Приключения Розалинды Спайс

Исповедь Розалинды Спайс

Мне позвонила его секретарша.

— Господин Яковлев приглашает вас на обед в пятницу в ресторан «Витторио». У него к вам есть деловое предложение.

Я была заинтригована. Я никогда не слышала о господине Яковлеве, но словосочетание «деловое предложение» меня заинтересовало.

С тех пор как я порвала со своей семьей, моим обеспечением занимался мой любовник Карбышев. Он приехал рубить бабло в столицу, оставив жену и четверых детей в Екатеринбурге.

У Карбышева было много недостатков. Он любил поныть и прибедняться, трахался он так себе, хотел ещё детей — и самое ужасное: он любил, когда женщина униженно просит деньги.

Я не хотела просить. И в этом был наш когнитивный диссонанс. Я знала всё про его детей и слушала про его бизнес. Ходила с ним по дорогим ресторанам, которые оплачивала его контора, — вот уж выкинутые деньги. Слушала, кивала, утешала.

Жена Карбышева должна была быть мне благодарна. Я не была щучкой, я не хотела уводить его из семьи, и я им очень дёшево обходилась.

Порой мне удавалось завести его так, что он трахал меня буквально до потери сознания, и я кончала не переставая. Пару раз он отвесил мне хорошую пощёчину во время секса, потом просил прощения, но я не призналась ему, что мне понравилось.

Короче, мои финансы вечно пели романсы. Денег у меня никогда не было, а те, что были, я тратила. Я люблю дорогие вещи, я выросла среди роскоши. Потом, после одного скандала, о котором я ещё расскажу, мой отец решил выдать меня замуж за сына своего компаньона. Я отказалась. Тогда он лишил меня доходов и вычеркнул из состава семьи.

Но любовь к дорогим вещам мне мешает. Я не могу жить в дешёвых районах, я люблю дорогие квартиры в центре и езжу на такси. На еду мне плевать, но я не готовлю. Так что мне надо как минимум дважды в день выйти в люди поесть.

Папочка не спускает с меня глаз: пару раз за обедом с Карбышевым я замечала в ресторане главу папиной безопасности Альбертова. Я знаю, папа ждёт, что я прибегу с поднятыми лапками. Но я не такая. Пока не прижмёт с деньгами окончательно.

Представляю, как отец зол. Карбышев старше меня и не так уж и богат. Так, середнячок. Но есть в нём сила, мощь. Порой он меня хватает за волосы, пока трахает, и я чувствую эту мощь. Мужика.

Сын папиного компаньона был похож на девчонку и был слишком нежным для того, чтобы я его захотела.

Иногда я думаю о том, чтобы родить Карбышеву. Но тогда он точно захочет на мне жениться. А это вызовет приступ ярости у всей моей семьи. К тому же у меня уже есть дочь: я рано родила. Дочь учится за границей, в школе дизайна, и мы с ней дружим. Её отец — крупный бизнесмен, с которым меня связывала случайная связь. Нашу дочь он обожает и балует. Платит за обучение и летает к ней чаще, чем я.

Так вот, вернёмся в тот день, когда я согласилась на встречу. А точнее — в день нашей встречи.

Я не любила «Витторио» за пафос, понты и толпы содержанок в поисках папиков.

Я опоздала на полчаса. Каюсь, я всегда опаздываю. Не знаю, что со мной, но я вечно опаздываю. Карбышев это ненавидит. Он тут же начинает ныть, что устал и голоден, и что ждёт меня уже час. Иногда я дразню его: отвечаю, что никак не могла кончить. Ревнивый Карбышев тут же встаёт на дыбы. Верит, мой наивный дурачок.

Яковлев оказался обычным мужиком слегка за сорок пять. Он встал, когда я пришла.

— Мишель Владимировна…

— Просто Мишель, — кивнула я.

Мало того, что родители выпендрились с именем, так и с отчеством оно звучит по-дурацки.

Он заказал, не спросив меня. Крабы, креветки, странные закуски с гребешками. Дорого, богато. Лучше бы мою порцию выдали деньгами.

Я ела и молчала. Мы изучали друг друга.

— Я ожидал, что вы выглядите по-другому, — наконец сказал он.

— Неужели? — ответила я.

— Да. Как старая дева. Или толстуха.

— Вы сексист? — спросила я. — Презираете женщин?

Он замотал головой.

— Что вы от меня хотите?

— Я ваш большой поклонник, — признался он. — Я прочитал всё, что вы написали. И перечитал. Это возбуждает.

Я киваю. Лесть и похвала — это то, что любит каждый писатель. Никто не хочет писать в стол. Нам нужны читатели. Даже если это не приносит денег.

— Я хочу, чтобы вы написали мою автобиографию.

Я фыркнула.

— Вы шутите? Я не пишу в этом жанре.

— Я знаю, — ответил он. — Мне нужна автобиография в вашем жанре.

— В эротике? Писать, как вы трахаете женщин? Или кого вы там трахаете?

— Женщин, конечно.

— Вау, — сказала я. — Неожиданно. Но нет.

Он назвал сумму.

И я согласилась.

— Будете со мной ходить на свидания как мой секретарь. Фиксировать. Потом вы будете наблюдать.

— Держать свечку? — после бутылки шампанского мне было смешно.

— Почти. Будете в соседней комнате. Там отличный обзор. Хотите — сидите молча, хотите — шумите. Будете описывать.

— Как вас называть в книге, Константин Андреевич?

— Зовите меня Костас. Это моё детское прозвище.

Вечером мы встретились с Карбышевым, и я рассказала ему про Яковлева. Не про то, кто именно меня хочет нанять. Просто сказала, что появился заказчик.

Он психанул. Ожидаемо.

— Ты будешь смотреть, как мужик трахается? Да он извращенец! Да как ты могла! — и так далее.

Назвал меня продажной писакой, получил за это пощёчину, ушёл, вернулся с букетом. Настоящий полковник.

Потом он на топливе от ревности трахал меня час с такой яростью, что я утонула в море своих оргазмов. Он кусал меня за соски и вколачивался в меня как стахановец. Под конец он взял меня за горло:

— Ты моя, поняла?

Я кивнула и снова кончила. Он кончил мне на лицо. Его любимая форма доминации.

Я уже говорила, что люблю жёсткий секс.

Он остался ночевать и прижимал меня к себе с такой силой, как мальчик прижимает плюшевого медведя. Я не выспалась. Как мужиков стимулирует ревность! Одно упоминание другого кобеля — и у Карбышева от злости шерсть на загривке встала торчком.

И только после того, как он свалил на работу, я уснула и спала до вечера.

Пока я спала, Карбышев прислал три смс: «Люблю», «Скучаю», «Вспоминаю». Прямо эпитафия.

Перезревшая смоковница

Итак, снова «Витторио». Меня за белы рученьки ведут за столик. За соседним уже сидит Яковлев и ждёт даму. Он кивает мне как наследный принц. Я ем хлеб — после жаркой ночи с Карбышевым в меня попала только его сперма, а ей сыт не будешь.

Я голодна. Я нервничаю. Я никогда не писала о сексе с натуры и по заказу. Думаю: а вдруг у Яковлева плохо стоит? И что я тогда напишу?

Мне приносят закуски. Дама опаздывает. Я приготовила ручку и блокнот и жду.

Она приходит — и всё в ней чересчур. Длинные ноги, короткая юбка, загар, белые зубы, на лице хищная улыбка и пустые, как у акулы, глаза. Такие женят на себе футболистов или глупых нефтяников — как мой Карбышев.

За столом она активная. Много говорит. Соблазняет по всем правилам. Расспрашивает Яковлева о нём и ахает в нужных местах. Покусывает нижнюю губу и крутит волосы на пальце.

Я успеваю съесть ужин из трёх блюд и десерт. Потом ко мне подходит водитель и говорит на ухо:

— Константин Андреевич просит вас поехать к нему.

Я киваю. Смотрю с жалостью на недоеденный малиновый пудинг и встаю.

Едем молча. Я пробегаю глазами свои заметки — ничего не упустила. Доезжаем быстро. Меня отводят в кабинет, я прошу бутылку «Вдовы» и готовлюсь. Сижу в полутьме и смотрю на спальню. На кровать.

Я была на секс-вечеринках с Карбышевым и видела трахающихся людей на расстоянии вытянутой руки. Но я не наблюдала за ними и не писала отчёт об их трахе.

Я успеваю выпить полбутылки, пока они не приехали. Интересно, кто проявил инициативу? Я уверена, что она.

Я затихаю как мышь. Только моё сердце колотится в висках.

Она встаёт на колени сразу на пороге спальни и расстёгивает ему ширинку. Он кладёт ей руки на голову.

У неё рабочий рот и повадки профессионалки. Она делает минет и постанывает. Он не издаёт ни звука.

Потом она всё делает сама. Толкает его на кровать, раздевает и садится сверху. И трахает его, подпрыгивая как на мяче для фитнеса. Время от времени она говорит «о да» и прочее. Мне неловко. По-моему, свой оргазм она симулировала.

Перед его оргазмом она слезает, снимает презерватив, и он кончает ей в рот.

Она одевается и уходит.

Он идёт в душ и потом заходит ко мне. Я уже включила свет и написала набросок. Позже я могу дополнить его деталями, но он и так хорош.

Яковлев выходит из душа в халате. Его волосы ещё влажные. На лице — бесстрастная маска. Я показываю ему то, что успела написать.

Он целует мне руку.

— Мне нравится, Мишель. Мне нравится. И то, что вы так всё схватываете на лету. У вас аналитический ум.

— Вам она не понравилась, верно?

— Да. Она работала. Как шлюха. А я не люблю шлюх. И слишком старалась.

Я пишу в блокноте: «Костас не любил шлюх и старательных женщин».

Водитель отвозит меня домой. Где меня уже ждёт Карбышев.

Он вытрясает из меня подробности: и то, насколько большой у Яковлева член. Я отнекиваюсь — расстояние было не то, чтобы измерять. Нормальный, обычный.

Яковлев не просил меня хранить тайну, но я не говорю Карбышеву его фамилию. Говорю: «Он».

Карбышев снова истерит. Я утешаю. Укладываю его в кровать, он засыпает. Я с ним, просыпаюсь через час от его храпа. Иду на кухню и пишу всю сцену целиком. Отправляю её Яковлеву на имейл. И ложусь в гостевой спальне. Засыпаю мгновенно.

Молодая поросль

Через три дня снова «Витторио». Я снова пришла рано — неужели? Голодная, накидываюсь на закуски. Яковлев сидит со спутницей. Она совсем девочка, смущена и краснеет. Ничего не ест — на диете, понятно. Я за соседним столом уминаю за обе щеки. В обед приезжал Карбышев и снова меня оттрахал так, что я вырубилась и даже не слышала, как он уехал.

На лице Яковлева скука. Снова. Девочка не знает, как себя с ним вести. Он явно старше её обычных ухажёров. Разговаривают они о Караваджо.

Меня снова отвозит водитель. Я жду.

Яковлев приезжает один и идёт ко мне.

— Вы не привезли её, — говорю я.

Он кивает.

— Она слишком молода? — спрашиваю я.

— Она похожа на мою дочь. И да, слишком молода. У меня никогда не стоял на таких.

Я пишу: «Костас вспомнил о дочери, которая вышла замуж за австралийца и укатила в Сидней».

Мы распиваем бутылку вдвоём и говорим о моих эротических романах.

— Мне нравится тот, о приключениях Розалинды Спайс. Где она трахает всех, кто ей нравится, — отмечает он. — Особенно момент, когда она трахнула капитана круизного лайнера. Серба.

Я расплываюсь в улыбке и краснею. Розалинда Спайс — лучшая версия меня. А капитан и правда был хорош.


В тот круиз я ещё ездила с родителями. И мне было скучно до встречи с капитаном. Потом я проводила все ночи верхом на его большом члене и к концу круиза так натрахалась, что впала в блаженство. Родители ещё говорили, что мне на пользу свежий воздух. «Свежий воздух и большой член», — думала я.

Я часто спрашиваю себя: где кончаюсь я и начинается она? Я придумала Розалинду ещё в школе. Родители отправили меня в английскую частную школу — пансион за городом. Сами остались в Москве. Я была одна. Совсем одна. Среди чужих девочек в одинаковых форменных юбках, среди правил, расписаний, звонков. Никто не обнимал меня перед сном. Никто не спрашивал, как прошёл день. Я сидела на подоконнике в спальне, смотрела на тёмный парк и выдумывала её. Розалинду. Я назвала её так, потому что в учебнике английского была девочка Розалинда — рыжая, в веснушках, вся какая-то живая. Она мне всегда нравилась.

Только моя Розалинда стала другой. Не рыжей. Тёмные волосы, острый взгляд, никаких веснушек. Я сама так захотела. Я имела на это право — я же её придумала. А Спайс — это потом, когда я начала писать. Просто звучало вкусно. Как конфета. Или как пощёчина. Розалинда делала то, на что я не решалась. Она говорила громко, когда я молчала. Она смеялась, когда мне хотелось плакать. Она целовала мальчиков, которых я боялась даже разглядывать. Она не носила трусы — потому что я ненавидела казённое бельё, которое нам выдавали по списку. Розалинда стала моей тайной подругой. Я рассказывала ей всё. А она рассказывала мне, какой я могла бы быть. Потом, когда я начала писать, она не ушла.

Она просто переселилась из моей головы в ноутбук. Я придумала ей аскетичных родителей, потому что в моей жизни было слишком много роскоши — и она меня задушила. Я придумала ей свободу, потому что сама долго была заперта в клетке папиных ожиданий, его охраны, его презрения к моим выборам. Розалинда — это я, снявшая трусы и запреты. Это я, которая говорит «отодрать» вместо «помилуйте». Это я, которая не боится уйти. И остаться. И снова уйти. Когда я пишу про неё, я живу её жизнью. Я чувствую то, что чувствует она. Я хочу того, чего хочет она. Я плачу её слезами. Я голодна вместе с ней. А когда закрываю ноутбук, возвращаюсь в свою жизнь. К Карбышеву, который храпит и хочет, чтобы я просила деньги. К отцу, который ждёт моего поражения. К тишине, в которой не крикнешь. И иногда я не могу понять, кто из нас настоящая. Может быть, обе. А может быть, я просто придумала себя, а она живёт по-настоящему. Но пока я пишу — Розалинда дышит. И я дышу вместе с ней.

Годами я скрывала, что пишу. Родители не знали. Думали, я просто живу в своё удовольствие — хожу по ресторанам, трачу их деньги, ничем серьёзным не занимаюсь. А потом один дотошный журналист докопался. Не знаю, как он меня вычислил. Может, через издателя, может, через типографию. Написал статью: «Дочь олигарха пишет порно». Скандал был дикий. Папа орал так, что стёкла дрожали. Мама плакала и повторяла: «Что люди подумают? Что скажут в нашем кругу?» Папа рвал и метал. Кричал, что я опозорила фамилию, что меня нельзя показывать в приличном обществе, что он не может смотреть в глаза партнёрам. Чтобы замять скандал и «пристроить» меня, он мгновенно нашёл мне жениха — сына своего компаньона. Скучного, правильного, с идеальной репутацией. «Выйдешь замуж — люди забудут, — сказал он.
 
— Будешь жить как человек». Я отказалась. Не потому что я против замужества. А потому что он не спросил меня. Не поинтересовался, хочу ли я. Просто вынес вердикт. Тогда он сказал: «Либо ты выходишь замуж и живёшь как человек, либо ты мне больше не дочь». Я посмотрела на него. На маму. И сказала: «Я выбираю себя». Он побледнел. Мама вскрикнула. Меня лишили доходов, заблокировали карты, вычеркнули из состава семьи. Я ушла с одним ноутбуком. Без денег, без квартиры, без машины. Но со своим псевдонимом. И с чувством, что впервые в жизни сделала правильный выбор.


Ночью я пишу очередную главу про Розалинду — как её трахнул инструктор по йоге. «А теперь, мисс, поза „собака мордой вниз“», — хулиганю и отправляю Яковлеву.

Он отвечает через час — значит, тоже не спит.

— Это было так горячо, Мишель. Очень горячо. У вас настоящий талант.

Мой личный инструктор по йоге любил, когда я сажусь ему на лицо. И потом трепался об обмене энергиями.

Следующая встреча была через неделю.

Буйство плоти

Её звали Аделаида. Она была молода, весела и монументальна.

В ресторане она ела. Как следует. Мы с Яковлевым клевали как птички по сравнению с ней. Потом она устроила Костасу гастрошоу. Она потребовала блюдо с фруктами, засовывала их себе в вагину и потом поедала.

Костас смотрел на неё с весёлым удивлением — как на бенефис актрисы кулинарно-эротического шоу.

Когда он наконец воспользовался её вагиной по назначению, Костас был возбуждён.

Потом мы традиционно обсудили мои наброски.

— Кажется, я никогда не смогу смотреть на бананы по-прежнему, — пошутил он.

— Но вам очевидно понравилось. Она умеет удивлять.

— А вы? — спросил он.

— Мой любовник Карбышев бананы суёт себе только в рот, — смеюсь я.

Потом я еду домой и пишу историю о том, как Розалинду трахнул шеф-повар и чередовал свой член у неё во рту с закусками. И она не могла понять, что ей нравится больше.

Послала главу Яковлеву — он оценил.

Ударь меня

Её звали Нина.

Она вяло поработала ртом перед сексом. Член Яковлева явно заслуживал большего внимания. Во время секса она сказала:

— Ударь меня.

— Я не бью женщин, — удивился тот.

— Мне очень надо, — попросила она.

Он легко шлёпнул её.

— Ударь сильнее, — настаивала Нина.

Он сильнее шлёпнул её по щеке. Она застонала:

— Ещё сильнее, ещё…

Костаса не возбуждало ни бить женщин, ни пререкаться с ними во время секса. Я была готова выйти из своего укрытия и втащить ей. Я же уже писала, что люблю жёсткий секс. И вполне её поняла. Но я была уверена, что все мужчины не прочь шлёпнуть или схватить за волосы.

Когда она ушла, он выглядел недовольным.

— Что скажете, Мишель? — спросил он.

— Я скажу, что если женщина просит, надо бить. Даже если это противоречит тому, что вы считаете верным.

— А вы такое любите?

Я вспомнила, как накануне Карбышев чуть не задушил меня в пылу страсти.

— Иногда, — смеюсь я. — Помогает, знаете ли, забыть о тревогах текущих дней. И вообще, боль — это неплохо. Особенно когда о ней просят.

Он смотрит на меня удивлённо.

— Вы не производите впечатления той, кому нравятся удары.

Я пожимаю плечами.

Дома пишу главу, как Розалинду по её просьбе отлупили ремнём и оттрахали потом так, что на следующее утро ей было больно сидеть. Яковлев на это сказал, что видит ситуацию под другим углом.

Госпожа

Она была любительницей фемдома. Я сразу это считала. Но для Костаса было удивлением, когда она заехала ему по лицу во время секса. Сильно.

Он не понял её порыва. Вежливо снял её с себя, недотраханную, и отправил домой с водителем.

Так Костас понял, что не любит, когда его бьют, ещё больше, чем бить самому.

— Вы не джентльмен, — пошутила я. — Не кончившую женщину выставили на произвол судьбы. На колени! Накажу вас.

— Что?

— Шутка, шутка. Простите меня.

Дома пишу, как Розалинда избила кнутом своего конюха и заставила его вылизывать себя, пока не кончила ровно восемь раз. Она всегда была суеверна и верила в число удачи восемь.

Отправила почитать Яковлеву. Он ответил: «Не знал, что вы так жестоки, Мишель». Переспросил: «Это правда заводит некоторых?»

— Любовь и боль, — ответила я ему. — Любовь и боль ходят по одной стороне улицы.

Я знаю, Карбышеву нравится лёгкий фемдом. Как он мне отвешивал пощёчины в процессе, так и я ему. И он иногда об этом просит. Говорит, снимает напряжение.

Я ругаюсь

Её звали Кассандра, но на Кассандру она тянула слабо. На Катюху — да. Она работала библиотекарем, и Яковлев беседовал с ней о книгах. Это было занимательно. Не знала, что у него есть время читать.

Он привёз её к себе. Начали стандартно, как он любил — а я уже знала, что он любит ставить женщин на колени и трахать их в рот. Иногда нежно, иногда сильно, иногда контрастно — и так и так.

Когда он в неё вошёл (а я уже привыкла к тому, что он постоянно трахает женщин на моих глазах), она вскрикнула. И потом… Боже, она начала ругаться. Матом.

Бедный Костас не ожидал такого от той, с кем он беседовал о символизме творчества Булгакова.

— Моя мама — учитель литературы, — пожаловался он мне позже.

Я хохотала.

Я не ругаюсь, хотя точно знаю: выходцу из рабоче-крестьянской среды Карбышеву это бы понравилось.

Дома я написала о том, как Розалинда Спайс попала в дом творчества литераторов и трахала там всех по очереди. И больше всего её поразил детский писатель, что писал о ёжиках и белочках, а оказался настоящим извращенцем. Он просил её говорить тонким детским голосочком: «Дяденька, не надо, какой у вас большой», — когда писатель брал её сзади.

Яковлев на это ответил, что другого от детских писателей он и не ожидал.


Я работала над его книгой целый год.

Он никогда не встречался с одной и той же женщиной дважды. Историй было много. Они были разные: молодые и постарше, худые и фигуристые. Он был дегустатором, коллекционером. И я знала о нём всё. Он никогда не был жесток с ними, но и не был нежен. Он был эгоистом и предпочитал, чтобы удовлетворяли его. Он никогда не целовал женщин и не делал им куни.

Я не задавала вопросов. Моя задача была писать, и я писала. Мы много времени проводили вместе. Он обожал, когда я читала ему вслух написанное. Мы часто смеялись вместе, вспоминая девушку-жонглёршу, женщину-змею, чревовещательницу, доктора, которая начала щупать ему лимфоузлы — и его член вышел из игры.

— Проблемы с потенцией, — заключила она.

«Проблемы с тобой», — подумал оскорблённый Костас.

Карбышев дико ревновал и устраивал сцены. Особенно когда случайно увидел нас с Яковлевым в ресторане.

— Вы как шерочка с машерочкой! — бушевал он.

А потом я пришла в «Витторио», и за столиком Яковлева не было женщин. Он пригласил меня сесть к нему.

— Сегодня я хочу быть с вами, Мишель, — сказал он. — И заняться с вами любовью. Я понял, что я действительно этого хочу.

Я посмотрела ему в глаза и поняла, что я тоже этого хочу.

— Вы напишете об этом? — спросил он. — Я не буду настаивать.

Я промолчала. Я ещё не знала, буду ли я писать об этом. Я ещё не знала, захочу ли я этого. Я была уверена, что моё «нет» его остановит и он не будет настаивать.

Мы сидели, ели и говорили. О моих книгах, о том, почему я пишу эротику. «Вклад в межпланетное либидо», — хихикнула я. О писателях и о том, как им приходят идеи. О том, что писатель не должен думать, как нравится читателям. Он должен писать только правду, как он её видит.

Потом мы поехали к нему.

Он целовал меня на пороге. Мы целовались, он раздевал меня. Он был со мной нежен и ласков, он ласкал мой клитор, и я выгибалась навстречу его языку.

В ту ночь Розалинда Спайс случайно переспала с тем, за кого потом собралась выйти замуж.

Заголовки журналов пестрели:

«Сегодня в полдень сочетались браком известный предприниматель и меценат Константин Яковлев и дочь крупного промышленника Мишель Миронова, также известная как писательница жарких эротических книг, которые она пишет под псевдонимом Розалинда Спайс».

Карбышев бушевал и грозился убить нас и себя. Но на наше счастье его перевели по работе в Норильск. Он плакал и обещал вернуться и меня вернуть.

Я написала книгу про Костаса. Назвала её «Приключения одного коллекционера». Книгу видели только мы вдвоём — никакого смущения для тех, кто в ней указан.

Папенька остался доволен моим выбором, и нас с Яковлевым втянуло обратно в семью. Блудная дочь была прощена и осыпана благами. Теперь уже было неважно, что я пишу. Важно, за кем я замужем.

За всем этим я потеряла голову и залетела самым банальным образом. В экстазе прошептала: «Кончи в меня». Я была уверена, что пронесёт, но нет. Одного раза хватило.

И Яковлев, и папенька пришли от моей беременности в дикий восторг.

Я начала писать детские сказки. Растущее пузо навеяло. Правда, там волк драл лису, а заяц кончал в рот зайчихе, потому что устал от постоянного приплода зайчат.

Мои книги, конечно, читали взрослые. Мне даже вручили пару сомнительных премий — типа «Эрос года» или «Жарче жаркого». Яковлев хохотал над тем, как я с пузом вылезала на сцену за наградами.

— Я же говорил, что все писатели детских сказок — извращенцы, — сказал он мне после вручения «Эроса года».

Я молча поцеловала его.

Розалинда Спайс была счастливо беременна и удовлетворена. Секс с мужем ей нравился больше всех остальных сексов. Потому что муж ей нравился больше всех остальных мужчин.

Папенька мной горд и думает, что это был мой план — захомутать Яковлева. Я киваю и соглашаюсь. Если бы он только знал…

Глава 1

Розалинда Спайс и здоровье нации

Розалинда ненавидела спорт. Её насильно приучал к этому отец — суровый полковник. Он будил дочь ровно в шесть, гнал на пробежку, а по возвращении заставлял обливаться ледяной водой. Всё это возымело обратный эффект: она возненавидела любую физическую активность.

Она жила по правилу «больше секса и меньше кекса» и регулярно пропускала приёмы пищи. Это позволяло ей не быть слишком толстой. Но, увы, худой она себя считать не могла. Однако мужчины сворачивали ей головы вслед и постоянно липли. Так что она нашла баланс в своей голове: меньше кекса, больше секса. Мужчины млели от всех округлостей её фигуры и буквально сходили с ума от её мягкого животика.

Она относилась к любителям фитнеса с лёгкой жалостью, как и к вегетарианцам. Но никого не осуждала и предпочитала следить за собой.

И тут вызывает её издатель и говорит строго:

— Что-то вы, милочка, всё пишете о клубах да барах да вечеринках. А там, знаете, пьяный секс. А у нас в стране год здоровья нации, между прочим. Спорт — сила, алкоголь — могила.

Она захлопала глазами:

— И причём тут я? У вас есть целый отряд писателей-зожников, вот пусть и радеют за здоровье нации. А мы останемся узким кругом алкоголиков и прелюбодеев.

— Отставить! — издатель хлопнул по столу так, что она подскочила. — Мне позвонили… сверху… — Тут издатель посмотрел в потолок и так закатил глаза, что можно было подумать, что звонили ему прямо с небес. — В общем, они хотят, чтобы ты писала. В своём жанре. Но, знаешь, чтобы антураж был спортивный.

— Секс с качками? На велотренажёре? На беговой дорожке?

— Не остри и не доводи меня. Вот тебе абонемент на йогу. Иди действуй.

Она не хотела действовать. Она не хотела йоги. Но она знала издателя. Тот по гороскопу был Козерогом, и его было буквально не сдвинуть с места, если он упирался.

Розалинда была не из тех, кто вешает нос. На деньги издательства она приобрела себе сексуальные леггинсы и обтягивающий топик. Топик был маловат, зато грудь в нём особенно впечатляла. Продавец в спортивном чуть в обморок не упал, когда они с грудью гордо выплыли из примерочной.

Спортзал был модный и не из дешёвых. Однако в йога-студию стягивалась самая элита: дорогие содержанки, дочери из богатых семей, жёны состоятельных мужчин, а также женщины, которые сделали себя сами. Последние презрительно смотрели на жён и содержанок. И всё, что отличало их от Розалинды, было то, что они шли на йогу по собственному желанию. А её погнали туда практически палкой.

Она спряталась в самый дальний угол — что было на неё не похоже. Её задача была отсидеться, собрать материал, написать об эротике обтянутых поп и выгнутых спин — а она это умела как никто. Придумать скучающего мальчика-содержанку, который вынужден поддерживать себя в форме для того, чтобы его любовница Агриппина Кобылина была довольна. И дело в шляпе.

Йога была самым кошмарным изобретением человечества. Розалинда не любила групповые занятия, она была чемпионкой индивидуальных зачётов. Она отклоняла все предложения о групповом сексе, считая это аномалией. Ну ладно, почти все. Но сгибаться на глазах у других и утыкаться взглядом в чужую попу она не хотела.

Более того, к своему ужасу она поняла, что остальные гнутся будто сделаны из пластилина. Она же была сделана из чугунных батарей. Удивительно, но её тело, так легко принимавшее любые позы в процессе соития, заниматься йогой отказывалось.

На неё начали оборачиваться.

Она мучилась все сорок пять минут. А потом, когда все ушли, а она ещё лежала обессиленно на коврике лицом вниз, она начала рыдать. Розалинда часто рыдала. Это был её способ сбросить напряжение. Секс и слёзы. Иногда и то и другое одновременно.

Она лежала на животе, выставив вверх свою попу в новых дорогих леггинсах, и рыдала как слониха, у которой отобрали слонёнка.

Инструктор Ярик испугался. Его клиентки все до одной были непростыми дамочками, но никто из них так экстравагантно себя не вёл. От этой новенькой можно было ожидать чего угодно.

Он начал гладить её по спине, прислушиваясь к её бессвязному бормотанию: книга, издатель, здоровье нации, секс, по принуждению.

— Секс по принуждению! — ужаснулся он. — Бедняжка.

И он начал гладить Розалинду по спине. И бормотать о том, что неприятности нас только закаляют, и прочий бред, в который он и сам верил с трудом. Он сам не заметил, как его ладонь переместилась на её попу. По сравнению с его костлявыми клиентками новенькая была аппетитной. Её хотелось поставить раком и отодрать.

К своему ужасу, он сказал это вслух.

Розалинда подняла голову от коврика. Глаза красные, щёки мокрые, но в них уже загорался знакомый огонь.

— Ты это только что сказал вслух? — спросила она.

Ярик побледнел.

— Я… это… не подумал.

— Вот именно, — сказала Розалинда, поднимаясь. — Не подумал.

Она подошла к нему, положила руки на плечи и воскликнула:

— Дорогой ты мой человек! Отодрать! Это же музыка! А не ваши чакры и асаны!

Ярик опешил.

— Ты что, не против?

— Против чего? — Розалинда усмехнулась, вытирая слёзы. — Против того, чтобы меня отодрал симпатичный мужик после того, как я час мучилась, пытаясь изобразить из себя лапшу? Нет, милый. Я против йоги. Я против групповых занятий. Я против того, чтобы смотреть на чужие задницы и чувствовать себя деревянной. Но против хорошего секса — никогда.

Она взяла его за руку.

— Ну вот и отлично. Пошли. Ты меня отодрать хотел? Отдирай. Но сначала накорми. Я после твоей йоги голодная как волк.

Ярик не нашёлся, что ответить. Розалинда уже тащила его к выходу из студии, на ходу комментируя:

— Издатель будет в восторге. «Секс после йоги. Глава первая. Накормить и отодрать». Пошли, милый.

Она оглянулась на зал, где лежали коврики, и добавила:

— Йога, конечно, ужасна. Но хотя бы ты ничего.

Ярик схватил её за руку, и они понеслись. В его голове крутилось слово «отодрать». А да, сначала накормить.

Так Розалинда полюбила посещать йога-студию.

Они просто трахались. Но Розалинда вдруг поняла, что её тело — это не просто то, что она лелеет и балует. Это то, чем восхищаются даже те, у кого кубики пресса везде. Ярик — у которого кубики были даже там, где она не подозревала, — пищал от восторга от её мягкой попы и мягкого живота. Твердил, что она Афродита. А он мог выбрать любую из тощих, с кубиками. Но хотел её.

Розалинда и так себя любила. Но после Ярика она стала себя любить ещё сильнее. Потому что поняла: её тело — это не компромисс, не «и так сойдёт». Это выбор. Сознательный выбор мужчины, который мог иметь любую. И выбрал её.

Раньше она немного стеснялась своего животика. Не то чтобы комплексовала — нет, Розалинда не комплексовала. Но иногда, примеряя обтягивающее платье, ловила себя на мысли: а вдруг слишком мягкий? А вдруг надо было качать пресс? А вдруг мужчины вежливо молчат?

После Ярика она перестала стесняться. Животик стал предметом её гордости. Она демонстрировала его любовникам, проводила рукой по мягкой линии и говорила: «Видишь, какой у меня восхитительный животик?» И они восторженно соглашались. Потому что он и правда был восхитительный.

Ярик был отменным любовником — гибким, выносливым и в постели творил чудеса. Он учил её позам, и она, смеясь, писала.

«Он поставил меня в позу "собака мордой вниз" и трахал ровно час. Благодаря хорошей физической подготовке я выстояла. Так выпьем же минеральной воды за здоровье нации, господа».

Издатель плакал от восторга. Говорят, что сверху тоже остались довольны.

Глава 2

Розалинда Спайс едет в круиз

Розалинду в круиз отправило издательство. Это было ещё до встречи с шефом. Она была свободна и молода. Писала жаркие эротические книги и наслаждалась. Это было её основным кредо — наслаждение жизнью.

Она выросла у очень грустных и аскетичных родителей, которые считали целью своей жизни экономию на чёрный день. Они пытались привить эти качества Розалинде, но добились обратного эффекта. Она любила красиво жить и не экономить. Благо ей всегда попадались щедрые мужчины, но она не жаждала связать свою жизнь ни с одним из них. Она обожала секс, безумно его любила и верила, что свободные люди вольны трахаться с кем захотят по взаимному согласию.

Круиз организовывали среди читателей издательства, а козлами отпущения и аниматорами должны были быть несчастные писатели. Розалинде выдали программу, в которую входили постоянные мастер-классы и встречи с читателями.

Читатели, а точнее читательницы, её ненавидели. За красоту, молодость, свободу и умение писать о сексе так, что читатели понимали: им до секса как до Луны. Мужчины-читатели Розалинду обожали. Они считали её эталоном, той, кто отдаётся по велению души, а не за шкурный интерес.

Розалинда давно перестала реагировать на комментарии — этим занимался менеджер по работе с читателями и брал огонь на себя. Считалось, что писатели — люди нервные и обидчивые, и лучше быть с ними аккуратнее. Издатель оберегал их как несушек, что несут золотые яйца. Он регулярно давил на писателей, но никогда не отдавал их на растерзание публики. На пресс-конференциях и встречах с читателями всегда присутствовал менеджер, который мог остановить неудобные вопросы.

Все помнили скандал, когда поэтесса Юлиана Волкова запустила пивной кружкой в голову журналиста, осмелившегося назвать её поэмы вторичными. Только хорошая реакция спасла его голову от встречи с кружкой.

Розалинда не хотела в круиз. Она не хотела читателей. Она хотела покоя и писать. Но издатель надавил, и она понуро поплелась.

Первым делом её встретил менеджер по работе с VIP-персонами. Он был вертлявым, как уж. Вертлявым, чернявым, и всё его тело дёргалось, будто им управлял сумасшедший кукловод.

— Розалиндочка, дорогая, я так рад, так рад, — бормотал он, норовя облапать её зад.

Розалинда была не против. Он был не совсем в её вкусе, но подавал надежды.

Он проводил её до номера, по пути облапав за попу и талию, пожелал удачи и удалился, так виляя бёдрами, что ей казалось — он упадёт.

Только она прилегла на узкую койку, в дверь постучали.

— Кто в теремочке живёт?

Она вздохнула.

Это был пожилой и безобидный писатель детских сказок по фамилии Негодяйло, который писал под псевдонимом Егор Негодов. Он неровно дышал к Розалинде и вечно к ней лип.

Она открыла.

— Розочка, — прорычал он, дыхнув на неё перегаром. — Душа моя, а я тебя искал. Ик… искал и нашёл.

Розалинда вздохнула и пустила его внутрь каюты. Он был настойчив и безобиден. Из тех, кому проще дать, чем отказать. Но он умел работать ртом. А она всегда имела слабость к мужчинам, которые хорошо умели делать куни.

Он повалил её на койку и целовал целый час. Иногда его борода щекотала ей бёдра, и она хихикала. Так со смехом она и кончила трижды.

— Экий вы хулиган, — пожурила она его и выставила из каюты.

Настроение у неё поднялось, и она отправилась в столовую перекусить. После оргазмов ей очень хотелось есть.

Она, покачиваясь на высоких каблуках, пошла в столовую.

Еда была ужасна. Она поняла, что никак не может есть такое. Всё было унылое и серое, как туалетная бумага из её прошлой жизни, из диеты её родителей. Она бы лучше умерла от голода.

— Приведите мне шеф-повара! — потребовала она у официанта страшным голосом.

Тот привёл шефа.

Розалинда уставилась на него.

— Как вам не стыдно!

— Стыдно тому, у кого видно, — парировал шеф.

Она уставилась на него:

— Вы же давали клятву! Не Гиппократа, ну не важно! Как вам не стыдно так кормить людей? Я объявлю голодовку, умру и напишу предсмертную записку, обвинив вас. Вас посадят.

Она умела угрожать. Шеф отвёл её на кухню и накормил отменной едой.

— Капитанское меню, — пояснил он.
Розалинда никогда не сдавалась. Она отправилась к капитану требовать равной еды.

Капитаном был серб с хитрыми глазками. Он не стал ходить вокруг да около и намекнул Розалинде, что для того чтобы есть капитанскую еду, нужно быть приглашённой за его стол. А для этого нужно ему понравиться.

Розалинда сняла с себя трусики и положила капитану в карман его фирменного кителя.

— Это мой взнос, — сказала она строго.

Серб был решительным капитаном. Он положил её руку на свой внушительный прибор и спросил, не желает ли дама познакомиться поближе.

Розалинда понимала намёки, и они с капитаном отправились в его каюту для укрепления их связи.

Капитан истосковался в море без женщин и трахал её четыре часа. Она была счастлива. У капитана были сильные руки и отличный член — а эти два качества она всегда ценила в мужчинах.
Потом она вспомнила о встрече с читателями и пошла на неё на подгибающихся ногах.

Первый же вопрос застал её врасплох.

— Когда у вас был последний секс? — строго спросила её читательница с гулькой на затылке.

— Пять минут назад, — призналась Розалинда.

— Врёте! — вскричала Гулька. — Вас видели в баре на палубе.

Розалинда кивнула:

— Извините, вру. Мы, писатели, большие выдумщики.

— Значит, в прошлой книге секс с индийским послом — тоже ложь?

Розалинда вспомнила руки посла, пахнущие куркумой, которые он совал ей в рот, и ответила:

— Нет, чистая правда. Он пах куркумой и обучал меня Камасутре. Поза «член за ухо» очень горяча.

Гулька задохнулась от гнева и отбросила микрофон как дохлую крысу.

Розалинда широко улыбнулась.

Потом её терзал пожилой мужчина с печальным лицом. Он спрашивал, почему в её книгах у всех мужчин отличная потенция.

— Вы же понимаете, что в жизни не так!

Розалинда не понимала. Она всегда оценивала товар лицом перед тем, как пустить его в себя, и плохо стоящие просто не проходили её отбор.

Она кивнула.

Пожилой вещал о падении нравов. Розалинда устала от него и раздвинула ноги, чтобы он увидел, что она без трусиков. Трусики остались у капитана в качестве трофея.

 Пожилой покраснел как помидор и выскочил из помещения.

Потом ей задавали дурацкие вопросы. Она отвечала на них, порой ловя на себе злобные взгляды менеджера.

Потом слово взял молодой и красивый парень. У Розалинды была ещё одна слабость — молодые и красивые. Она буквально теряла голову.

— А какая ваша любимая поза? — спросил он.

— Сидеть перед ноутбуком и писать, — ответила она.

— А вы пишете о себе или выдумываете?

— Я выдумываю о себе. Иногда. Иногда просто о себе.

Он спрашивал, и она заводилась. Ей хотелось продолжения. В конце концов её время вышло, она схватила молодого парня, и они бегом, рука об руку, побежали в её каюту.

Там они без слов поняли друг друга и трахались до самой ночи. В её дверь стучал Негодяйло и стонал про домик Ниф-Нифа. Стучал менеджер. И даже капитан стучал. Они не могли оторваться друг от друга.

Потом вылезли из постели, приняли душ и снова вернулись на узкую койку. Розалинда была сверху и смотрела на его прекрасное лицо, нежные щеки, веснушки и длинные ресницы.

Под конец она вытолкала его и отправилась ужинать к капитану.

— Ты почему не открывала? — спросил тот.

— Я работала, — важно ответила Розалинда. — Меня посетила муза. А её нельзя упускать.

Капитан накормил её от души, и она уснула на его диванчике. Он не стал её будить, накрыл пледом и вспоминал о жене и троих детях, которые остались в Сербии.

Утром он разбудил Розалинду куннилингусом. И он был так в этом хорош, что она кричала, что готова стать юнгой и быть вечно с ним.

Капитан содрогнулся. Ненасытная Розалинда пугала его. Она много ела и постоянно хотела. А он был не так уж и молод.

Утром был мастер-класс «Как писать эротику». Розалинда посоветовала открыть порносайт и попробовать описать видео. И привела пример.

В её примере Брунгильда отдавалась всем рыцарям подряд и так их заездила, что они сбежали в лес.

Ей вяло аплодировали.

Розалинда предложила выполнить домашнее задание и выслать ей сочинения на проверку. Это вызвало оживление, которым она и воспользовалась — сбежала к себе. Там она приняла душ, помыла голову и накрасилась.

Потом в каюту постучал вчерашний красавчик с веснушками по имени Теодор. Теодор был нежен и ласков, и Розалинда, кончая, прошептала ему в ухо:

— Я люблю тебя.

— И я тебя, — согласился он.

Так прошла неделя круиза. Она отдавалась капитану и Теодору, читала сочинения дилетантов-читателей и давала им советы, отвечала на вопросы. Вкусно ела и пила шампанское.

Когда их встречал издатель в порту, другие писатели жаловались на отвратную еду и сервис.

— А мне понравилось, — сказала Розалинда.

— Берите с неё пример, — строго сказал издатель.

Розалинда расхохоталась и отправилась к стоянке такси.

Глава 3

Розалинда Спайс и её год в цирке

Розалинда познакомилась с фокусником. Она только вернулась из круиза и скучала по сладкому мальчику Теодору и по крепкому члену капитана. Как назло, кандидаты в любовники ей попадались хилые и жадные, и она всем отказывала.

И тут она познакомилась с фокусником. Она терзала ножом жёсткий стейк в дешёвом ресторане, и он подошёл к её столу.

Вацлав его звали.

— Поляк? — спросила она.

— Фокусник, — ответил он.

Взмахнул рукой — и её трусики оказались в его руках. Розалинда захлопала.

Он щёлкнул пальцами, и в его руках оказался букет роз. Она пробормотала:

— Лучше бы игристое.

— Игристое у меня в цирке. Приглашаю. Удивляю.

Розалинда и сама неплохо умела удивлять. Но согласилась — она любила необычные профессии. И фокусы.

В его гримёрке пахло кроликами. Они сидели в клетке и печально смотрели на Розалинду. Он достал обещанную бутылку, и они начали пить.

Фокусник начал показывать ей фокусы с колодой карт. По условию она снимала одежду, если ей нравилось. Так она осталась совершенно голая.

Фокусник простонал:

— Богиня…

И опустился у её ног. Он начал ласкать её щиколотки. Она была счастлива. Он поднимался всё выше, и в районе коленей она начала постанывать. Когда он дошёл до самой интересной точки, она прошептала:

— Фокусы кончились.

И он понял. Они оказались на диванчике, и он вошёл в неё, глядя ей в глаза.

— Ты такой красивый, — прошептала она и закрыла глаза.

Она плыла на волнах наслаждения, и он был по-настоящему умел и нежен. Она сходила с ума от многих вещей, но нежные мужчины всегда были для неё особенными.

Вацлав целовал ей кончики пальцев и шею, гладил её щёки и шептал ей запретные слова на букву «л». Розалинда сама часто пользовалась тем, что говорила о любви первым встречным, но в его устах они звучали так, что она верила.

Она кончила так сильно, что расплакалась.

Он целовал её ресницы и шептал, что она самая лучшая на свете.

Ей было с ним очень хорошо. Очень.

Он был на гастролях месяц, и она каждый день ходила на представления. Потом он любил её так нежно и прекрасно, что она растворялась в нём.

Потом он собрался уезжать, и она не смогла его отпустить. Она поехала с ним. Подружилась со всей труппой, училась фокусам и дрессировке пуделей и была с ним счастлива. Её не пугали переезды и походная жизнь — ведь он был рядом.

Этот год был как долгий фокус, который не хотелось разгадывать.

Они просыпались в разных городах, в дешёвых гостиницах или в тесных цирковых вагончиках. Вставали, когда ещё темно, потому что утром монтировка, потому что тигры не любят ждать, потому что нужно успеть всё проверить до того, как придут зрители.

На улице уже шум. Ругаются. Греют руки о кружки. Перебрасываются репликами на трёх языках. Пахнет бензином, опилками, потом и дешёвым табаком. Гремят шесты. Слышится ор, смех, мат — и в ответ такой же мат или хохот. Розалинда пила свой кофе вперемешку с этим шумом и не жаловалась.

Она полюбила этот хаос. Бесконечные сборы, запах старого дерева и пыльного купола, пустые кресла до представления, которые через несколько часов заполнятся людьми. Полюбила усталых людей, которые выходят на манеж и улыбаются — не потому что им весело, а потому что так надо. Сквозь недосып, сквозь боль в спине, сквозь желание лечь и не вставать.

Она поняла, почему эти люди любят цирк. Не за аплодисменты. Не за славу. За ту секунду, когда зал замирает и все смотрят туда, где происходит чудо. На манеж. Под купол. В глаза клоуну. Неважно куда. Важно, что смотрят. За чудо, которое они создают своими руками, своим терпением, своей готовностью улыбаться, когда внутри всё болит. За то, что в этой секунде они — не усталые люди, а волшебники. И ради этой секунды можно не спать. Можно терпеть. Можно улыбаться.

Розалинда полюбила Вацлава не только в гримёрке, когда он был нежен, но и на сцене, когда он кланялся под аплодисменты и искал её глазами в зале. В эти секунды он был не фокусником. Он был человеком, который делал чудо. И оно было настоящим.

Она писала. В перерывах между репетициями, ночами в автобусе, за кулисами, сидя на ящике с реквизитом. Писала про цирк. Про любовь. Про то, как можно быть счастливым, не имея дома.

Они ссорились. Из-за денег, из-за того, что он слишком много работает, из-за того, что она слишком много пьёт. Мирились. Занимались любовью среди разбросанных карт и кроличьего сена. Засыпали в обнимку, а просыпались — и снова ехали.

Он научил её фокусу с платками. Она так и не научилась. Но каждый раз, когда у неё из рукава вылетал носовой платок, она смеялась. И он смеялся. И кролики переставали быть печальными.

Этот год не был лёгким. Он был настоящим.

А потом она очнулась. Она поняла, что не готова вот так провести всю жизнь в разъездах.

Она сбежала, на память оставив ему свои трусики и письмо, в котором благодарила за все их дни и ночи.

Розалинда думала, что любовь — это не про неё. Она брала от мужчин удовольствие, нежность, страсть — но не оставалась. Вацлав стал исключением. Он любил её по-настоящему. И она попробовала остаться. Целый год. А потом ушла — не потому что разлюбила, а потому что не готова была стать частью его цирка. Но память о том, как можно любить так сильно, что хочется плакать, — осталась.

Он будет помнить её до конца жизни.

Она же будет вспоминать редко, проходя мимо цирков.

Но часть её всегда будет его любить. Маленькая часть.

И она навсегда останется влюблённой в цирк. В его запах, в его суету, в его кроликов и пуделей, в его людей, которые умеют делать чудо из ничего.

Цирк — это место, где взрослые снова становятся детьми. Где клоуны плачут за гримом, а гимнасты летают без страха, потому что внизу сетка. Или потому что внизу любовь.

Цирк пахнет опилками, потом и пудрой. Он пахнет мышами, которые живут под манежем, и попкорном. Он пахнет свободой.

В цирке можно быть кем угодно: фокусником, укротителем, женщиной с усами или просто зрителем, который смотрит и верит. Верит, что человек может взлететь. Что лев может ходить на задних лапах. Что из пустого цилиндра можно вытащить счастье.

Розалинда полюбила цирк не за фокусы. Она полюбила его за то, что там никто не притворяется. Все уже притворяются на манеже. А в жизни — просто живут. Грязно, громко, честно.

Она ушла из цирка, но цирк не ушёл из неё. Иногда, посреди ночи, ей слышатся аплодисменты. Или плач клоуна. Или голос Вацлава, который шепчет ей на ухо те самые слова на букву «л».

Она не жалеет. Цирк научил её одному: чудеса случаются. Но не навсегда. И это не повод перестать в них верить.

Просто нужно уходить вовремя. С трусиками в кармане и с улыбкой на лице. Чтобы завтра снова найти что-то, ради чего стоит просыпаться.

Цирк уехал. Аплодисменты стихли. Но где-то там, за горизонтом, уже ставят новый шатёр. И кто-то снова взлетает под купол. И кто-то смотрит снизу вверх и верит.

Розалинда больше не смотрит снизу вверх. Она сама стала тем, на кого смотрят. Но в её сердце навсегда остался маленький пятачок опилок. И кролик по имени Теодор Второй. И память о том, как можно любить так сильно, что хочется плакать.

А потом встать и уйти. Потому что ты — не фокусник. Ты — женщина, которая пишет книги. И твой цирк — это бумага. И твои кролики — это слова. И они никуда не уезжают.

И они всегда с тобой.

Глава 4

Розалинда Спайс и Теодор

Родители Теодора были профессорами литературы. Оба. Познакомились они на филологическом факультете МГУ, где воздух был пропитан переменами, а в университетских коридорах спорили о постмодернизме до хрипоты. Отец, Андрей Сергеевич, защитил диссертацию по американскому натурализму и считал, что настоящая литература должна быть жёсткой, как жизнь. Мать, Елена Викторовна, была специалистом по Серебряному веку, знала наизусть всю Цветаеву и могла цитировать Ахматову часами. Они были из тех людей, кто живёт книгами. Их дом — старая квартира в центре Москвы, с высокими потолками, облупившейся лепниной и стеллажами от пола до потолка — был храмом печатного слова. Здесь не включали телевизор, здесь по вечерам читали вслух. Здесь гостей встречали не разговорами о погоде, а вопросом: «Ну и что вы сейчас читаете?»

Теодор родился поздно. Елене Викторовне было уже за тридцать пять, когда она поняла, что беременна. Это была не случайность, а долгожданное чудо — после нескольких лет неудачных попыток. Имя для сына выбирали долго, с пристрастием, как редкую книгу в букинистическом магазине. Отец настаивал на Эрнесте — в честь Хемингуэя. Мать предлагала Фрэнсиса в честь Скотта Фицджеральда. Бабушка предложила обычное русское имя — ну хотя бы Саша или Миша. Но родители были непреклонны: их сын должен носить имя великого писателя. В итоге сошлись на Теодоре. Теодор Драйзер. Конечно, писатель не безупречный, стиль тяжеловат, но какая сила, какая правда жизни, какой размах! «Американская трагедия» — роман, который должен прочитать каждый. Они надеялись, что сын вырастет читателем. Мечтали, что он станет их продолжателем — филологом, литературоведом, может быть, даже писателем.

Но Теодор не любил читать.

В детстве он ненавидел библиотеку, сбегал с лекций (родители таскали его на свои занятия с малых лет), прятался от книг в ванной и во дворе. Единственное, что он вынес из родительских разговоров о литературе, — это умение красиво говорить. И умение врать. И умение нравиться женщинам. Особенно женщинам. Он был красив — даже слишком. Тёмные волосы, веснушки на носу, длинные ресницы, которые делали его похожим на мальчика с рождественской открытки. И глаза — серо-зелёные, с хитринкой. Он рано понял, что может получать от жизни всё, не читая книг. Жизнь сама давала ему то, чего другие добивались годами. Женщины. Внимание. Любовь. Он принимал это как должное. И не благодарил. Он любил только себя. Свою свободу. Свои удовольствия. Своё отражение в женских глазах.

В пятнадцать в него влюбилась подруга матери поэтесса Ангелина Зарубина. Она писала ему стихи и обучала его искусству любви. В его жизни всегда было много женщин. Разных. Его любили, его хотели, его желали, его жаждали. Любая была готова на всё ради него. И ему было скучно. Он спал со всеми подряд и никогда никого не любил. Он подозревал в себе брак, внутренний дефект, неумение любить. Нет, он любил, даже обожал родителей. Любил свою собаку — чёрного лабрадора по кличке Кори. Но он никогда не любил ни одну женщину. Хотел, да, хотел. Но никогда не любил.

Он выучился на переводчика и работал в турфирме. Много ездил, спал с местными, пробовал азиаток и негритянок. Но они все были для него просто развлечением. Просто весёлым времяпрепровождением. Теодору было двадцать пять. И он был пресыщен. Развлечениями, впечатлениями и женщинами.

А потом он встретил Её. И его жизнь раскололась пополам. И ничего не предвещало.

Он отправился в тот круиз по работе. Его турфирма хотела расширяться и охватить морские круизы. Его отправили проверить всё на себе.

Ему было скучно. Невероятно. Кормили плохо. Сервис был чудовищный.

И по иронии судьбы там проходил Конгресс писателей и их общение с публикой. От скуки он заглянул на несколько встреч, и они были чудовищны. Напыщенные писатели гундели о своём особом взгляде на мир. Они смотрели на читателей сверху вниз.

А потом он увидел её. Без трусов. Розалинду.

Он заглянул на встречу с читателями от нечего делать. Потому что на корабле всё равно делать было нечего. Потому что кормили отвратно. Потому что сервис был как в советском санатории.

И там на сцене сидела она.

Розалинда.

Он сразу её узнал. Ну, то есть не узнал — он не читал её книг. Но он увидел. Как увидел — всё. Остальные писатели были серые, надутые, скучные. А она сидела, чуть улыбалась, и было в ней что-то… живое.

Она не гундела. Она отвечала. Остро. Смело. На вопрос «когда у вас был последний секс» ответила «пять минут назад». Потом призналась, что соврала. И при этом смотрела на зал так, будто знала что-то, чего не знают они.

Он подумал: «Врёт. И врёт красиво».

Он вообще любил, когда врут красиво. Сам так умел.

Потом какая-то дура спросила про секс с индийским послом. И Розалинда сказала про позу «член за ухо». Теодор засмеялся. Громко. На него обернулись. Ему было плевать.

Он смотрел на неё. На её губы. На её руки. На её грудь. На то, как она сидит, чуть раздвинув ноги. И, мать твою, она была без трусов! И вдруг понял, что хочет её. Не так, как хотел других. Не «было бы неплохо переспать». А так, что у него пересохло во рту.

«Твою мать», — подумал он. — «Только не это».

— А какая ваша любимая поза? — спросил он. Это было глупо. Он сам это понял. Но других вопросов у него не было. А ему почему-то хотелось спросить её. О чём угодно. Какой сегодня день, сколько времени, как пройти в библиотеку.

Она посмотрела на него. И он понял, что пропал. Всё, как в любимых родителями книгах. Всё, над чем он так хохотал. Он пропал от одного только её взгляда.

— Сидеть перед ноутбуком и писать, — ответила она.

— А вы пишете о себе или выдумываете?

— Я выдумываю о себе. Иногда. Иногда просто о себе.

Он смотрел на неё. Она смотрела на него. Между ними было полметра и какое-то электричество, которого он раньше не чувствовал.

Он спрашивал, она терпеливо отвечала. Он нёс какую-то околесицу, он плохо соображал, но ему жизненно необходимо было продолжать этот диалог. Раньше он не проявлял интереса к диалогу с женщинами.

Потом её время на сцене закончилось, и она подошла к нему. И посмотрела прямо в его глаза.

И сказала ему: «Пошли». И он не спросил куда. И согласился.

Они пошли к ней.

Она шла рядом. Пахло от неё розами и морем. И ещё чем-то неуловимым — свободой, что ли. Она покачивалась на высоких каблуках и время от времени хватала его за локоть. И в эти мгновения его будто било током.

Её каюта была забита книгами. Как будто она не отправилась в краткосрочное плавание, а в кругосветку на год.

— У тебя здесь библиотека, — неожиданно пробормотал Теодор.

Она рассмеялась. И он понял, что хочет слышать этот смех ещё. Много раз. Всегда. Он был готов стать для неё клоуном, шутом, кем угодно. Вставать на табуретку и читать стихи. Водить хороводы. Лишь бы она смеялась.

Потом они оказались в постели. И это был не просто секс. Это было что-то другое. Он не знал, как это назвать. Он водил пальцами по её спине и чувствовал, как она дрожит. Он смотрел на её лицо, когда она кончала, и думал: «Я хочу это видеть всегда».

Он не понимал, что с ним происходит. Он никогда не чувствовал ничего подобного. И это пугало его. Но он не мог остановиться. И не хотел.

Потом они лежали. Она курила. Он гладил её волосы.

— Тебя как зовут? — спросила она.

— Теодор.

— Красивое имя, — сказала она. — Как у писателя.

— Меня в честь Драйзера назвали, — ответил он. — Родители — профессора литературы. Они хотели, чтобы я читал книги. А я не читаю.

— И зря, — сказала она. — Книги — это наше всё. В них все вопросы и все ответы. Надо только уметь их разглядеть между строк.

Он рассмеялся:

— Ты же писательница.

И неожиданно для себя добавил:

— Ты бы понравилась моим родителям.

Он хотел сказать что-то ещё, но она приложила палец к его губам:

— Здесь нет твоих родителей. Есть только мы.

И от этого «мы» у него упало сердце.

Он замолчал. И они снова занялись любовью. И снова. И снова.

В дверь стучали. Какой-то чудак бормотал про Ниф-Нифа или Наф-Нафа. Ещё кто-то стучал. Вообще в её каюту постоянно ломились мужики, и он чувствовал злость и ревность.

Она зажимала ему рот, тихо-тихо. И он целовал её ладони.

Потом она его выгнала. Буквально. Только что была мила с ним. Только лежала на нём сверху, только трогала его ресницы и пересчитывала его веснушки. Только что была его и только его. Как слезла и приказала: «Выметайся».

Он ушёл. Потом вернулся. Её не было. Он вернулся к себе, взял телефон. Нашёл её книги. Начал читать. Впервые он начал читать по собственному желанию.

И не мог оторваться.

Она писала о себе. Или не о себе. Но он узнавал её. В каждой фразе. В каждом стоне. В каждой позе. В каждой шутке. С экрана телефона, со страниц электронной книги ему улыбалась она.

Потом она наконец открыла ему. И он подхватил её и прижал так крепко, что у неё затрещали косточки. Он знал, что она не ночевала у себя. Он знал, что она была с другим мужчиной. Но он знал и то, что сейчас она была с ним.

Он целовал её. Он, кто предпочитал, чтобы целовали его! Он думал только о ней, исключительно о ней. Только бы ей было хорошо.

А потом она прошептала ему в момент оргазма: «Я тебя люблю».

И он ответил ей единственное, что мог: «И я тебя тоже».

И слеза. Чертова слеза покатилась по его щеке. Он понял, что он не бракованный, не сломанный и не циничный. Он просто не встречал её раньше. И вот случайно встретил. И полюбил. В первую же минуту, как их глаза встретились.

Они проводили вместе все ночи. Иногда она ускользала, и он страдал. Но она возвращалась.

А потом круиз закончился. И он вернулся в Москву. И понял, что не может без неё. Что всё, что было раньше, — девушки, развлечения, путешествия — было не то. Не то.

Что он впервые в жизни не хочет быть свободным. Он хочет быть её.

Он следил за её соцсетями. Рестораны, вечеринки, мужчины, рассуждения о сексе.

Он видел, какая она. Он понял, что она разобьёт ему сердце. Что она последняя, кого стоило полюбить. Но глупое сердце не унималось.

Он мечтал забыть о ней. Но думал о ней постоянно. Он прочитал всё, что она написала.

Он решил переболеть ей. Как болеют ветрянкой. Переболеть и забыть. Не встречаться.

Он ненавидел себя за эту слабость. Он, который всегда смеялся над влюблёнными дураками, сам стал одним из них. И ничего не мог с собой поделать.

Потом в её соцсетях он увидел её с… фокусником?

Он не удивился. Мужчин было много, но они не задерживались рядом с ней. Точнее, она не задерживалась рядом с ними.

А потом она уехала. Он следил в соцсетях. Цирк, труппа, гастроли, она в обнимку с чёртовым фокусником.

Она в джинсах и футболке. Она в платье и кедах, как школьница. Она среди пуделей.

Когда он увидел её кролика по имени Теодор Второй, он улыбался весь день. Она помнила его. Он скачал фотку чёртова кролика на телефон.

Он ждал. Месяц. Два. Потом перестал ждать. Ему казалось, что он потерял её.

Но не перестал читать.

Теперь он читал всё. Её книги. Книги её издательства. Книги, которые она советовала в интервью. Он стал тем, кем его хотели видеть родители. Читателем.

Но он стал им не благодаря родителям. А благодаря женщине, которая не носила трусов.

Он любил её. Впервые в жизни. По-настоящему. Он ждал. Он умел ждать.

Он вырос в библиотеке, где время текло иначе. И он знал: если книга хорошая, её перечитывают. А если человек — тот самый — он возвращается.

Или нет.

Но он будет ждать.

Потому что другого выхода у него не было.

Он пошёл к родителям. Признался, что полюбил, а она с другим. Попросил посоветовать книги.

Растроганные родители принесли целую пачку.

— Начни с этого, — сказал отец, протягивая потрёпанный томик Драйзера. — «Американская трагедия». В конце концов, ты носишь его имя. Здесь всё про то, как желание обладать может разрушить человека. Прочитаешь — поймёшь.

Он положил сверху ещё две книги.

— Хемингуэй. «Прощай, оружие!» И «По ком звонит колокол». О любви на войне. О выборе между долгом и чувством. И о том, что иногда единственное, что остаётся, — это просто любить. Несмотря ни на что.

Мать осторожно отодвинула Хемингуэя и положила свои.

— Ты должен прочитать это, — сказала она тихо. — Цветаева. Любой сборник. Она писала так, будто кровью. У неё любовь — это всегда катастрофа. Всегда надрыв. Всегда «я тебя люблю — и убью». Но без этого нет настоящего чувства.

Она помедлила, потом добавила:

— И Ахматова. «Чётки», «Белая стая». Она умела говорить о любви тихо. Почти шёпотом. Но от этого шёпота замирает сердце. Потому что она знала: настоящее чувство не кричит. Оно страдает. Оно ждёт. Оно не уходит.

Отец хмыкнул, но не стал спорить. Вместо этого он достал с полки толстый том.

— Булгаков. «Мастер и Маргарита». Тут любовь — это встреча двух одиночеств. Маргарита бросает всё ради Мастера. Идёт за ним. Даже в ад. Спроси себя: ты готов на такое? И главное — готова ли она?

Мать перебила его:

— Не пугай мальчика. Дай ему что-то более… земное.

Она протянула Теодору тонкую книгу.

— Бунин. «Тёмные аллеи». Рассказы о любви. Разной. Счастливой и нет. Взаимной и нет. Краткой и на всю жизнь. Он умел показать, что любовь — это всегда вспышка. И неважно, сколько она длится. Важно, что она была.

Отец кивнул и добавил:

— Толстой. «Анна Каренина». Женщина, которая бросила всё ради любви. И проиграла. Но хотя бы попыталась. Прочитаешь — поймёшь, что любовь без компромиссов — это всегда катастрофа.

Мать вздохнула:

— Не запугивай. Дай ему Куприна. «Гранатовый браслет». Там любовь — это не про «вместе». Это про «я люблю тебя всю жизнь, даже не надеясь на ответ».

Она положила книгу сверху.

— И запомни, Теодор. Любовь не всегда про «долго и счастливо». Иногда она про «я помню тебя всю жизнь». И этого достаточно.

Теодор молча смотрел на стопку. Драйзер, Хемингуэй, Хемингуэй, Цветаева, Ахматова, Булгаков, Бунин, Толстой, Куприн.

— Спасибо, — сказал он.

И ушёл в свою комнату.

Читать.

А потом она вернулась. Она бросила цирк. Она бросила циркача — и она вернулась.

Она согласилась с ним выпить кофе.

Он не спал всю ночь.

Он увидел её — прекрасную, немного грустную, чуть похудевшую.

Обнял, прижал к себе, выдохнул в её волосы:

— Я так скучал!

— И я тоже!

— Я люблю тебя! Я так сильно тебя люблю!

Она приложила палец к его губам. И он его поцеловал.

Через неделю он познакомил её с родителями.

Он не спал всю ночь. Перебирал в голове варианты. Что надеть. Что сказать. Как её представить. «Мои мама и папа, это Розалинда. Она пишет книги. Эротические. Да, те самые. Да, про позу "член за ухо". Да, она не носит трусы».

Он застонал и уткнулся лицом в подушку.

Но отступать было некуда.

Он сам хотел этого. Всю жизнь он прятал женщин от родителей. Потому что женщины были временными. Потому что не было смысла. А сейчас — сейчас он хотел кричать на весь мир. «Смотрите! Она есть! Она со мной!»

Родители жили в той самой старой квартире с высокими потолками. Теодор пришёл за час до назначенного времени — проверить, всё ли в порядке. Мать, конечно, уже накрыла стол. Отец поливал цветы на балконе и делал вид, что не волнуется.

— Ты уверен, что ей понравится? — спросила мать, поправляя скатерть. — У нас не ресторан, конечно, но…

— Мам, она непривередливая. Она вообще любит простую еду. И много.

Отец хмыкнул с балкона:

— Хорошая женщина должна много есть. Значит, не будет смотреть на мою тарелку с укором.

Теодор улыбнулся. Он не говорил родителям, кто она. Сказал только: «Она писательница. Очень талантливая. Я её люблю». Этого было достаточно. Пока.

Раздался звонок в дверь.

У Теодора перехватило дыхание. Он пошёл открывать. Розалинда стояла на пороге. В простом чёрном платье с букетом белых роз.

— Привет, — сказала она. — Я волнуюсь. Это нормально?

— Это очень мило, — ответил он. — И очень странно. Ты никогда не волнуешься.

— Первый раз в жизни, — призналась она. — Никогда не волновалась. А тут…

Он взял её за руку и ввёл в гостиную.

Мать и отец стояли рядом. Мать — с лёгкой улыбкой. Отец — с выжидательным выражением лица.

— Это Розалинда, — сказал Теодор. — Розалинда Спайс.

Мать моргнула. Отец чуть наклонил голову.

— Розалинда? — переспросил он. — Необычное имя.

— Папа мечтал назвать меня Роза, а мама Линда — у неё в детстве была подруга Линда, — ответила Розалинда. — Вот они достигли консенсуса.

— А что вы пишете, Розалинда? — спросила мать, принимая букет. — Спасибо, очень красивые розы.

Розалинда посмотрела на Теодора. Он кивнул.

— Я пишу эротические романы, — сказала она прямо. — Откровенные. С жёсткими сценами. Без прикрас.

Повисла тишина.

Отец кашлянул. Мать поставила розы в вазу очень медленно, как будто собиралась с мыслями.

— Что ж, — сказал наконец отец. — Литература бывает разная. Главное — талант. А он, говорят, не врёт.

— Ваш сын тоже так считает, — улыбнулась Розалинда.

— Садитесь за стол, — позвала мать. — Борщ остывает.

Они сели. Розалинда ела с аппетитом. Хвалила борщ. Спросила у отца про американский натурализм — он аж прослезился. Спросила у матери про Цветаеву — и та прочитала наизусть «Мне нравится, что вы больны не мной».

Теодор смотрел на них и не верил своему счастью.

А потом отец спросил:

— А вы читали Драйзера, Розалинда?

— «Американскую трагедию», — кивнула она. — И «Сестру Керри». Драйзер тяжеловат, но силён. Особенно когда пишет про желание. Он понимал, что люди хотят не только любви. Они хотят власти. Денег. Статуса. И это сталкивается в постели. Честно говоря, он меня многому научил.

Отец посмотрел на неё с новым интересом.

— А Хемингуэй?

— Мужское. Слишком мужское. Но «Прощай, оружие!» — гениально. Там любовь показана как единственное, что имеет смысл на войне. И когда она умирает, мир умирает вместе с ней.

Мать тихо сказала:

— А Цветаева?

Розалинда улыбнулась:

— Она безумна. И гениальна. У неё любовь — это всегда взрыв. Всегда жертва. Я не такая. Я не готова сжигать себя ради мужчины. Но читать её — кайф.

Теодор сидел и слушал. Раньше он счёл бы этот разговор скучным, но только не сейчас.

За чаем отец спросил:

— А как вы относитесь к Набокову?

— Обожаю, — ответила Розалинда. — «Лолита» — это не про педофилию. Это про одержимость. И про то, как красиво можно написать о чудовищном. Я учусь у него. Учусь делать грязное красивым.

Мать вздохнула, но не стала спорить. Вместо этого она спросила:

— А вы любите Бунина?

— «Тёмные аллеи», — кивнула Розалинда. — Рассказ, где он встречает ту, которую бросил молодым. И понимает, что это была главная любовь его жизни. И ничего уже не вернуть. Я плакала, когда читала. Честно.

Теодор посмотрел на неё. Она никогда не говорила, что плачет над книгами. Оказывается, он всё ещё ничего о ней не знал.

Разговор затянулся до ночи. Родители явно были покорены. Мать даже поцеловала Розалинду на прощание. Отец пожал руку и сказал:

— Приходите ещё. Мы будем рады.

На улице Теодор спросил:

— Ну как?

— Они хорошие, — ответила Розалинда. — Настоящие. Не то что мои. Мои… это отдельная песня.

— Ты им понравилась, — сказал он. — Я видел.

— Да, — усмехнулась она. — Я им понравилась. Странно. Обычно родители моих любовников меня ненавидят.

— Я не твой любовник. Ты — моя женщина.

Она остановилась. Посмотрела на него. В глазах — что-то новое. Что-то, чего он раньше не видел.

— Я не умею быть чьей-то, — тихо сказала она. — Ты знаешь. И к тому же я тебя старше, если ты об этом забыл.

— Я знаю. Но я умею ждать. И возраст меня не волнует. Я же тебя люблю, помнишь. В первый раз в жизни люблю кого-то.

Она взяла его за руку. Они пошли по ночной Москве. Мимо старых домов, мимо освещённых витрин, мимо жизни, которая кипела вокруг, но не имела к ним никакого отношения.

— Знаешь, — сказал он вдруг. — Я, кажется, начинаю понимать, зачем люди читают книги. Чтобы понять, что ты не один. Что кто-то уже чувствовал то же самое. И выжил. Или не выжил. Но хотя бы попытался.

— Ты становишься философом, — улыбнулась Розалинда.

— Это ты на меня так действуешь, — ответил он. — И книги. И любовь.

Этой ночью она осталась у него. И они не занимались любовью. Они просто лежали, обнявшись, и слушали, как бьются их сердца.

— Ты не хочешь? — спросил он.

— Хочу, — ответила она. — Но не сейчас. Сейчас я хочу просто быть с тобой. Без секса. Просто быть.

Он поцеловал её в макушку и закрыл глаза.

«Она меняется, — подумал он. — Или я меняюсь. Или мы меняемся вместе».

Он не знал, сколько это продлится. Может быть, неделю. Может быть, месяц. Может быть, всю жизнь. Но сейчас, в этот момент, она была здесь. С ним.

И этого было достаточно.

Глава 5

Побег от любви

Розалинда проснулась в три часа ночи. Сердце колотилось, ладони вспотели. Ей снилось, что она стоит у плиты в переднике, а Теодор целует её в щёку и говорит: «Завтра к родителям, не забудь купить пирог». А за окном качели. И чья-то детская коляска.

Она села на кровати. Теодор спал рядом, его веснушчатое лицо было безмятежным, как у ребёнка. Она смотрела на него и чувствовала, как что-то сжимается у неё в груди. И одновременно — как что-то тёплое разливается в животе. Она хотела этого. И боялась. До дрожи.

«Я люблю тебя», — прошептала она в темноту.

Он не услышал.

Она лежала без сна до утра. Смотрела на его ресницы, на его губы, на его руки. И думала: а что, если остаться? Что, если сказать ему: «Я хочу родить тебе ребёнка. Давай купим квартиру с большими окнами. Я буду писать, а ты — читать мои книги вслух по вечерам». Сердце замирало от этой картины. Слишком красивой. Слишком правильной. Слишком не её.

Она вспомнила родителей. Отца-полковника, который будил её в шесть утра командным голосом. Мать, которая молча застилала постель и проверяла, выключен ли свет. В их доме не было громких ссор. Не было криков и битой посуды. Там была тишина. Ледяная, вымораживающая тишина. Они не развелись. Они просто жили рядом. Как два заключённых в одной камере. Отец — сухой, прямой, считающий каждую копейку. Мать — серая тень, которая за тридцать лет брака так и не научилась улыбаться.

Розалинда поклялась себе: никогда. Никакой такой любви. Никакой «тишины». Лучше быть одной, чем замёрзнуть заживо.

Но Теодор был другим. Он был тёплым. Он обнимал её во сне и шептал что-то неразборчивое. Он читал книги, которые она советовала. Он смотрел на неё так, будто она — солнце. И она таяла. И ненавидела себя за это.

«Я хочу остаться, — думала она. — Я хочу родить ему детей. Я хочу, чтобы он был моим. Но я не умею. Я не умею быть чьей-то. Я умею только убегать».

Она попыталась представить: утро, они пьют кофе, за окном — дождь. Он читает, она пишет. Никто никуда не спешит. Спокойно. Тепло. Безопасно.

И ей стало страшно. Потому что безопасно — это скучно. А скучно — это как у родителей. А как у родителей — это смерть.

Она тихо, чтобы не разбудить его, сползла с кровати. Надела джинсы, сунула в рюкзак ноутбук и пару футболок.

Уже у двери остановилась. Вернулась. Постояла над ним. Хотела погладить по голове. И не смогла. Потому что если бы прикоснулась — осталась бы.

На прощание написала записку. Короткую.

«Ты хороший. Слишком хороший. Я не умею быть с хорошими. Прости. Р.»

Прилепила записку скотчем к холодильнику. Рядом с магнитиком в виде плюшевого мишки — Теодор купил на днях, смеялся, что он похож на неё.

Розалинда вышла на улицу. Весна, лужи, мокрый асфальт. Она поймала такси и назвала адрес отеля на другом конце города.

В номере было сыро. Она заказала вино, села на подоконник и заплакала.

Потом вытерла слёзы, открыла ноутбук и написала:

«Он был слишком хорош. Вот в чём проблема. Слишком хорош, чтобы быть правдой. Он смотрит на меня так, будто я — это всё. А я знаю: за этим "всё" прячется клетка. Сначала пирог к родителям, потом коляска, потом его голос: "Милая, ты не забыла купить молоко?" И я в переднике. У плиты. И с каждым днём я буду терять себя. Я буду растворяться в "мы". Я никогда больше не пересплю с другим мужиком. А потом он привыкнет ко мне. Как к мебели. И перестанет смотреть на меня как на чудо».

Она откинулась на подоконнике и посмотрела в окно. Внизу кто-то громко спорил — женщина кричала, мужчина хлопнул дверью машины.

«Я хотела родить ему, — написала она дальше. — Я правда хотела. Вчера, когда он уснул, я положила его руку себе на живот и представила, что там уже кто-то есть. И мне стало так хорошо, что я испугалась. Потому что хорошее не для меня. Хорошее — это обман. Хорошее заканчивается. А потом приходит тишина. Как у родителей».

Она закрыла ноутбук. Вино было кислым и тёплым, но она допила до дна.

«Может, когда-нибудь я созрею, — подумала она. — Но не сейчас. Сейчас я хочу дышать. Без пирогов, без колясок, без его любви. Потому что я тоже его люблю. И мне страшно. До чёртиков. Но я не могу ему об этом рассказать».

Она легла на кровать в одежде, укрылась одеялом и уснула. И не плакала больше.

А утром открыла ноутбук и написала новую главу. Про свободную женщину, которая может делать то, что вздумается.

Теодор звонил не переставая. Она не брала трубку. Он написал смс: «Просто хочу знать, что ты жива. Ответь».

Она ответила: «Жива. Дай мне время. Я так не могу».

Он написал: «Я буду ждать. Я всегда буду ждать».

Она хотела добавить «я люблю тебя», но стёрла. Потому что это было бы жестоко. Сказать «люблю» и снова сбежать? Нет. Она уже сделала ему больно. Не нужно добавлять ложной надежды.

Она дописала главу, закрыла ноутбук и пошла завтракать. В кафе на углу. Одна. Свободная. Голодная.

Издатель позвонил на следующий день. Сказал, что нужно ехать в Дом писателей — встреча с журналистами, тимбилдинг, всякая скука. Она согласилась. Потому что надо было работать. Потому что надо было писать. Потому что если не писать, то начинать думать. А думать она не хотела.

Она решила, что будет трахаться со всеми, кто попадётся на пути. Как раньше. До него. До всего этого.

Глава 6

Дом писателей

После побега от Теодора Розалинда вернулась к тому, что любила больше всего — к работе, к вину, к мужчинам. Дом писателей стал следующим пунктом на этом пути.

Книги Розалинды безбожно корректировали. Минеты превращали в котлеты, а анальный секс — в ванильный кекс. Она постоянно ругалась с издателем.

— Милочка, — возмущался тот, — такие правила, я же не пойду под суд за ваши художества. Мы и так получаем пачками жалобы от разгневанных женщин. Они пишут, что ваши книги могут попасть в руки детей и это сломает им жизнь.

Будь у Розалинды богатый любовник, она бы послала издателя, публиковалась бы за свой счёт, и читали бы её ценители жанра. А они точно были, и она регулярно получала благодарности от читателей. Обоих полов.

Женщины писали: «Не знала, что так можно было, спасибо!» Мужчины: «У меня не стоял уже десять лет, но после ваших "Путешествий" я ощутил полноту жизни. Во всех смыслах».

И этот подлец издатель отправлял её в Дом творчества писателей на тимбилдинг и встречу с журналистами. Она отнекивалась. Она не хотела тащиться чёрт знает куда, есть плохую еду и пить дешёвое вино. И отвечать на дурацкие вопросы.

В прошлый раз до неё докопался «Вестник молодёжи»: бородатый журналист донимал её вопросами о том, почему молодёжь такая распутная и как заставить её перестать быть такой. Потом ей пришлось отсосать бородачу. Ей иногда хотелось совершать нелогичные поступки.

Правда, и статью он бахнул хвалебную. Писал о том, что такие книги нужны, потому что в них нет пошлости и похабщины, зато есть вкус и стиль. «Автор хорошо владеет языком» — такой был заголовок. Розалинда чуть не умерла от смеха от метафоричности. Она любила метафоры.

Однако бородач так глубоко вгонял ей член в горло, что потом ей было сложно говорить. Но он умел держать язык за зубами. Иначе бы к ней выстроилась очередь из желающих журналюг, а так никакого горла не хватит.

Вообще Розалинда любила минеты. Её пристрастил к ним тренер по теннису, когда после тренировок ставил разгорячённую Розалинду на колени и вгонял в неё свой член. Она сходила от этого с ума. Но таких хороших членов, как у тренера, было не так много, так что она была разборчива во всём, что попадало ей в рот, будь то еда, вино или член.

Так или иначе, она потащилась к литераторам.

За завтраком её посадили с автором жёстких триллеров. Он писал их под псевдонимом Максимиллиан Страйк. Она пробовала читать: кишки, реки крови, главный герой стрелял на поражение, и это постоянно сходило ему с рук.

Розалинда была заинтригована. Она пригласила Максима Сачкова — это было его настоящее имя — к себе с целью сделать ей массаж воротниковой зоны. Массаж перешёл в вялый секс. Сачков вздрагивал от любого шума за дверью, ему мерещилась жена.

— Розочка, она могла и без приглашения явиться. Что будет? Это точно её шаги.

В конце он заплакал, что изменил впервые и сожалеет. Розалинда вытолкала его из номера.

«Вот тебе и крутой мужик, — думала она разочарованно. — Размазня».

На обед она села с поэтом. Тот писал чудесные рифмы о любви и природе. Его обожали женщины бальзаковского возраста. Он сам пригласил Розалинду к себе — почитать стихи. И там жёстко поставил её на колени, сначала оттрахал в рот, а потом и куда следует. Всё это время он комментировал происходящее. Матом. У Розалинды краснели уши. Она никогда не ругалась и считала это дурным тоном и недостатком воспитания. И даже то, что поэт хорошо трахался, не спасло Розалинду от разочарования. Под конец он обозвал её шлюхой, получил за это по лицу и обиженно замолчал.

Розалинда решила держаться от поэтов подальше.

За ужином она села к автору кулинарных книг и повару по совместительству. Он был здоровенный, громкий, с бородой и раскатистым смехом. Он позвал её к себе для дегустации коллекции соусов, о которой писал новую книгу. Он чередовал член в её рту с новым соусом и спрашивал её мнение. Она была в восторге. И член был хорош, и повар ненасытен, и соусы были идеальны. Особенно трюфельный. И черничный.

Она решила прийти к нему на дегустацию снова. Его борода пахла яблоками с корицей.

Ложилась спать она удовлетворённой. И выспалась, несмотря на неудобную кровать, похожую на походную койку.

Утром начали приезжать журналисты. Розалинда надела мини и не надела белья. Её возбуждало то, что другие при желании могли это разглядеть. Она ненавидела трусы и старалась обходиться без них.

С утра она снова заглянула к повару, оседлала его, и пока он её трахал, рассказывал рецепт идеальной паэльи. Розалинда не готовила, но решила начать.

Потом она медленно напивалась дешёвым кислым вином, ела ужасные закуски и отвечала на вопросы. Считает ли она себя распутной и прочее.

К ней докопалась безумная журналистка из журнала «Наше наследие» и требовала признать, что эротике место в мусоре. Розалинда устала с ней спорить. И улизнула в туалет. Там на входе она увидела совсем молоденького мальчика, практиканта, журналиста, которому едва исполнилось двадцать.

— Хотите эксклюзивное интервью? — спросила она его.

Он кивнул. Она повела его в номер. Там она сняла с него джинсы и ласкала его так, что мальчик стонал не переставая. Её возбуждала его юность и мощь его эрекции. Они протрахались почти до вечера. Она отвечала на его вопросы. Правда, она не была уверена, сможет ли он запомнить ответы. Она утонула в море своих оргазмов.

Когда они вылезли из номера, все разъезжались.

В автобусе от издательства она сидела с престарелым писателем детских сказок, который пальцами довёл её до очередного оргазма.

— Ты такая мокренькая, Розочка, такая узенькая. Приезжай ко мне на дачу, будем ходить на рыбалку.

Она обещала подумать.

Дома она получила две смс: одну от повара, который приглашал её к себе на дегустацию, вторую от молодого мальчика-журналиста, который звал её на кофе в модный и дорогой ресторан «Витторио».

«Выходные удались», — подумала Розалинда и отправилась спать. Голая, пахнущая гелем для душа с ароматом роз. Ей снился член повара и поцелуи молодого мальчика. И трюфельный соус.

Днём она заставляла себя не вспоминать о Теодоре. Загружала голову работой, сексом, вином, чужими голосами. И это почти получалось.

А ночью, когда защита падала, он всё равно приходил. Во сне. Родной. Любимый. И она просыпалась и снова приказывала себе забыть. Потому что другого выхода у неё не было.

Глава 7

Дегустация у шефа


Розалинда Спайс спешила на дегустацию к шефу. Она уже успела с ним познакомиться в Доме писателей, а точнее — скорее с его членом и умелыми руками, которые сумели сотворить отменные соусы.

Она была голодна. С утра писала книгу, выпила только кофе, потом ей звонил издатель и нудел по поводу того, что черновик, который она ему прислала, слишком пошлый.

— Так не бывает, — нудел издатель. — Поехала на встречу с писателями, отдалась всем по очереди. А писатели — солидные люди, с жёнами и детьми. Напиши, что все совпадения случайны.

— Все совпадения случайны, — послушно повторила Розалинда.

— Не смешно.

— А я и не смеюсь. Я просто хочу есть.

— И да, — добавил он, не обращая внимания. — Ты написала в прошлой книге про минет «Глубокая глотка». Читатели жалуются на тошноту в процессе. Напиши не повторять, если не уверены.

— А вы уверены, что они жаловались на тошноту, а не на то, что никто им так не делает?

— Розалинда!

— Ладно-ладно. Не повторять, если не уверены. Записала.

Она подозревала, что издателя заводит зачитывать ей вслух отрывки её черновика. Произносить вслух те фразы, за которые он её ругал. Но сегодня ей было не до его фетишей. Она хотела есть.

В итоге она не пообедала и летела на дегустацию голодная, как стая волков.

Шеф ждал её и сиял, как свеженатёртый алюминиевый таз.

— Ах, вот и моя курочка, — нараспев сказал он.

«Курочка нуждается в прожарке», — подумала голодная Розалинда.

Шеф вещал о концептуальном меню для своего ресторана. Называл он это меню «Эротика и Экзотика». Он вещал и вещал, живот Розалинды недовольно бурчал, и она прервала шефа:

— Умоляю, давайте уже наконец начнём.

Как и в прошлый раз, он чередовал свой член в её рту с едой. Он ждал, пока она прожуёт, выскажет своё мнение, а потом засовывал свой член ей в рот и трахал её какое-то время. Розалинду, как и в прошлый раз, это дико завело.

Гребешки со сливочным сыром на арбузном кусочке. Салат из медузы в китайском стиле. Горячая закуска из лобстеров в креветочном соусе.

Потом он так увлёкся, что повёл её на диванчик, поставил на колени на пол и оттрахал так, что она забыла всё на свете.

Потом она лежала на диванчике, он гладил её волосы и кормил её с ложечки малиновым муссом.

— Уважаемый шеф, а вы не свободны? — кокетливо спросила Розалинда.

— Как ветер, — ответил он.

— А давайте я буду вашей подружкой. Вы меня со всех сторон устраиваете.

— И вы меня со всех сторон. Я даже затрудняюсь ответить, с какой больше. И аппетит у вас отменный.

Так у Розалинды появился великолепный бойфренд. Он жарил для неё стейки и жарил Розалинду. Она была верна ему. Ела только его стряпню и спала только с ним. Она стала его музой, и он ценил это. Называл блюда в её честь.

Ей жутко завидовали, но ей всегда было на это наплевать.

Глава 8

Курица судьбы

Розалинда была подружкой шефа. Он был знаменит, популярен и богат. Он был автором пяти книг, его обожали домохозяйки, он вел три телешоу на телевидении и постоянно пропадал в ресторане.

Розалинда писала свои книги. Она всё понимала и не устраивала сцен. Она была идеальной музой и идеальным дегустатором.

И вот они собрались на конкурс среди шефов. И там они умудрились поругаться. Насмерть. Шеф нервничал и, как и все мужчины, начал срывать зло на своей женщине. А Розалинда была не из тех, на кого можно срывать зло и выплёскивать негатив. Она была девушка темпераментная и нетерпеливая. В общем, по прибытии на конкурс они разругались так, что она выселилась из общего номера в гостинице и переехала в другую.

И заблокировала номер шефа. Он не мог дозвониться и быстро начал сходить с ума. Более того, он моментально осознал, что конкурс померк для него и всё, что его волнует, — это Розалинда.

Он доводил организаторов конкурса, чтобы те скорее нашли Розалинду. Организаторы проклинали и его, и сбежавшую Розалинду. И обрывали номер полиции. Полиции не было дела до обезумевшего от тревоги шефа: из психушки совершили побег трое больных, и они думали, как бы без огласки их вернуть.

Розалинда кипела от злости. У неё был принцип: никаких отношений, только весёлый свободный секс. А тут она вляпалась в шефа, а тот вместо благодарности превратился в наглое животное и перестал ценить Розалинду. Она поняла, что спится ей легче одной без его храпа. Здоровенный шеф занимал почти всю площадь кровати, и Розалинда была прижата его тушей к стенке.

В отеле, куда она въехала, она спала одна, и эта свобода была восхитительна.

Во второй же вечер она познакомилась с японцем в баре. Она сидела во всём своём великолепии за столиком, потягивала коктейли и жевала отвратительные закуски. Шеф разбаловал её вкусной едой и высокой кухней, так что всё остальное казалось пресным и на вкус как туалетная бумага. Но ей было плевать. Она была гордой девушкой и никому не позволяла вытирать о себя ноги.

Японец подвалил к ней и залопотал по-английски, что ничего не понимает в этом меню. Розалинда ответила: «Ткнёте пальцем, всё равно невкусно». Он не понял, но подсел к ней. Он был мелкий и суетливый. Она смотрела на него с изумлением. Он подёргивался на стуле, будто в зад ему посылали электрические разряды.

Он тоже был шефом и тоже приехал на конкурс соусов. Она представилась писателем.

— Пишете о еде?

— В некотором роде, — ответила она.

В конце концов они пошли к нему в номер с целью близкого знакомства. Розалинда не знала, стоит ли ей изменять шефу, но она была так на него зла и к тому же любила экзотику.

Они зашли в номер, и японец пропал в ванной. Там лилась вода и постоянно что-то падало.

— Ты в порядке? — спросила она через час.

— Я чищу уши, — последовал ответ. — Секс — таинство, к которому мы, японцы, готовимся основательно. Каждую часть тела.

Розалинда подождала ещё полчаса и ушла. Она умирала от беззвучного смеха. «То-то в Японии проблемы с деторождением, — думала она. — С такой основательной подготовкой выйдешь из фертильного возраста».

В это время шеф снова донимал организаторов, угрожая срывом конкурса, снятием своей кандидатуры и прочими неприятностями.

— Я вам глаза на жопу натяну! — угрожал он.

Организаторы проклинали тот день, когда решили пригласить капризную телезвезду, от которой оказалось столько хлопот.

Тем временем Розалинда вернулась в бар и снова заказала себе коктейль. Он назывался «Смерть мухам и старухам». Она поморщилась.

К ней подкатил испанец. На испанца он не тянул, но она в них и не разбиралась. Он размахивал руками и целовал свои пальцы, выражая восхищение. Он был страстный и темпераментный. Он заказал для них бутылку дорогого шампанского.

«Уеду в Испанию, — решила она. — Сиеста, быки и тореадоры. И пусть шеф умрёт от разлуки».

Испанец обещал ей страстную ночь:

— Я буду вылизывать тебя часами. У себя в городе я чемпион по куннилингусу.

«Неужели, — подумала Розалинда. — До чего прогресс дошёл. Чемпион по куннилингусу».

В итоге, когда они уже собрались к нему, испанец предложил ей оплатить счёт.

— Я гость в вашей стране, — потупил он глаза. — А я слышал, русские — гостеприимная нация.

Розалинда хохотала до колик в желудке. Она не платила за мужчин и не заплатила бы за мужчину даже стоимости бутылки воды.

— Жадина! — взвыл ей вслед испанец.

— Адьос, амигос, — пропела она, подмигнула метрдотелю и пошла на выход.

Шеф в это же самое время бушевал в кабинете начальника полиции и требовал вернуть Розалинду. Немедленно, иначе все попеняют на себя. Начальник полиции имел дело с бандитами всех мастей, но норов шефа его пугал. «Ещё начнёт биться головой о стену, — думал начальник полиции, — а у нас нет денег на ремонт».

Розалинда пошла в другой бар. Самый дорогой. Он так и назывался «Самый Дорогой Бар». Она фыркнула и заказала себе бутылку просекко. Конечно, к ней подвалил очередной мужик. Китаец. Очередной шеф. Начал уговаривать её подняться к нему в номер.

— Я тебя накормлю, — уговаривал он её.

— Ты не моешься пять часов? — спросила она его.

Он помотал головой. И оплатил счёт. Они пошли. Розалинда была голодна как собака. И она любила китайскую еду.

В номере её ждал сюрприз: клетка с курицами и аквариум с рыбами.

— В меню курица по-шанхайски, — сказал он.

И свернул живой курице шею.

— Что ты делаешь? — пискнула Розалинда.

— Мы считаем, что надо готовить из тех, кто только что дышал, — ответил он и кинул в неё курицей. — Помогай ощипывать.

Она отшатнулась с ужасом. А он хищно ухмыльнулся и сказал ей на ломаном русском:

— Любишь кататься, люби и саночки возить.

Розалинда с ужасом вылетела из номера прямо с курицей в руках.

Тем временем шеф прибыл в гостиницу, где жила Розалинда, с делегацией в лице начальника полиции и организатора конкурса. Администратор уверяла, что Розалинда ушла, шеф требовал открыть  дверь её номера. И тут Розалинда в слезах с курицей влетела в лобби, и шеф едва успел её подхватить.

— Это тебе, — она сунула ему курицу в руки. — Иди готовь, я голодная как волк.

На конкурсе в прямом эфире шеф готовил курицу. Он ощипал её с крейсерской скоростью, опалил и приготовил блюдо, которое взяло гран-при. Некоторые дегустаторы расплакались. Они уверяли, что только гениальный повар мог так приготовить банальную курицу. Они не знали, что китаец месяц делал ей инъекции усилителями вкуса.

Шеф в прямом эфире сделал Розалинде предложение. Она посмотрела на него, на курицу, на зал и сказала: «Да». Зал взорвался аплодисментами. Шеф прослезился. А Розалинда улыбалась и чувствовала, как внутри у неё всё сжимается.
Полиция поймала одного из сбежавших сумасшедших, косившего под испанца.

Шеф стал тише воды и ниже травы и начал писать автобиографию, которую назвал «Курица судьбы». Она стала бестселлером.

Глава 9

Сбежавшая невеста

Розалинда стояла перед зеркалом в белом платье. Кружево, шёлк, фата с цветами. Она смотрела на себя и не узнавала.

«Кто это?» — подумала она. — «И куда делась я?»

За дверью суетились подружки невесты, плакала мама шефа, кто-то пустил слух, что жених уже в ЗАГСе и нервничает. Розалинда слышала всё это как сквозь вату.

Она взяла телефон. Открыла контакты. Теодор.

Они не разговаривали несколько месяцев. Она заблокировала его, потом разблокировала, потом снова заблокировала. Он писал ей длинные письма о любви. Она их не читала. Или читала и плакала.

Она нажала «вызов».

Он ответил после первого гудка.

— Розалинда? Что случилось?

— Ничего, — сказала она. — В смысле, всё. Я стою в свадебном платье. Через час мне выходить замуж. За шефа. Помнишь, я тебе о нём рассказывала?

Тишина. Потом его голос — тихий, с каким-то странным спокойствием.

— Помню. Ты говорила, он хорошо готовит.

— Он хорошо готовит, — повторила она. — А я люблю тебя. Только тебя. И не знаю, что с этим делать.

Она заплакала. Прямо в платье, прямо с фатой. Слёзы текли по щекам, размазывали тушь, капали на белое кружево.

— Ты где? — спросил он.

— В отеле. Через полчаса за мной приедет машина.

— Не садись в неё.

— А что мне делать?

— Выходи на улицу. Лови такси. И приезжай ко мне.

— Я в свадебном платье, Теодор.

— И что? Я люблю тебя в любом платье. Даже в этом.

Розалинда всхлипнула.

— А если я передумаю по дороге?

— Не передумаешь.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я тебя знаю. Ты никогда не делала того, что от тебя ждут. И сейчас не сделаешь.

Она сбросила вызов. Сорвала фату. Скинула туфли. Надела джинсы, футболку, кеды. Ноутбук — в рюкзак.

В коридоре столкнулась с мамой шефа.

— Розалинда, ты куда? Через сорок минут церемония!

— Передайте вашему сыну, — сказала она, — что я люблю его курицу, но не его самого.

Мама шефа открыла рот, но не нашла слов.

Розалинда выбежала на улицу. Поймала такси. Назвала адрес Теодора.

Телефон зазвонил. Шеф.

Она посмотрела на экран. На его имя. На фотографию, где они улыбаются на фоне какой-то кухни.

Она нажала «отбой». Открыла окно. И выбросила телефон на дорогу.

Водитель покосился в зеркало, но ничего не сказал. Только через минуту спросил:

— Курить будешь?

— Буду, — сказала она.

Он протянул ей сигарету. Она закурила, открыла окно и смотрела на убегающую трассу.

Всю дорогу она  думала: «Я сумасшедшая. Я идиотка. Я бросаю богатого, успешного, гениального повара ради мальчика, который читает мои книги и ждёт меня уже полгода».

И улыбалась. Потому что это было правильно.

Теодор ждал на пороге. Красивый. Небритый, сонный, с кружкой кофе в руке. Но красивый до боли в глазах.

Он посмотрел на неё — в кедах, в джинсах, с опухшими от слёз глазами — и поставил кружку на подоконник.

— Ты приехала, — сказал он.

— Я приехала, — сказала она.

Она подошла к нему. Он обнял её. Она уткнулась носом ему в шею и выдохнула:

— Я люблю тебя. Я всегда тебя любила. Я просто боялась. Я боялась, что мы превратимся в моих родителей. В ледяную тишину. В двух заключённых в одной квартире. Я боялась, что ты перестанешь смотреть на меня как на чудо. Я боялась, что я перестану быть собой. Я боялась так сильно, что убегала. И трахалась со всеми подряд. И делала вид, что мне хорошо. А мне было плохо. Потому что без тебя плохо. С тех пор как мы встретились, я хочу только тебя. И все эти мужчины, они были хороши, но они не были тобой.

Он молчал. Потом сказал:

— Я знаю.

— Ты знал?

— Я всегда знал. И ждал.

— А если бы я не приехала?

— Ты приехала.

Она подняла голову и посмотрела на него. Веснушки, тёмные волосы, серо-зелёные глаза. Он был красивым. Таким красивым, что у неё защемило сердце.

— Я не умею быть чьей-то, — сказала она. — Я не умею жить с кем-то. Я не умею печь пироги и покупать молоко.

— А кто тебя просит? — он усмехнулся. — Я тоже не умею. Мы будем учиться вместе. Или не будем. Но мы будем вместе. Мне плевать на пироги и молоко.

Она снова заплакала.

— Пойдём внутрь, — сказал он. — Я сварю кофе.

— Я голодная, — ответила  она.

— Я знаю. Ты всегда голодная.

Он взял её за руку и повёл в квартиру.

— Знаешь, — сказала она. — Я, кажется, начинаю понимать, зачем люди выходят замуж. Не чтобы печь пироги. А чтобы вот так — возвращаться домой.

— Мы не женаты, — заметил он.

— Пока нет, — ответила она. — Но кто знает.

Дверь закрылась.

За окном закапал дождь.

Глава 10

Мишель

Я закрыла ноутбук.

За окном уже светало. Москва просыпалась, где-то внизу заурчала машина, хлопнула дверь подъезда. Я сидела на кухне, пила остывший чай и смотрела на экран.

Только что я написала последнюю главу. Розалинда сбежала со свадьбы. Она приехала к Теодору. Они обнялись. Дверь закрылась. Дождь.

Точка.

Я знаю про Розалинду всё. Я же её придумала. Давно, в школе, в английском пансионе. От одиночества и тоски. Сидела на подоконнике, смотрела на тёмный парк и выдумывала её. Я дала ей свободу. И голод. И мужчин. И страх перед пирогами и колясками.

Но я не знаю, что будет с ней дальше. Поженятся ли они? Разбегутся ли снова? Родит ли она ему детей? Или проснётся через год в холодном поту и поймёт, что снова хочет убежать?

Я не знаю.

Но я знаю другое. Розалинда будет жить всегда. Я вижу её в прохожих — в той девушке, которая бежит по переходу на высоких каблуках, в женщине, которая смеётся слишком громко в кафе, в незнакомке, которая смотрит в окно такси и улыбается своим мыслям. Я слышу её голос в спорах на кухне, в шёпоте перед рассветом, в словах, которые никто не сказал вслух. Я знаю, что она любит: дорогие вещи, хорошую еду, жёсткий секс, свободу до дрожи и мужчин, которые не боятся её страсти.

Я — это она. А она — это я.

Лучшая версия меня. Или просто та, кем я боялась стать. А может, наоборот. Может, я — её лучшая версия. Та, которая осталась. Которая не сбежала. Которая пьёт чай на кухне и ждёт мужа с работы.

Я не знаю.

Я закрыла ноутбук.

За окном взошло солнце.

И я не знаю, что будет дальше. Ни с Розалиндой. Ни со мной.

Но она будет жить всегда. В каждой строчке, которую я напишу.

И это, наверное, правильно.