Любознательным и пытливым VIII

   
    КУЛИКОВСКИЙ МЕТЕОРИТ               

    Как вы убедились, я не избегаю, в отличие от винницких медиа, острых тем. Написанное выше предложение — не косвенная критика винницкого медиапространства, это — констатация того, что я пишу про то, что в Виннице (в Украине) считается давно устаканившимся в официальном порядке сверху (формально, по установленным правилам, процедурам или законам) и критике не подлежит. Или же про то, что затрагивает лиц, критике не подлежащих (словно император Японии: Хризантемовое табу — японское социальное табу на обсуждение или критику императора Японии и его семьи). Конечно, в интернете тут и там мелькают «разоблачения», «обвинения» и тому подобное, касательно известных в Украине личностей. Но если бы даже там проходили по этим поводам дискуссии, они не стали бы событием для города. На винницких же сайтах модераторы знают своё место, избегая неприятных последствий для себя и их интернетовской площадки. Критикуются лишь те, кого где-то там, наверху окончательно "списали со счетов".

   Я не смелее многих винничан: «Учёный, сверстник Галилея, был Галилея не глупее. Он знал, что вертится земля, но у него была семья.» (Е. А. Евтушенко, «Карьера»). Надеюсь, растолковывать не надо?
   Я никого в упор не называл трусом, но я всегда подчёркивал избегание общественностью города (включая государственные и муниципальные организации) истинно публичного обсуждения важных спорных вопросов. Те огоньки "пламенных" возражений мне, что изредка появлялись от некоторых лиц, были, большей частью, попытками указать на мои ошибки. Однако — не доказательно, а нелепыми утверждениями, которые размести в пух и прах мне не стоило большого труда.

   Ответьте честно: «Неужели уникальные воспоминания В. Я. Куликова о событиях городской жизни в оккупационной Виннице не должны были вызвать огромнейший интерес в наше время?». А первое, что предстояло бы совершить — массово переиздать книгу, которая была напечатана тиражом всего в 500 экземпляров. И обязательно снабдить её там же хотя бы комментариями, а ещё лучше — научными рецензиями. Одно такое издание книги могло бы надолго повысить содержание кислорода в тончайшем слое винницкой разрежённой атмосферы, именовать каковую гражданским обществом было бы всё-таки ещё преждевременно. Но, как писал в своём словаре В. Даль: «Лиха беда почин». Или, если вы разуверились в том, что нынешняя «лиха беда» может послужить стимулом, то вот вам более простой (почти) эквивалент далевского фразеологизма: "Важко розгойдатися, а далі – легше".

                ***

   Я много раз упоминал об обстоятельствах, книгах, статьях, прочем, инициировавшим мои розыски и публикации их результатов. К примеру, выше я рассказал о статье Вадима Постернака, вызвавшей у меня интерес к состоянию старого еврейского кладбища Винницы. А далее — неожиданные как бы открытия и более-менее удовлетворительные результаты произошедшего там.
   Не преуменьшаю воздействие моих публикаций, но ещё раз напоминаю: первым, открыто высказавшимся о вопиющих безобразиях на том кладбище, был упомянутый краевед. Или другой, не менее поразительный пример. Алексей Машковцев, решивший меня проучить, стимулировал мой интерес к речке Каличке, о которой я писал и до того, но не привлекая к неопровержимым доводам необходимые для этого основы гидрологии. В результате, на мой взгляд, многое прояснилось. И ему — моя благодарность. А советы покойного Андрея Ивановича Рыбалка! И так далее … Многим, считающим меня их неприятелем, я обязан выбором темы моих розысков — и за это весьма признателен.

   Но книга В. Я. Куликова и всё связанной с ней — совершенно необычная глава моего публицистического самодеятельного творчества.
   Вам просто невозможно себе представить, в каком состоянии я находился в первые часы после прочтения заметки А. И. Рыбалка о появлении книги воспоминаний об оккупационной Виннице, а также — ознакомления с выложенными им для читателей винницкого сайта парой фотографий и страниц текста из неё. Это было для меня чем-то наподобие удара током. Тогда, в начале 2014-го года (книга вышла из печати в 2012-м году), на моём счету были уже «Моя Винница», «Винница 1911-го года», «Памятник языку идиш в Виннице», «В татарской столице, в Казани …» (книга, мало для кого из винничан представляющая интерес) и даже три как бы полемические статейки: о наименованиях улиц Винницы, о названных "знаменитыми" винничанах и об еврейском кладбище. Написанных - в большей степени - в «повествовательно-разъяснительном», чем в критическом жанре.

   И вдруг я вижу книгу, которая прямо-таки просится под «увеличительное стекло», дабы рассмотреть мелкие упущения автора, под стирательную резинку (ластик), чтоб убрать с глаз читателя явно ошибочные места, под ножницы (для изъятия нескольких строк или целого абзаца явной лжи), в огонь (пусть никто этих наветов увидит) … И тут же, тем не менее, не тронутую — в хорошо закрывающийся книжный шкаф, чтобы, не дай бог, эту книгу не выкрали.
   Мне не хватало умения вербализовать (выразить словами) всю гамму охвативших меня тогда чувств. И я поначалу решился высказаться в статье, которую совершенно справедливо назвал  «Увертюра к будущей рецензии (Нил Крас) / Проза.ру». Мне надо было поглубже вникнуть в эту книгу, которую (перефотографированную) мне прислала милейшая сотрудница того учреждения, где эта книга уже стояла на книжной полке. Ведь я проглотил её в первый раз в неразжёванном виде: так хотелось читать дальше и дальше.

   Разумеется, меня интересовало всё содержание, а не концовка, как это встречается при чтении детективных историй. Концовку я знал: всё для автора и его семьи в этом ужасе обошлось лучшим образом. Если слово "лучшим" вы посчитаете тут неуместным (как такое может быть во время длительной оккупации?), если оно даже возмутит вас (мол, получается, что автор нажился в эти годы?) и - не буду нагнетать обстановку - вы вежливо предложите его заменить, то извольте-с: пребывание врача В. Я. Куликова с семьёй не имело для него отрицательных последствий, то есть его не наказали за то, что с семьёй не эвакуировался, а остался в городе и сотрудничал с гитлеровцами. [Его описание как бы вынужденного (чуть ли не в приказном порядке) пребывания в городе все дни оккупации не выдерживает никакой критики.]

   Он ничего не лишился: ни жилья, ни вещей. Насчёт жилья — знаю точно: вселился в лучшую прежней квартиру, до того принадлежавшую расстрелянной еврейской семье, данные о которой до сих не раскрываются, как и сам факт такого вселения ("забыли" это и автор, и члены его семьи, имеющие отношение к изданию книги). Насчёт вещей, наоборот — ничего не знаю, но "вычислил", что В. Я Куликов вселился в ещё "тёплую" квартиру (не разграбленную после того, как соседям стала известна судьба исчезнувших жильцов), вероятней всего, по прямому указанию городского комиссара Ф. Маргенфельда. Его-то чуть свет на следующий день после второго массового расстрела евреев поджидал В. Я. Куликов у дверей рабочего кабинета штадт-комиссара, о чём он сам поведал в книге. Не указал причину визита — был уверен, что никто не проанализирует ни обстановку в городе, ни совпадение некоторых дат, беспечно упомянутых доктором.  А (тайный — см. далее) редактор книги это пропустила, ничего не заподозрив …

   Мне представляется, что и тут, как в многих своих "провалах в памяти", В. Я. Куликов (или издатели книги - его дочь и внук) просчитался (просчитались). По его (их) мнению, честный рассказ об улучшении жилищных условий семьи во время оккупации (!) бросил бы тень на его репутацию, которую он сам создавал себе, описывая его участие или отношение в тех (к тем) или иных (иным) событиях (-ям). Его заверениям в том, что ни в единой строчке не изменял правде изложения, и т. д., и т. п.: «Пишу по общечеловеческой правде … », - внушал он нам (90-91-я страницы книги) - можно было бы поверить. А тут — явная как бы выгода от того, что безвинную еврейскую семью расстреляли, после чего его семья переехала на всё готовое, получив лучшую и большую жилплощадь. И никто бы не учитывал то, что ничем помочь приговорённым к гибели В. Я. никак не мог.

   Что не мог, даже будучи «на дружеской ноге» (как говаривал Иван Александрович Хлестаков — чиновник из Петербурга) с городским комиссаром Ф. Маргенфельдом, потому что приказ на расправу с евреями был отдан самим фюрером — я согласен с этим целиком. Что вселился, учитывая все «за» и «против» — можно тоже простить. Но то, что об обстоятельствах вселения нет никакого упоминания в книге — ни за что! Более густой тени, большего очернения себя достичь было бы ему без этого умалчивания не легко. А вот просто так, словно мелочь, запамятовал целую семью, возможно, многодетную, судя по числу комнатушек в полученной им половине дома. Семью, которую (что тоже не исключается) мог знать (проживали до этого недалеко друг от друга, дети может быть посещали одну и ту же школу, не исключаю, что кто-то из них бывал у него как врача на приёме, пр.), даже единым словом сочувствия не одарил. Как и винницкие историки и краеведы не услышали мои просьбы огласить фамилии предшественников Куликовых в этой квартире (о чём нетрудно узнать из сохранившихся до- и оккупационных материалов — домовых книг, милицейских прописок, переписей — в том числе, проводимых юденратом - еврейским советом - по велению властей, др.).

   И проживали Куликовы в этой квартире (по ул. Пушкина, 3 - см.: II. - Пора переименовывать? Или как? (Нил Крас) / Проза.ру — здесь описано моё маленькое "открытие": обнаружение сего дома на дореволюционном фотоснимке) не мене двух десятилетий. Потом, когда и дети разъехались (последним покинул этот дом младший сын — Дмитрий, уехавший к сестре в Киев) и началось строительство нового здания горсовета (в результате чего дом был снесён), переехали в построенный ими дом по улице Клары Цеткиной (ныне - вул. Родіона Скалецького, 73), рядом с домом их сына Владислава. Там, уже в 2000-е годы, их дочь Марина, возвратившаяся в Винницу через полустолетие с небольшим (после смерти мужа в 2001-м году) - по своим представлениям о полезности (выгодности) для того образа самого себя, который создавал автор (!) - решала, что "оставить - поправить - изъять" при приведении в порядок тетрадей с воспоминаниями отца, готовя их к изданию отдельной книгой (см. IV. - Пора переименовывать? Или как? (Нил Крас) / Проза.ру; Парень из нашего города - загадковий М. Вакуленко (Нил Крас) / Проза.ру).

   [Не подумайте, ради бога, что я передаю тут чьи-то слова о том, как тетрадочные записи В. Я. Куликова превращались в книгу. Нет, это всё — моя версия на основе логического анализа, интуиции. А правду от читателей книги издатель и его сын до сих пор утаивают, что само по себе уже является поводом для подозрений. Эти мои, как подумают некоторые, "выдумки" я и привожу так, как задним умом представил себе на основании множества деталей, описанных (или же, почему-то совсем не упомянутых) в книге, сопоставления ряда фактов из жизни В. Я. Куликова и его детей (старших — в основном по документам, что отражено в двух статьях: Дети генерала Педанта - I (Нил Крас) / Проза.ру  и II., младшего сына и жены — по личному знакомству. Только за даты и адреса я "отвечаю головой".

   Редактор и издатель (мать и сын) не солгали, они просто утаили правду. Но ведь это — чаще всего, а в данном случае - без сомнений — одно и тоже. Только ложь — как бы активна, а утаивание — пассивно. Но где между ними грань?
Утаивание может быть более разрушительным, чем ложь. Потому что его учуять сложнее — и у читателя создаётся впечатление о правдивости повествования. Но неожиданно проступившее осознание утаивания оказывается для общей оценки книги, на мой взгляд, даже деструктивнее, чем легко заметная ложь. Так мне, например, отчасти понятны неправдивые объяснения В. Я. Куликова о причине его как бы невозможности эвакуации (желательной!): мол, сидели на чемоданах, но … А тут редактор и издатель утайкой "редакторско-издательской кухни" дали повод внимательным и кое-что знающим читателям почувствовать, что их не просто обманывают — их не считают  д о с т о й н ы м и  знать. Это бьёт по доверию, по убеждённости в честности всех причастных к появлению "книги свидетельств очевидца" намного глубже.

   Если же вы, в отличие от меня, считаете всё прочее, кроме предоставленного вам для чтения текста и нескольких фотографий (с информацией о том, что были более важные фотосвидетельства, но … ), не таким уж и важным, то это — воля ваша.]

   Моё восприятие книги в то первое время обременялось тем, что В. Я. Куликов и его семья где-то полтора десятилетия находились в поле моего зрения, причём, как представлялось, без надобности при этом употреблять какие-либо оптические приборы типа очков или, тем более, бинокля. Но как я заблуждался, сколько оказалось слепых пятен и в боковых, и в центральном полях зрения при взоре на как бы рядового врача, но на самом деле — многогранную (ограничимся тут нейтральной характеристикой) личность! Да к тому же во введении к мемуарам возвышенного его внуком - издателем книги - до генерала-майора медицинской службы! Какового звания - или равного ему по "высоте" - никто из врачей (включая Василия Яковлевича) никогда (ни при какой власти) в Виннице не носил … [С. Ю. Бурштин, який з 1922 року займав посаду керівника військово-санітарного управління Українського військового округу, мав звання «12-та категорія медичного складу - Бриглікар», що в радянській/післявоєнній системі відповідає сучасному званню «капітан I рангу - полковник медичної служби» (Бурштин Сергій Юхимович — Вікіпедія; Бриглікар — Вікіпедія). В статье «Рецензия в мажорных и минорных ладах. Кто Вы, д-р К. (Нил Крас) / Проза.ру» я дал более расширенное объяснение невозможности такого звания у начальника госпиталя.]

   Как я обманывался, полагая, что Куликовы были в эвакуации! Как просчитался, думая, что Василий Яковлевич служит в больнице Лечсанупра (для работников высшего и среднего ранга обкома, облисполкома, НКВД-МВД-КГБ) только потому, что превосходит иных врачей своей квалификацией! И никогда не задумывался, как они существовали (пять человек) на одну зарплату главы семьи. Конечно, я отмечал про себя, что он много работал, но тогда задерживаться на работе было почти правилом.

   Мне не приходило в голову, что семья не очень-то распространяется о себе. Даже Димка - мой одноклассник и однокурсник в медицинском институте - балагурил охотно, но никогда героями его шуток не были родители или брат и сестра. Их - для нас - как будто, вообще, у него не было. А мы ведь любили бахвалиться странностями наших «стариков». [Доцент Дмитрий Васильевич Куликов (1938-2011) с 1968-й по 1998-й годы возглавлял курс нейрохирургии в Черновицком медицинском институте. До самой смерти оставался в этом городе, где и был похоронен.]

   Наталья Ивановна — его мать, любила поговорить с друзьями сына, не обделяя вниманием и меня (вероятно, зная, кем работает моя мать). Но рассказывала комические истории про соседей, своих товарок. А детей и внука (будущего академика, того, что опубликовал воспоминания деда) только хвалила, подчёркивая их достоинства. В целом, обычное дело: такое встречается во многих семьях. Просто — из особенностей характера членов одной семьи. Но тут, оказывается, было и что-то иное. Запрет на даже беглое упоминание их быта, забот, хлопот … Ничто не было хотя бы слегка приоткрытым, всё было только для совершенно своих. Я, к примеру, даже краем глаза не видел ничего, кроме как прихожей и рядом с ней — комнаты моего одноклассника. Тогда я совсем и не размышлял об этом, потому что меня прочие помещения нисколько не интересовали. Раздумья по сему поводу пришли через полустолетие.

   Особенно стало меня коробить от части материалов, выявленных при работе над статьями о старших детях В. Я. Куликова: Владиславе - Дети генерала Педанта - I (Нил Крас) / Проза.ру  и Марине - Дети генерала Педанта - II (Нил Крас) / Проза.ру. Выявились интересные факты, о которых их отец умолчал, а также те, которые не состыковывались с рядом документов. Возникли новые загадки и предположения … Далеко не во всём мне удалось разобраться, а в Виннице ожидают, что ли, пока новые исторические события не заслонят описанные В. Я. Куликовым ещё в советское время, но не цензурированные Главлитом (КГБ) [цензура - минимум иного рода - всё-таки при подготовке воспоминаний к публикации имела место быть, о чём я расскажу ниже].
 
   О книге я писал много раз, об её авторе - см. именной указатель: «В помощь читателю - I (Нил Крас) / Проза.ру» - упоминал в 45-ти (!) разных статьях, о старшем сыне — в 11-ти, о дочери и младшем сыне — по 10 раз, о жене —  7 раз. Даже части того не пересказать в этом обзоре. И всё же — никакой внешней реакции в винницких медиа. Конечно, в беседах между собой историки и краеведы обменивались мнениями и о книге в целом, и о В. Я. Куликове, и - в связи с моими статьями - обо мне. Кое что доходило и до меня, но слухи — не моя стихия и повторять их для вас не буду.

   Заключая сей раздел, хочу вас спросить: чем вы  э т о  объясните? Не поняли —  что за "это"? А то, что появляется никем не ожидаемое чудо — книга интеллигентного автора об оккупационной Виннице, открывающая винничанам не известную прежде картину жизни в городе в течение около трёх лет. В означенный короткий период город потерял расстрелянными врагом около 15 тысяч своих жителей, был значительно разрушен, познал геройство и предательство, благородство одних и подлость иных — но очевидцев уже почти не осталось, власти хранят в недоступных архивах или уничтожают (по разным несущественным поводам) документы, касающиеся оккупантов и оставшихся в оккупации жителей города, одновременно сочиняя фиктивные материалы о сопротивлении врагу партизан, подпольщиков, единичных мстителей и, перемешивая их с подлинными фактами, создают подходящую для их пропаганды полу-правдивую, поверхностную, размытую картину Винницы июля 1941-го - марта 1944-го годов.

   Казалось бы, всё войско армии городских историков, включая резервистов и условно пригодных для несения службы в мирное время, должно - ещё в год выхода книги из типографии - быть направлено для очищения появившейся из небытия книги от наносов идеологических пертурбаций демонической сталинщины, неотёсанной хрущёвщины, дремотного застоя брежневщины, а также потерявшей управление движением страны так называемой перестройки Яковлева-Горбачёва. (В. Я. Куликов - 1892-1977 - умер ещё до Перестройки, но какие-то остатки завихрений духа её присутствуют в его воспоминаниях либо по случайной схожести некоторых заключений, либо — в результате  п о с л е д у ю щ е г о  редакторского вмешательства.)

   Но как будто не упал на город "Куликовский метеорит" (так я про себя называю эту книгу с самого первого знакомства с ней, имея в виду последствия падения в 1908-м году метеорита в бассейне реки Подкаменная Тунгуска, правого притока Енисея), разрушивший на всей территории оккупированных города и области вымышленные полу-лживые и совершенно бредовые истории, которые выстраивались хорошо выученными партией учёными-историками и разукрашивались литераторами всех мастей в течение около 70 лет. Словно не проявил (сделал явными) этот яркий "Куликовский болид" на пожелтевших страницах будто бы искренних воспоминаний десятков и сотен свидетелей оккупации города хорошо различимые недомолвки: "забытые"- по велению своего трепещущего от страха сердца либо "по совету" сотрудников НКВД и КГБ - факты и обстоятельства, лица и рожи, облик и сущность, поступки (действие) и проступки (бездействие) находившихся на оккупированной вермахтом территории, а именно — в Виннице.

   Достаточно лишь одного примера: первая (и до сих пор единственная) статья о работе и выпуске врачей (обменявших немецкие дипломы на советские сразу же после освобождения города!) в Винницком медицинском институте во время оккупации была опубликована в 2015-м году (Винницкий медицинский институт Забытый учебный год (Нил Крас) / Проза.ру). Всего-то через каких-то 70 лет после окончания 2-й мировой войны!! До этого о сём поразительном факте никто и заикнуться не решался. Как и сейчас, ещё десять лет спустя — о других учебных заведениях оккупационного времени. [Приходится надеяться, что, возможно, «Двадцать лет спустя» найдётся Дюма-винницкий, который опишет приключения мушкетёров из магистрата в процессе реанимации школьного и специального образования в запружённом солдатами вермахта городе. Архивы сохранились!!!]

   Как будто бы не образовалась «историческая воронка», подобная возникшей в районе падения Тунгусского метеорита, на дне которой, обнажившись, нашли свой последний приют (и до сих пор всё ещё не сгнили!) россказни советских «агитаторов и пропагандистов» о тех примерно двух годах и восьми месяцах, когда городом и областью из бывшего здания обкома партии командовали гебит- и штадт-комиссар Фриц Маргенфельд и подчинённая ему администрация смешанного состава (из "лиц высшей арийской расы" и, в основном, фольксдойче - бывших советских граждан). А параллельно в здании прежнего Городского совета народных депутатов словно не работало так называемое Самоуправление города, руководимое людьми со всевозможными намерениями (от желания, в первую очередь, помочь бедствующему населению до мечты утвердиться при новом режиме, который небось останется навсегда). Об их работе мы до того ничего не знали, а взрывом "Куликовского метеорита" распахнулось не так уж много. Немало значимого даже приближённый к высшим чинам немецкого гражданского управления городом, их сопровождавший, им переводивший с русского и украинского на немецкий язык, соучастник их застолий в будни и немецкие праздники - советский отставной "генерал-майор медицинской службы", сотрудник медсанчасти НКВД, скорее всего, не знал. Или немедленно и напрочь позабыл, увидев в городе первых освободителей — солдат Красной Армии. А с ними — и вездесущих энкаведистов, о которых забывать было так же опасно, как и помнить штадт-комиссара и его аппаратчиков.

   Поэтому мне очень многое приходилось до-мысливать. То есть не результировать на основе (увы, отсутствующих) фактов, не при-думывать, а выводить, опираясь на умозаключения и интуицию. Разгребая бесчисленные поваленные, как и в Красноярском крае, но метафорические деревья, которыми пытались засадить в Виннице не только участки захоронения жертв Большого террора, коих в послевоенные годы, оболгавшись по уши, выдавали за мирных граждан, погибших от рук гитлеровцев. Пришлось мне, освобождая ДУСТом  пересыпанные - по указанию "компетентных органов" - архивные документы от этого яда и дыша отравленным воздухом, открывать под слоем вызывающего надсадный кашель порошка свидетельства, которые пытались сделать недоступными для изучения: Попытка люстрации свидетелей оккупации (Нил Крас) / Проза.ру. 

   Из тысяч людей, живших с В. Я. Куликовым в одно и то же время и ещё хорошо сохранившихся физически и умственно, из сотен людей, знавших его (как коллегу по работе, как преподавателя вуза, как соседа по дому и даче, наконец, как пациенты — врача),  н и к т о  ни словом не откликнулся на это сотрясение почвы в общественной (едва теплящейся) жизни города. Историки тихо и невнятно пролепетали свои сообщения о появлении книги, формально высказались о её полезности. И запечатали рты, чтобы, не приведи, господь!, честно и профессионально не высказаться об этой книге.

   «Эй, вы! Что вы молчите, как рыба об лёд?» - хотелось мне их, облачившихся в мантии строгих переименователей, спросить (несколько переиначивая Попандопуло - адъютанта Грициана Таврического, атамана бандитов, обращавшегося в «Свадьбе в Малиновке» к переодетому в бродячего солдата красному командиру Назару Васильевичу Дума). Но теперь уже поздно: я вступать в спор с ними, если предложено будет, уже не пожелаю или не смогу. Всё во мне перегорело. Да и ничего от них, после весьма показательной, неуклюжей попытки подняться над всеми кандидата исторических наук С. Гула из «Музея Винницы» ( I. Споры вокруг жизни и смерти героини Л. Ратушной (Нил Крас) / Проза.ру ), толкового не услышишь. Винницкая историческая наука - "кристальная чистюля" не хочет искать правду в грязной, застойной и загаженной ложными вбросами жижице из разбухших, словно покойник на затянувшихся похоронах, сочинений прошлого.

   Мне, в 1.800-километровом отдалении от Винницы, оставалось в одиночку попытаться хоть как-то откорректировать книгу и разгадать главную загадку: чья рука собирала разрозненные записи разных годов, чьё перо вычёркивало, поправляло какие-то строки, чьими "решительными" действиями мемуары лишались некоторых страниц … И всё сие "рукодельство"— ради подстройки монтажа и идейной направленности книги под наиболее возможное представление читателям автора как человека высокой культуры, критикующего советскую власть и - одновременно - даже в чём-то понимающего отдельные - почти благие - замыслы захватчиков. Да-да, как это не прискорбно, но если мемуары, словно старые картины, как бы просветить рентгеновскими сканерами, в них проступят и такие мазки (никак вроде бы не должные встречаться у «художников-антифашистов»). Но никто до сих пор и не пытался заглянуть под поверхностный слой чернильных красок сих записей.

   В. Я. Куликова я ни коей мере не могу назвать предателем. Он никого не предавал, никому не изменял, никого не выдал немцам. Для такого заключения просто нет никаких зацепок в книге. [Это касается — "не выдал немцам". А — НКВДистам, то тут я промолчу: есть у меня некоторые сомнения, но нет никаких документальных доказательств: протоколы бесед В. Я. в «шоколадном доме», полагаю, были давно уничтожены.] Просто он не был таким «советским человеком», каким всё-таки решил выписать себя в мемуарах. Либо редактор (издатель) пытались, то или иное ретушируя, представить его в более выгодном виде при сбивании воспоминаний в последовательное изложение "того, що відбувалося при німцях". (В. Я. тоже изредка переходил на украинский язык.) Он был, как я писал в рецензии, по своему кредо — сторонником монархии. При ней он родился и прожил четверть века, возможно, самую счастливую и беззаботную часть своей жизни. Ей он и остался верен, особенно в период властвования в Виннице вермахта, чем-то близкого ему (прежде всего, по языку юности, немного — по прусскому менталитету, но, разумеется, при других порядках.)

   [Подчеркну ещё раз: о содержании информирования В. Я. Куликовым сотрудников НКВД - сразу же (немедленно! — почему и  ч т о  он хотел сообщить раньше, чем его вызовут на допрос?) после освобождения города - я ничего не знаю, хотя многое предполагаю, исходя хотя бы из ряда пропусков в повествовании о времени оккупации и ноля сведений о неоднократных допросах (докладах) его в "шоколадном доме" (НКВД). А история с профессором Г. С. Ганом, которую он обрывает, хотя профессор вернулся в Винницу и так далее, совершенно не объяснимое … И об этом я писал: Винницкий медицинский институт Забытый учебный год (Нил Крас) / Проза.ру.]

   И в то же время ни сам автор, ни «собирательница» его мемуаров (об его мировоззрении, несомненно, знавшая и понимавшая, как отец "тикает"), ни «публикатор» (не исключаю, тоже об этом догадывавшийся) ни разу не высказались ни критически, ни самокритично, полагая, что таковому  в   т а к о й  (выдающейся) книге — не место. Они вместе с вышедшим за разумные рамки в оценке книги сочинителем-выдумщиком "Вступления" (неким доктором искусствоведения) вполне серьёзно считают «Свидетельства» - мировой классикой этого жанра литературы. Что само по себе, пардон — уже клинический синдром!
   Додумались же пригласить для написания вступительной статьи человека, абсолютно не представляющего себе то, о чём он сверх-витиевато вещает!

   И превратилась книга-метеорит как бы тунгусского масштаба - в пределах Винницы - в небольшую "мину замедленного действия", которая после победы демократии в Независимой обязательно взорвётся — это  п р о г н о з и р у е м о.  С вероятностью, намного большей, чем предполагал В. Я. Куликов как вымирание к концу ХХ-го века последних очевидцев оккупационного времени, так и появление его, В. Я. Куликова, возможного в будущем оппонента (а по ряду фактов — и разоблачителя). Будучи изданной даже на дюжину лет позже, чем он завещал (документов по сему поводу нам не представлено — приходится верить публикатору-внуку автора), книга всё-таки подверглась детальному анализу если и не очевидцем оккупации, то зато достаточно (удовлетворительно) знавшим его и его семью, а также многих людей, о которых он упоминал. Кем же? Бывшим винничанином, изучившим также материалы Пироговской больницы, где В. Я. трудился во время оккупации, биографии его старших детей. [Младший сын, что дружил в течение более 15 лет - неожиданно и некстати для редактора и публикатора книги - с возникшим "из-за бугра" рецензентом, в 1941-1944-й годы был ещё 3-6-летним.]

   Появившийся как бы специально из  Г е р м а н и и (Німеччини) рецензент проштудировал к тому же жизнь штадт-комиссара, который Василия Яковлевича в какой-то степени "крышевал", протежировал ему (при получении нового жилья — это сверх-вероятно, о другом промолчу — нет веских объяснений) … И даже в большей степени, чем публикатор и его мать - дочь В. Я. Куликова могли себе представить, интуитивно (!) распознал, что именно Марина Васильевна Куликова полностью ответственна за переработку нескольких вариантов разрозненных воспоминаний в структурированную книгу «Винница в оккупации». Вы догадались небось, что я тут пишу о себе впервые в третьем лице, что, впрочем, В. Я. делал часто. Почему это так — я тоже объяснил в рецензиях на его книгу.

   Н е в е р о я т н о е, по предположению М. В. Куликовой и её сына, стало для меня  о ч е в и д н ы м  через долгих десять лет. Это - пусть пока косвенное - разоблачение очередной тайны (или лжи) всех, имеющих отношение к этой взрывоопасной (обоюдоострой: то есть для автора, редактора и издателя, с одной стороны, и для критика, с другой) книге, даёт немалое основание подчёркнуто с недоверием (скептически) разбирать по косточкам каждый приведенный в ней факт, все описанные автором события (произошедшие как с его участием, так и без него), и так далее. Примеров и выводов из сего вы найдёте в моих статьях предостаточно (как у барбоски блох).

   «Единожды солгавши, кто тебе поверит?»  - так гласит 74-й афоризм из собрания мыслей и афоризмов "Плоды раздумья" Козьмы Пруткова (коллективный псевдоним поэта Алексея Конст. Толстого и братьев Алексея, Владимира и Александра Мих. Жемчужниковых). Вот почему я с таким недоверием отношусь и ко многим как бы откровенным пассажам в книге, очень даже сомневаясь в полной непритворности и искренности автора. Публикатор (внук) и дочь (тайный редактор, без сомнения, лучше своего сына, 1949-го года рождения, знавшая автора и пережившая, в отличие от сына, оккупацию), повторяю, пошли по стезе, проложенной отцом и дедом — В. Я. Куликовым.

    Когда М. В. Куликова ушла из жизни (в июне 2016-го года), ей шёл 90-й год. Мои первые статьи о книге её отца появились двумя годами раньше: в январе и апреле 2014-го года. В каком она была состоянии в то время — не знаю. Но тогда же 2014-м году её внук (сын публикатора) - тоже профессор-нейрохирург - прислал мне электронное письмо, начинающееся словами, что он всегда и везде будет отрицать написание этого письма, если я кому-нибудь сообщу его текст и авторство. (Мне это и тогда, и впредь не требовалось — и нигде копии письма вы не найдёте). В письме был упрёк, что, мол, в рецензии я пишу о наличии в книге неправды, а вот сам-то я — лгун. И — образец как бы моей лжи в виде выдержки из рецензии.

   При этом правнук В. Я. Куликова - одарённый врач, учёный, автор многих статей (не только по нейрохирургии!) в русскоязычной ВикипедиИ - не вник до конца в материалы моей рецензии и допустил грубую ошибку, на что я ему тут же указал. С той поры он более ко мне не обращался, его отец — совсем никогда, а бабушка, повторяю — не уверен, знала ли она о моей рецензии (теоретически она могла и меня как друга её брата вспомнить: я и ныне - как раз в тогдашнем её возрасте - помню всех Куликовых по Виннице конца 40-х - начала 50-х лет прошлого столетия). Но самое главное мне - из-за письма правнука Василия Яковлевича Куликова - стало достоверно известно: его внук (публикатор) о моих рецензиях  з н а е т !  Мог ли я, спрашиваю вас, бесстрастно оценить их семейный «заговор молчания»? Не утверждало ли меня сие немотствование (безмолвие) в том, что, как минимум, в части моих замечаний я оказался прав? Silentium videtur confessio: молчание — знак согласия, как бы мог выразиться Василий Яковлевич, который, как и Онегин, «знал довольно по-латыни, чтоб эпиграфы разбирать»?  Молчанию этому - уже 12 лет. Ждать ответа от публикатора (повторяю, 1949-го года рождения) — мало надежды, моей отповеди ему — безнадёжно.

   У меня вся надежда — на правнука, у которого должна проснуться совесть. Вот только …  если его бабушка не испепелила тетради с воспоминаниями отца, если он сам не умотает с семьёй навсегда за рубежи Украины, если … И ещё много «если», но как не хочется даже думать о том, что вся моя работа в течение 10 лет никому не представилась стартовой площадкой для дальнейших поисков истины! Ещё раз: вся надежда на Юрия Евгеньевича Педаченко (1982-го года рождения) - профессора-нейрохирурга, доктора медицинских наук (Педаченко Юрій Євгенович — Енциклопедія Сучасної України). Посмотрите, сколько статей он написал для ВикипедиИ, каков широчайший диапазон его интересов и знаний (Участник:Юрий Педаченко — Википедия)! Можете ли вы себе представить, чтобы такой человек не решился порвать цепи ложно понимаемого долга хранить молчание о тайнах, которые "только семейными" назвать никак не получится?!

   Вот написал это, завершив абзац с «надеждой» казалось бы риторическим вопросом, да ещё усиленным восклицательным знаком. И вдруг вспомнил прочитанное мною на сайте «Вінниця в минулому» сообщение автора «Ядвига Ядвіга» от 9-го мая 2025-го года: «… Однак у бібліотеці Тімірязєва книга тільки в одному примірнику. Видана невеликим накладом, лише 500 примірників. Чому б вінничанам не перевидати щоденникові записи Куликова? Зробити це міг би Центр історії Вінниці. Педаченки не заперечують. «Якби це сталося, то щоденник прадіда отримав би третє життя», — сказав у розмові з журналістом Юрій Педаченко.» (заимствовано со сайта «20 хвилин», дата не указана). Если бы я это слышал собственными ушами, то подивился бы сей поистине фарисейской неискренности. А так — ну не могу ни поверить, ни понять!

   Только думаю, а почему бы академику-внуку и "просто профессору"-   правнуку — отцу и сыну Евгению и Юрию Педаченко не мелочиться, а издать  з а  с в о й  с ч ё т  хотя бы 20 (двадцать) экземпляров книги деда-прадеда В. Я. Куликова и подарить их винницким библиотекам? И понял я, наконец, что дело совсем не в отсутствии средств для такого почти "самопожертвования". А хотя бы в том, что на счету у книги В. Я. Куликова, кроме как упомянутого выше осведомления возможных её читателей (с единственным и зряшным откликом - «Безцінна інформація.»), имеются только ещё несколько чисто информационных сообщений времени появления книги, с которого прошло уже более 10 лет. Это — если не брать к сведению мои две обширные рецензии и многочисленные критические замечания (все — оставшиеся без ответов). Вот что - на самом деле - обрывает порывы наследников-душеприказчиков их деда-прадеда переиздать книгу. Самим разобраться в моих комментариях — не под силу из-за незнания основного материала и нехватки свободного времени, другие — не типа доктора искусствоведения В. Скуратовского - автора "неподражаемой" вступительной статьи к книге — не желают (по разным причинам) этим заняться, третьи — всё никак не решатся по причине неблагоприятной для сего общественной атмосферы, того общего ментально-эмоционального фона, что господствует на Украине уже минимум два десятилетия…
 
   И вот ещё то, о чём с советских времён не принято писать, как будто такого быть не может: ни такой структуры властвования, ни её неписанных прав проникать (прокрадываться, просачиваться) туда, где ей делать нечего …
Марина Васильевна, ознакомившись с тетрадями отца, поняла, что они содержат немало антисоветчины. Я выбрал это обобщающее слово, потому что к антисоветчине можно отнести - особенно если придерживаться пресловутой сверх-бдительности компетентных органов - почти всё, что противоречит лживой советской пропаганде. Например, нисколько не усечённая правда об установке и ориентации той же Ляли Ратушной.

   И, после обсуждений с сыном, Марина Васильевна пошла за советом в Службу безопасности Украины. Дальнейшее я не в состоянии описать даже в общих чертах, так как, полагаю, СБУ всё-таки отличается от КГБ.
   [С последним мне пришлось познакомиться — и я какие-то общие и некоторые конкретные представления о слежке за простыми гражданами СССР имею. Простые — это те, кто никогда не имел возможность выехать за рубеж, не служил в организациях, где отдел кадров и представитель КГБ требовали у вас обязательств не общаться с иностранцами, хранить производственные и прочие секреты, доступ к которым вы получали по месту трудовой деятельности (даже если вы de facto ни с чем секретным не имели дело), подтверждения об отсутствии у вас родственников за границей. Те, кому совали текст, содержащий все буквы алфавита и прочие письменные знаки, чтобы они их отпечатали на своей пишущей машинке и оба листка возвратили за оббитую железом дверь в качестве образца: если вдруг придётся искать автора разброшенных, напечатанных на чьей-то машинке листовок …  («Бред», - подумаете вы, но так оно и было.) Те, что не могли себе позволить не быть "морально устойчивыми" (под последними двумя словами понималось от «не изменять жене или мужу» до «не развратничать», но произнести или написать внятно «не ходить по бабам» или даже галантно - «быть крепким семьянином» - в стране лицемерия считалось недостаточно достойным. Вот и втискивали сюда «мораль» - очень таки расплывчатое понятие, чтобы, при случае, указать, что вы, к сожалению, пошатнулись. Морально. Попробуйте потом доказать, что она у вас торчит под прямым углом в 90 градусов, если измерить-то её нечем … («Морально устойчив» были слова,  о б я з а т е л ь н ы е  в характеристиках, выдаваемых для КГБ при поездке сотрудника за пределы горячо любимой родины, покинуть которую хотя бы на несколько дней — пусть и под надзором обязательного "участника" - из КГБ - туристической группы — кто не мечтал?)]

   Ещё раз: как (непосредственно — просмотром текста или опосредованно — инструктированием Марины Васильевны) и в какой степени СБУ принимала участие в "редактировании" воспоминаний В. Я. Куликова — я не ведаю. Но наличие у В. Я. и М. В. "соавторов" я предполагаю с очень даже большой вероятностью.

(Продолжение: http://proza.ru/2026/04/10/1268)