булыжники, всё как пришло — и порешалось.
Весь мир на них подписался и ловил вайб.
А один министр — старый скуф, пузатый, в пиджаке три полоски —
Орёт: «Рубите провода! Пусть сдохнут в своей же подливе!»
Но провода, сорян, это такие геморрои —
Где ни отрежь, они лезут толпой, хоть ты вой.

Какой-то студент — борода, как у бомжа, худой, как твиттер после бана,
Глаза гиены, щёки в прыщах (ну кринж, да) —
Выдал: «У меня нет сети, нет движа, нет подписчиков, нет бабок,
Нет бога! Но мой голос остался. И он улетит
Как ядерный пердёж, чтобы взорвать к херам
Ваше министерство — помойку, ваше узкое государство!»

Министр побледнел, как просроченный парацетамол,
И сказал: «Ок, понял, принял. Зашкварно, я пас.
Пусть будут свободны. Пусть дэнсят на крышах, пусть тратят всё в ноль,
Пусть жрут друг друга, бухают с ведра, пусть крушат всё и горят в аду,
Пусть подожгут свои оверсиз-боксеры и станцуют огненный флекс!»

И с того самого дня в Париже не было больше ни забастовок,
Ни бунтов, ни булыжников, ни кринжа с незнакомцами.
Студенты дэнсили на крышах в кенгуриных шортах,
А министр, который внезапно стал философом-альфачом,
Писал на стенах мелом: «Жизнь без проводов, без экранов, без ленты —
Это краш, бро. Но как лампово смотреть на неё,
Если ты — фарфоровая собака, и тебе вместо глаз забили вилки,
Чтоб мир не казался слишком сладким?»

А я вам так скажу: ребята, девчата, выпьем за здоровье тех,
Кто перерезал провода, чтобы словить свободу.
Не ту, что продают в Пятерочке со скидкой,
А ту, что выдумывают дэнсом на бетонных столбах.
Здесь солнце, вино, хлеб, дружба (лампово).
Здесь тухлые яйца, прогорклое масло, помидоры-размазня,
Паштет из кролика, который рожался в подвале без ремонта.
Здесь друзья с похмелья ждут тебя на районе с квадратными головами.
Короче, будем здоровы. И пусть мир плюнет вам прямо в лицо с любовью.