Рио-рита

               Я достаю старый патефон чемоданчиком, обшитый серым потертым дерматином. Осторожно кручу ручку, чтобы не сорвать пружину. На диск, обшитый зеленым сукном, кладу единственную уцелевшую пластинку. Затем снимаю с тормоза и опускаю на крутящийся диск металлическую иглу. И о чудо, без электроники и разных там цифровых прибамбасов, сквозь шипение, треск и постукивание на сколах, пробивается веселая беззаботная джазовая мелодия. Это фокстрот «Рио-Рита», популярный в середине прошлого века.

«Рио-Рита, Рио-Рита, вертится фокстрот …». Где ты «Рио-Рита» далекая страна нашего счастливого детства, страна вечного солнца, любви и слез, страна надежд и разочарований, страна молодости наших родителей?

              В то время мы жили в городе Сталино, нынешнем Донецке. Центральная часть, города, застроенная многоэтажными зданиями, магазинами и разными гос. учреждениями была небольшой и, собственно, она то и называлась в народе городом. А вокруг были разбросаны шахты, рядом с которыми ютились рабочие поселки. Беленькие домики утопали в зелени садов, и весной, когда цвели вишни и по ветру летели белые лепесточки казалось, что идет снег.
               После окончания войны, дедушка демобилизовался и его направили в Петровский район восстанавливать шахты. Их дом в Енакиево во время войны разбомбили. Здесь на Петровке, на улице Центральный проспект он прикупил у старого сапожника саманную хатёнку, крытую соломой, и перевез семью. Непонятно чем руководствовались, когда давали название улице. От обычных она отличалась лишь тем, что между двумя рядами домов была высажена посадка. Дороги вдоль домов «Центрального проспекта» были грунтовые и в распутицу по ним невозможно было ни проехать, ни пройти.
               В начале «Проспекта» стояла «Чайная», небольшой одноэтажный домик в котором продавали на вес конфеты «подушечка» с начинкой из повидла. Но не конфетами славилось это место. Здесь торговали бочковым пивом. Возле «Чайной» в день получки собирались мужики. Рассаживались небольшими компаниями тут же на траве, пили пиво. С тех пор название «Чайная» ассоциировалось у меня не с чаем и конфетами, а с водкой и пивом. В конце дороги находилась школа, за которой ещё несколько домов, а дальше степь. Настоящая донецкая, до горизонта, степь. В степи тогда не было лесополос, разделяющих пространство на квадраты и климат был суше и жарче.
               В то время мне было пять лет, а сестре три. Дом дедушка отремонтировал, заменил рамы, настелил пол, покрыл заново крышу, пристроил летнюю кухню, в которой жила мамина сестра, моя тётя. Стены внутри дома бабушка белили мелом. Помню этот неповторимый запах побелки, который хотелось вдыхать, вдыхать. Иногда я лизал язычком свежевыбеленную стену, за что меня ругали. 
               Мама работала в школе учителем, а тетя и дедушка на шахте. Бабушка вела хозяйство, присматривала за мной и сестрой. Мы держали козу, чтобы нас детишек было чем кормить. Она паслась тут же в посадке «Центрального проспекта» привязанная к колышку. Отец продолжал службу в армии, в Московской области и ждал, когда ему дадут комнату, чтобы забрать нас с мамой и сестрой.
               Иногда мы оставались дома одни с сестрой.  Помню, как она достала мамину губную помаду, накрасила себе лицо и руки как перчатки и стала «украшать» белоснежные стены отпечатками ладошек. Мама и бабушка ругали, но за неё вступился дедушка. Так и остались отпечатки ладошек на стенах, как память о внуках.
               А ещё к нам заезжал мамин брат дядя Лёня. Он работал шофером и ездил на полуторке. Нам с сестрой он казался взрослым дядей, но на самом деле был молодым парнем, почти мальчишкой. Его приезд всегда был праздником. Ещё бы, можно было посидеть в кабине настоящего автомобиля, покрутить руль. Конечно, такую возможность мы с ребятами не упускали. А ещё я знал один секрет, который показывал друзьям. Внутри на крышке бардачка была нарисована картина масляными красками: лесное озеро в которой купаются голые русалки. Мы с мальчишками рассматривали картинку и хихикали. Если дядя заставал нас за эти занятием, то закрывал бардачок на ключ и прибавлял: «Так! Туда вам ещё рано!».
               Поселок относился к шахте «Восемнадцатая». У шахты был свой клуб, двухэтажное здание с колонами по фасаду, которое сохранилось до сих пор.  Здесь крутили фильмы военных лет, трофейные и американские ленты с титрами. На танцплощадке, около клуба, по выходным играл оркестр.  Вокруг собирались толпы поглазеть на танцующих. и послушать живую музыку: молодые ребята в широких брюках, выходных теннисках, обязательно в кепках и с папиросами в зубах, девушки красивые нарядные, пахнущие духами и конфетами, которыми меня угощали. Здесь же стоял киоск, в котором продавали ситро – шипучую газировку, с малиновым сиропом из большой стеклянной колбы, ароматную и необыкновенно вкусную.   
               Меня часто брали с собой на вечерние сеансы. Дедушка накрывал полой шинели, и мы шли мимо билетерши. Она, конечно, ругалась, но пропускала. Запомнились лишь названия фильмов: «Серенада солнечной долины», «Багдатский вор» ну и конечно «Тарзан».  «Тарзан» я смотрел несколько раз, как и все мальчишки поселка. Джунгли, дикие звери, слоны, обезьяна Чита и этот вызывающий дрожь крик Тарзана, на который сбегались слоны чтобы спасти его. По утрам, когда просыпался сразу бежал к калитке и ждал, когда из дома напротив прокричит как Тарзан мой друг Толька, за ним через несколько домов - Лёнька Голяк, а затем Дралим с противоположной улицы. Кричал и я, старался орать во все горло, чтобы услышали, чем пугал бабушку. Потом она привыкла, лишь посмеивалась: «Ну что закончили перекличку, все на месте?».
               Через некоторое время дедушку перевели на работу в хлебозавод. Он был электриком и нужно было монтировать новые электропечи. Когда кто-нибудь приходил к нам в дом, я спешил сообщить, даже если меня не спрашивали, что дедушка работает на хлебозаводе, а хлеб покупаем в магазине. Так меня учили бабушка и мама. Хлеб действительно покупали в магазине, так как в то время за буханку можно было надолго попасть в лагеря.
 
Эх, Рио-Рита, Рио-Рита! Где ты страна нашего детства? Крутится диск, «вертится фокстрот, на площадке танцевальной …»  – пятьдесят второй год.

               А ещё помню цыган. Не тех цыган, которые в наше время пристают и гадают на вокзалах, нет это были настоящие «ромалы». Каждое лето, когда сойдет снег и зазеленеет трава, несколько телег, запряженных парами лошадей медленно ехали по улице мимо нашего дома в сторону степи. На облучках сидели старики с седыми окладистыми бородами и гривами таких же седых курчавых волос, и одной серьгой. На телегах - женщины в длинных цветастых платьях, дети разного возраста, тюки с вещами и прочим скарбом. Молодые мужчина и ребята повзрослей шли пешком. Вся процессия медленно перемещалась в сторону степи, там они кочевали и искали место чтобы разбить табор. Иногда кто-нибудь из мужчин затягивал грустную песню, которую подхватывали женщины и девушки. Бабушка мне строго наказала: «Как только увидишь цыган стразу же беги во двор и закрывай калитку, вдруг тебя украдут». Не знаю, насколько обоснованы были её опасения, но я послушно прятался и наблюдал за цыганами через щель в заборе. Потом уже старший брат моего друга Тольки объяснил нам, что из таких маленьких дурачков как мы, они варят себе суп. Мы боялись.
               А ещё мы с мальчишками боялись старуху Горбуниху. Она жила недалеко от нас, жила одна в старом обветшавшем доме. Никто на знал сколько ей лет. Старая сгорбленная с таким же горбатым носом, укутанная платком, она целые дни сидела на маленькой скамеечке около забора дома. Кто-то из старших ребят сказал, что она колдунья и может нас заколдовать. Мы боялись и обходили её стороной. Уже когда стал взрослым, узнал, что её два сына пропали без вести на фронте, и она целые дни сидела у калитки и ждала сыновей. 
               Потом я влюбился, вернее, так решили моя мама и её сестра. В конце улицы, жила девочка старшеклассница Нина Григорьева. К ней в гости приходила подружка с «Шестнадцатой» Алла. Вместе они шли в кино или на танцы. Мы как правило сидели на лавочке возле дома, и Алла подходила к нам, поздороваться, поговорить с мамой. При этом она тискала меня, трепала за волосы и целовала в щечку. Я смущался, краснел, вырывался и убегал во двор. С тех пор, когда видел её, сразу же прятался во дворе и наблюдал за ней через щелочку в заборе. Вот тогда-то мама с тетей и решили, что я влюбился. Алла была красивой девочкой, так мне тогда казалось, и вкусно пахла духами.
               Но настоящей любовью у меня в то время были, конечно, не девочки, а паровозы.  Я знал некоторые марки: ФД – Феликс Дзержинский, СО – Сергей Орджоникидзе. Большие, железные, они казались мне живыми и вызывали восторг и восхищение. Я слышал, как они тяжело дышат, шипят, выпуская пар из-под колес. Видел, как поднатужившись и выбросив из трубы столб черного дыма, железный гигант дергал длинный состав вагонов, груженных углем. Стук первого вагона по эстафете передавался следующему и так далее, вплоть до последнего. И паровоз, тяжело дыша, выбрасывая столбы дыма в такт с вращением колес, тащил за собой длинный состав с углем 
               Однажды мне удалось даже побывать в кабине паровоза. Дедушка был знаком с машинистом и мне показали паровоз изнутри. В кабине было очень жарко, что-то шипело, посвистывало, стрелки на круглых приборах дрожали и подпрыгивали как живые. Молодой парнишка, помощник машиниста, голый по пояс, бросал лопатой уголь в топку. Когда крышка топки открывалась из неё вырывалось пламя и жар. А потом машинист, сказал мне чтобы я потянул деревянную ручку на веревке. Я изо всех сил тянул её вниз, но сил не хватало, и я в конце концов повис на ней. Тогда паровоз как бы в благодарность мне издал длинный протяжный гудок. Я был счастлив.
                Прошло лето и осенью мы уезжали в Москву. На вокзале нас провожали дедушка и бабушка. Дедушка сделал мне на прощание деревянную модель самолета, с настоящим пропеллером и красными звездами на крыльях. Я не хотел никуда уезжать. Здесь оставались мои друзья, мой мир, который я любил. И когда паровоз издал протяжный гудок, а на платформе грянул марш «Прощание славянки», я заплакал. Плакал и дедушка. У него всегда наворачивались на глазах слезы, когда слышал этот марш. С этим маршем он уходил рядовым на фронт, с ним же вернулся через пять лет капитаном. Сестра не плакала, а дергала маму за платье и спрашивала: «Мама, а чего эта хата шатается?» 

Крутится диск патефона, шипит, потрескивает и постукивает на сколах игла. Эх «Рио-Рита, Рио-Рита», вот и кончился фокстрот!  Где-то там осталась волшебная страна «Рио-Рита». 

              Я продолжал каждое лето приезжать в Донецк, надеялся вернуться в страну своего детства. Но все мы изменились, повзрослели, озаботились суетой, потеряли способность радоваться жизни. Да и не было уже той «Рио-Риты», той беззаботной страны нашего детства, в которой мы когда-то жили.  Шахта «Восемнадцатая» давно уже не работала. Террикон, по которому раньше медленно ползли в гору вагонетки с породой, зарос травой и кустарниками. Технические здания шахты стояли заброшенные. Ветшал и разрушался клуб. На стадионе, сразу за клубом, где раньше проходили соревнования по футболу между шахтами, паслись козы, росла кукуруза и подсолнухи. Моего друга Тольку придавило породой в забое, и он стал инвалидом. Ленька Голяк рано умер от какой-то болезни, а о Дралиме говорили разное, то ли его порезали в какой-то драке, то ли он уехал в город и поступил в университет. 
               А потом ползучая украинизация Донбасса, как змея выползла наружу. В Донецке одномоментно поменяли все вывески. Вместо «Остановки» стала «Зупинка», вместо «Парикмахерской» - «Цирюльня», вместо «Столовой» - «Едальня». Тогда мы не понимал зачем это и что происходит?  Когда приезжал в отпуск, мне казалось, что попадал в чужую страну. Все полки в магазинах были забиты книгами на украинском языке. И это при том, что за всё время что я жил в Сталино-Донецке я ни разу не встретил ни одного человека, который говорил и общался бы на этом языке. Было больно и обидно.

Эх «Рио-Рита, Рио-Рита», где ты «Рио-Рита?» Что с тобой сделали? Вертится пластинка «крутится фокстрот, на площадке танцевальной … » - две тысячи четырнадцатый год.

               Но ни музыку, ни память нельзя украинизировать. Жива страна «Рио-Рита», жива в памяти сыновей Донбасса, взявших в руки оружие. чтобы защитить свою «Рио-Риту», свою страну детства, страну молодости отцов и дедов.  И уже не беззаботная веселенькая мелодия отзывается в душе на шипение и потрескивание пластинки. А из далекого прошлого слышится призыв отцов и дедов: «Вставай страна огромная, вставай на смертный бой …». Сколько можно терпеть?
             
 P.S. Иной скажет, как же так? Вы же христиане, православные! «Если тебя ударили по левой щеке, подставь и правую!» Да … но Христос ничего не сказал нам, если тебя ударили и по правой щеке тоже.