Электричка до Оредежа

 Электричка до Оредежа

Электричка мерно покачивалась, как колыбель, в которой убаюкивали не младенца, а целый вагон усталых, задумчивых людей. За окном проплывали дачные посёлки, перемежаясь с участками березняка и серыми лентами рек. Катюша сидела у окна, прислонившись виском к прохладному стеклу, и смотрела, как город, оставшийся позади, медленно сменяется лесом, полями, небом — тем самым огромным, северным небом, которое, казалось, давило на землю своей низкой, свинцовой тяжестью.

Она ехала к маме в Оредеж. Просто так, без повода — соскучилась, захотелось пирогов и тишины. Пенкин остался в городе, у него были дела, а она взяла маленький рюкзачок, сунула туда пару книг, кусок домашнего сыра, завернутый в фольгу, и поехала. Одна.

В тамбуре пахло дымом, железом и чем-то ещё, неуловимым, тем особенным запахом дороги, который не спутаешь ни с чем. Электричка шла неспешно, останавливаясь на каждой платформе, где её ждали редкие пассажиры — в основном пенсионеры с авоськами и молодые мамы с колясками. В вагоне было тихо, только колёса стучали, отбивая тот самый ритм, который, кажется, въелся в подкорку каждому, кто хоть раз ездил на электричке.

Катюша достала наушники, хотела включить музыку, но передумала. Ей хотелось тишины. Настоящей, плотной, как этот предвечерний воздух за окном.

Поезд замедлил ход. На платформу легко вспрыгнула молодая женщина лет тридцати пяти, с короткой стрижкой, в джинсах и лёгкой ветровке. На плече у неё висела холщовая сумка. Она оглядела вагон, увидела Катюшу и улыбнулась.

— Катюша, привет! — сказала она, садясь напротив. — К маме?

— Пелагея, здравствуй! — обрадовалась Катюша. — Да, соскучилась. А ты из города?

— Из города, с конференции. Устала как собака.

Они разговорились. Обычно, по-соседски, без лишней суеты.

— Тяжёлое сейчас время, — вздохнула Пелагея, откинувшись на спинку сиденья. — Я психолог, и все чаще сессии с клиентами начинаются фразой: «Мне очень тревожно из-за телеграма, из-за отключений интернета и всё новых ограничений». У многих заканчиваются силы, происходящее уже невозможно игнорировать, и повлиять тоже никак нельзя. У кого-то появляются нарративы о переезде. А те, кто уже имеет опыт эмиграции и возвращения, опускают руки и погружаются в апатию. Я стараюсь всех поддерживать, но внутри меня есть часть, которая яростно орёт: «Какого черта, доколе это всё будет продолжаться!!!»

Катюша слушала и кивала. Она знала это чувство.

— А с другой стороны, — продолжала Пелагея, — с каждой новой блокировкой злобы и горечи становится всё больше. Но даже Z-активисты стали все чаще жаловаться, а в отдельных случаях и называть конкретную фамилию. Если пару лет назад большинство относились к переменам нейтрально или поддерживали, то теперь найти того, кто хотя бы нейтрален, практически невозможно.

— У нас в офисе, — сказала Катюша, — без интернета часто простои. Сервера всё время падают. Пеня злится, а сделать ничего не может.

— Знаю, — Пелагея вздохнула. — У многих так.

Они ещё долго говорили о том о сём, вспоминали общих знакомых, обсуждали новости. Потом Пелагея достала из сумки три треугольных свёртка, завёрнутых в фольгу.

— Сэндвичи, — сказала она. — Домашние, с курятиной. Угощайся.

Сэндвичи были простыми, деревенскими, без ресторанных изысков, но от того ещё более желанными. Два ломтя свежего хлеба, нарезанного неровно, но щедро, сжимали в себе целое куриное филе, запечённое до золотистой корочки, но внутри сочное и нежное. Листья салата выглядывали из-под мяса. Ломтики помидора добавляли сока. Майонез, чуть подтаявший, смешивался с мясным соком, создавая тот самый, неповторимый вкус.

Катюша взяла один, Пелагея — второй. Третий остался лежать на фольге.

— А третий кому? — спросила Катюша.

— Маме отдам, — ответила Пелагея. — Она любит.

Они ели, запивая чаем из Катюшиного термоса. Потом Пелагея задремала, уткнувшись в угол сиденья. Катюша смотрела в окно.

Лес, поля, редкие огоньки деревень — всё это тянулось мимо, убаюкивало, навевало грусть.

— А помнишь лето 2013-го? — спросила вдруг Пелагея, не открывая глаз. — Такое тёплое, такое солнечное? Мы тогда с твоей мамой на речку ходили, грибы собирали.

Катюша улыбнулась. Воспоминания нахлынули...

Лето 2013 года в Оредеже было тем редким, почти мифическим явлением, которое случается раз в поколение. Июнь выдался на редкость тёплым, и солнце, поднимаясь над сосновыми борами, заливало долину таким густым, медовым светом, что, казалось, сам воздух превращался в жидкое золото. Луга, раскинувшиеся вдоль берегов реки, были покрыты ковром разнотравья, где синие колокольчики соседствовали с жёлтыми купальницами, а белые ромашки — с лиловыми геранями. Пахло мятой, чабрецом и той особенной, горьковатой нотой полыни. Бабочки — махаоны, перламутровки, голубянки — порхали над цветами, их крылья переливались всеми оттенками радуги. Грибы в том году уродились на славу — белые стояли в сосновых борах, подосиновики краснели шляпками, а лисички, золотистые и упругие, заполняли целые корзины, пахнущие абрикосами. Земляника, рассыпанная по полянам красными бусинками, была такой сладкой, что, казалось, сам воздух вокруг неё становился приторным.

— Эх, — вздохнула Пелагея. — Хорошее было лето. И небо такое синее... А сейчас — тоска.

— И яблоки, — сказала Катюша. — Помнишь антоновку? Душистую, твёрдую. Мама варенье варила.

— Помню, — улыбнулась Пелагея. — Варенье — это единственное, что осталось.

Они замолчали. Электричка стучала колёсами. Пелагея снова задремала. Катюша смотрела в окно на темнеющий лес.

И тут она почувствовала чьё-то присутствие. Повернула голову.

На сиденье рядом, которого секунду назад не было, сидел Мессир Баэль. В своём неизменном чёрном пальто. В руках у него был поднос, а на подносе — три высоких стакана с горячим шоколадом. Пар поднимался, пахло какао, корицей и ванилью.

— Мессир! — прошептала Катюша, чтобы не разбудить Пелагею. — Вы откуда?

— Я всегда там, где нужно, — улыбнулся Баэль. — Увидел, что вы сэндвичи едите, а горячего ничего нет. Решил исправить.

Он протянул один стакан Катюше, второй осторожно поставил рядом с дремлющей Пелагеей, третий оставил себе.

Пелагея открыла глаза, увидела Баэля, но ничуть не удивилась — видимо, Катюша уже рассказывала о нём.

— Спасибо, — сказала она, принимая шоколад.

Они пили молча. Поезд стучал колёсами.

— Стихи, — сказал Баэль, отставив пустой стакан. — Я обещал.

Он заговорил на английском. Голос его звучал тихо, но отчётливо:

The autumn rain, the empty train,
The wires down, the endless pain.
You ask for bread, they give you stones,
You ask for truth, they break your bones.

The swan is white upon the lake,
The silence is the only wake.
But in the silence, in the cold,
A story waits that's never told.

So drink this chocolate, dark and deep,
And let the weary body sleep.
The wires will hum, the trains will run,
But not for you, not for the sun.

For you are here, and here you'll stay,
Until the night turns into day.
And when it does, you'll see the swan
Has gone, and left you here alone.(1)

Пелагея слушала, не понимая слов, но чувствуя музыку. Катюша перевела ей тихо, почти шёпотом.

— Красиво, — сказала Пелагея. — И грустно.

— Не грустнее жизни, — ответил Баэль и исчез так же внезапно, как появился.

Поезд замедлил ход. Подъезжали к Оредежу.

— Спасибо за компанию, — сказала Катюша, поднимаясь.

— И тебе спасибо, — ответила Пелагея. — Передавай привет маме.

Они вышли на платформу. На платформе было тихо, пахло лесом и приближающимся дождём. Катюша пошла по дороге к маминому дому.

Дождь начинался медленно, сначала редкими каплями, потом всё чаще. Катюша подняла воротник куртки и ускорила шаг.

У пруда, на самой середине, плавал лебедь. Белый, огромный, с длинной, изогнутой шеей. Он смотрел на неё чёрными глазами, и в этом взгляде было что-то древнее, спокойное, почти человеческое.

Катюша остановилась. Дождь усиливался. Лебедь расправил крылья, взмахнул ими раз, другой — и поднялся в воздух. Тяжело, нехотя, будто прощаясь. И скрылся за деревьями.

А дождь всё лил. И пустота на месте лебедя была такой же плотной, как этот вечерний воздух. Катюша постояла ещё минуту, потом повернулась и пошла к дому. Мама ждала. Пироги остывали. И это было единственное, что имело значение сейчас.

Примечания:
(1) перевод с английского:
Осенний дождь. Пустой состав.
Провода вниз. Бесконечная боль.
Ты просишь хлеба — дают, прожевав,
камень. Ты просишь правды — ломают хребет, чтобы в ноль.

Лебедь бел на пруду. Тишина —
это единственный кильватерный след.
Но в тишине, в холоде, у окна
ждёт история, которой не было. Сотни лет

её не расскажут. Так пей этот шоколад —
тёмный и глубокий, как сонный канал.
Пусть усталое тело спит. Не спеши назад.
Провода загудят. Поезд побежит, как шакал

мимо. Но не для тебя. Не для солнца. Для тех,
кто остался по ту сторону мокрого стекла.
Ты — здесь. И здесь ты пробудешь, пока
ночь не вывернется наизнанку, как мех.

А когда вывернется — ты увидишь: лебедь уплыл.
Исчез. Оставил тебя одного.
Ни шороха крыльев. Ни хлеба. Ни милых сил.
Только дождь. Только провод. И слово —

которое ты не докричал.