Заводской район

Александр Гарцев
Заводской район
Повесть




ГЛАВА 1. ДОМ НА УГОЛЬНОЙ

Май 1974. Посёлок Литейный.

Рассвет в Заводске не был похож на те рассветы, о которых пишут в книгах.

Он не приходил с розовыми пальцами и жемчужной росой. Он выползал из трубы котельной №3 вместе с чёрным дымом — липким, едким, оседающим на стёклах налётом. Солнце пыталось пробиться сквозь эту пелену, но получалось плохо: свет был не золотым, а каким-то больным, желтушным, как у человека с температурой.

В бараке №7 на улице Угольной было ещё темно. Окна выходили на северную сторону, и утренний свет сюда почти не проникал. Вместо него был запах — сложный, густой, как кисель: керосин из остывающей за ночь керосинки, кислая капуста из кадки под столом, махорка от отцовской куртки, висящей на гвозде, и что-то сладковато-гнилостное из подполья — там, наверное, сдохла мышь.

Но к этому запаху привыкаешь за семнадцать лет. Славка его уже не замечал. Как не замечал, что дышит угольной пылью, что на подоконнике лежит серый налёт, который мать смывает каждую субботу, а к понедельнику он возвращается.

Он проснулся от того, что кто-то долбил в стенку.

Долбил ритмично, с перерывами — бух-бух... пауза... бух-бух-бух. Сосед дядя Коля зашивал дыру в перегородке фанерой. В этом бараке стены были тонкие, как фанера, которой их латали. Слышно было, как соседка тётя Зина через два отсека сморкается — мощно, с присвистом. Как младенец у Петровых плачет. Как пьяный дядя Гриша в полночь возвращается и ищет свою дверь, матерясь сквозь зубы.

А уж когда кто-то сверлил или забивал гвозди — дребезжало всё: стекла, кружки на столе, нервы.

Славка открыл глаза.

Потолок. Старый, с желтоватыми разводами от протекавшей крыши. В одном месте — плесень, чёрная, бархатистая. Посередине — крюк для люльки. Люльки не было уже лет тринадцать. Крюк торчал как напоминание: когда-то тебя качали. Когда-то ты был маленьким и мир был простым. Теперь не качают. И мир не простой.

— Вставай, — голос матери за тонкой перегородкой. Голос усталый, без надежды на то, что он послушается с первого раза. — Чайник уже скипел.

Славка сел на кровати.

Пружины жалобно скрипнули — старые, расслабшие, с ними Славка спал с тех пор, как перестал помещаться в детскую кровать. Кровать была отцовская, с никелированными шишечками, которые когда-то блестели, а теперь покрылись тёмным налётом. На одеяле — пятно от пролитого когда-то чая. Формой напоминало карту Африки. Славка с детства смотрел на это пятно и представлял, как он путешествует по Сахаре, как пьёт воду из колодца, как спасается от каравана.

Отец смеялся: «Путешественник наш». Но смеялся не зло, а с какой-то грустью.

Окно выходило во двор.

Славка взглянул — и привычно поморщился.

Чёрный снег. В мае.

Вернее, уже не снег, а грязное месиво из угольной пыли, золы и прошлогодней листвы. Двор ещё не просох после апрельских дождей, и посреди него, в самой глубокой луже, цвета ржавчины, купались куры — серые, облезлые, с красными гребнями. Рылись в отходах. Рядом, на верёвке, висело бельё — простыни, наволочки, отцовские рабочие штаны. Всё в сером налёте, будто присыпанное пеплом.

Бельё не просыхало до обеда. А иногда и до следующего дня.

Из трубы котельной №3 валил дым. Чёрный, густой, как деготь. Валил круглосуточно, с довоенных ещё времён, когда Заводск назывался рабочим посёлком и немцы были далеко. Дым оседал на заборах, на крышах бараков, на лицах людей. Заводск дышал этим дымом, жил им, болел им. У каждого второго был хронический бронхит. У каждого третьего — кашель по утрам.

Славка не кашлял. Пока.

Он любил этот двор. И ненавидел его. Как всё, что связано с домом.

Мать грела чай на керосинке — газ в бараки провели только в прошлом году, и то не во все. Синяя труба тянулась от плиты к форточке, и воняло так, что глаза слезились. Пахло керосином, жареным луком (вчерашний ужин витал в воздухе до сих пор) и кислой капустой из кадки — мать солила её в сентябре, и кадка стояла под столом, придавленная тяжёлым камнем.

— Ешь, — мать поставила на табуретку тарелку с пшённой кашей. Каша была жидкая, без масла — масло кончилось в среду, а новое ещё не дали. — Линейка в десять. Опоздаешь — Тамара Павловна опять выговор влепит.

— Наплевать, — сказал Славка.

— Не наплевать. Ты выпускаешься.

— И наплевать.

Мать вздохнула. Она знала: спорить бесполезно. Славка был упрямый, как отец. Тот вообще мог молчать три дня, если что не по нраву.

В комнату зашёл отец. Виктор Михайлович, литейщик, сорок пять лет, но выглядел на все пятьдесят пять. Лицо в морщинах, как печёное яблоко. Руки в чёрных трещинах, на пальцах — старые ожоги от расплавленного металла. Форма синяя, рабочая, в масляных пятнах. Он только что вернулся с ночной смены. Глаза красные, уставшие.

— Сын, — кивнул Славке.

— Отец, — кивнул Славка в ответ.

Так они общались. Без лишних слов. Но Славка знал: отец в него верит. И это, пожалуй, было главное.

---Он быстро проглотил кашу, запил чаем из алюминиевой кружки. Чай был сладкий, с мятой — мать заваривала свою, с огорода. Потом пошёл умываться. Умывальник во дворе, ржавый, с трубой, из которой тонкой струйкой текла холодная вода. Славка плеснул в лицо, фыркнул. Вода пахла железом.

Надевать форму не хотелось. Форма была дурацкая — коричневый пиджак с золотыми пуговицами, брюки с пузырями на коленях. Но Тамара Павловна сказала: «На последнюю линейку — в форме». Значит, придётся.

Славка надел форму. Посмотрел на себя в маленькое зеркальце на стене. Русые вихры торчат во все стороны, хоть горшком накрывай. Глаза серые, серьёзные. На подбородке — первый пушок. Он побрился вчера отцовской бритвой, порезался, но виду не подал.

Главное было — что под формой.

Джинсы.

Джинсы-клёш. «Вранглер», настоящие, не фальшивка. Достались от старшего брата, который уехал в Свердловск, поступил в институт, и джинсы ему стали малы. Славка донашивал с гордостью. Джинсы были потёртые, с бахромой снизу, но это был шик. С такой бахромой ходили только свои.

Ботинки на каблуке — «гусиная лапка». Тоже братовы, но разношенные. Славка любил этот каблук: когда идёшь, слышен чёткий цокот. Солидно.

На шее — самодельная цепочка от брюк. Золотистая, из металла. Вовка сказал: «Фраерская цепка». Славка не обиделся. Вовка друг, он может.

Ключ на шнурке — от сарая. Сарай был гордостью Славки. Там он чинил велосипед (отцовский, ещё довоенный, «Урал», с широкими шинами), хранил инструменты, иногда прятался от всего мира. Сарай был его территорией. Его крепостью.

Он вышел во двор.

Утро было серое, холодное. Из труб валил дым, от котельной тянуло гарью. По деревянному тротуару-настилу шли люди — на завод, в магазин, в контору. Славка узнавал всех: вон дядя Витя с портфелем, бухгалтер; вон тётя Нюра с бидоном, за молоком; вон...

— Славка!

Он обернулся.

Из соседнего барака выбежала Алка. Худенькая, в ситцевом платье в горошек, на голове — косынка, из-под которой выбивается коса до пояса. Веснушки. Шея тонкая, с кулончиком — сердолик, бабушкин.

Несла воду в двух вёдрах. Ведра тяжёлые, коромысло врезается в плечо.

— Помоги, — попросила.

Славка подхватил вёдра. Их руки почти соприкоснулись. Алка покраснела.

— Спасибо.

— Не за что.

Они пошли вместе. Молча. Но это было хорошее молчание. Такое, когда не нужно слов.

Славка смотрел на Алку и думал: «Какая же она...» Слов не находил. Внутри всё переворачивалось, когда она улыбалась. А улыбалась она часто, особенно когда Славка рядом.

— Сегодня линейка, — сказала Алка. — А потом танцы в клубе.

— Ага.

— Ты придёшь?

— Ага.

Алка улыбнулась шире. Славка понял, что сказал что-то правильное.

Он занёс вёдра в её барак. Внутри пахло пирогами и старыми вещами. Мать Аллы, тётя Зина, громыхала на кухне посудой. Увидела Славку — нахмурилась. Не любила она его. Считала, что Славка «неправильный» — дерзкий, с джинсами этими, с цепкой.

Славка вышел. Пошёл в школу.

---

Школа была в двадцати минутах ходьбы. Двухэтажное здание из красного кирпича, с выбитыми стёклами на первом этаже (хулиганы постарались) и с портретом Ленина на фасаде. Ленин был старый, выцветший, но его не меняли.

У крыльца толпились выпускники. Девчонки в фартуках и бантах — белые банты, огромные, как бабочки. Пацаны в пиджаках, но под пиджаками — кто в чём. Славка заметил, что некоторые тоже надели джинсы. Молодцы.

— Славка! — Вовка хлопнул его по плечу. Крепкий, широкоплечий, стриженый «под ноль». Спортивная куртка с эмблемой «Труда», кеды.

— Здорово.

— Форму надел? Ай-яй-яй.

— Сам в кедах, — огрызнулся Славка.

— Так спортсменам можно.

Они засмеялись. Вовка был другом с первого класса. Вместе в футбол гоняли, вместе рыбу ловили на Чусовой, вместе влипали в истории. Вовка был надёжный, как бетонная плита. Не болтливый, но если скажет — сделает.

— В армию через месяц, — сказал Вовка. — Погранвойска. Мечта!

— Мечта, — согласился Славка.

Они оба мечтали о погранвойсках. О зелёных фуражках, о службе на границе, о настоящем мужском деле. Не как эти, которые косят, придумывают справки о плоскостопии.

— Сарыч идёт, — тихо сказал Вовка.

Славка обернулся.

Анатолий Соколов, по кличке Сарыч, шёл по школьному двору неторопливо, вразвалочку. Высокий, сутулый, тёмные волосы до плеч — отросшие, немытые. На нём была чёрная кожаная куртка, подпольно сшитая, с чужого плеча. На пальце — кольцо с черепом, самодельное, из ложки выпиленное.

Курил «Беломор» демонстративно, на глазах у всех. Директор уже трижды его ловил, писал замечания в дневник, вызывал родителей. Бесполезно. Сарыч был из тех, кого не прошибить.

Он посмотрел на Славку. Усмехнулся.

— Праведник идёт, — сказал громко. — В джинсах. Фраер.

— Иди ты, — ответил Славка спокойно.

— Обижаешься? — Сарыч выпустил дым. — А я к тебе по-хорошему. После армии заходи, если живой будешь. Нас тут без вас разберут.

Славка не ответил. Он знал: с Сарычом лучше не связываться. Тот мстительный, как гадюка. И дружки у него — местные хулиганы, которым лишь бы подраться.

Но внутри всё равно кольнуло.

---

Линейка началась ровно в десять.

Директор школы — маленький, лысый, с портфелем — говорил долго и скучно. Про «достойное продолжение трудовых традиций», про «светлый путь», про «честь школы». Славка слушал вполуха. Он смотрел на Алку, которая стояла в первом ряду, и думал о том, как бы пригласить её на танцы.

Потом выступила Тамара Павловна, классный руководитель. Строгая, в очках, в тёмном платье, пахло от неё нафталином и дешёвыми духами.

— Вячеслав Морозов! — позвала она.

Славка вышел.

Тамара Павловна протянула ему характеристику — свёрнутый в трубочку лист бумаги, перевязанный ленточкой.

— Хороший ученик, — сказала она громко, чтобы все слышали. — Средние оценки. Но в поведении... склонен к неформальным суждениям.

Класс зашумел. Кто-то засмеялся.

Славка взял характеристику. Сказал тихо, но так, чтобы Тамара Павловна услышала:

— Спасибо. Я запомню.

Она не поняла — обиделся он или пошутил. А он не стал объяснять.

После линейки — толкотня, смех, кто-то плакал, кто-то обнимался. Девчонки дарили цветы, пацаны хлопали друг друга по спинам.

Алка подошла к Славке. Робко. Протянула маленький кулёк.

— Это тебе.

Славка развернул. Браслет. Самодельный, из ниток — синих и белых, переплетённых. Застёжка из скрепки.

— Спасибо, — сказал он. И почувствовал, что краснеет. — Я... я тоже хотел...

Он не договорил. Достал из кармана тетрадку. Обычную, в клетку, с вырванными листами. На первой странице было написано: «Алле. Стихи».

— Ты пишешь? — Алка удивилась.

— Так... балуюсь.

Она взяла тетрадку. Открыла. Прочитала первую строчку: «Твои глаза как Чусовая в половодье...» И снова покраснела.

— Спасибо, — сказала тихо. — Я прочитаю. Вечером.

Они стояли и молчали. Хорошее молчание.

---

Вечером Славка был в сарае.

Сарай стоял в глубине двора, за старыми тополями. Деревянный, покосившийся, крытый шифером. Внутри пахло маслом, железом и старым деревом.

Славка включил переноску — лампочка без абажура, на длинном проводе. Свет тусклый, жёлтый. В углу — верстак с тисками, на стене — инструменты: ключи, молотки, отвертки, всё разложено по своим местам.

Велосипед стоял посередине. «Урал», довоенный, тяжёлый, с широкими шинами и большой седло. Славка его чинил уже вторую неделю: менял цепь, регулировал тормоза, подтягивал спицы.

— Завтра прокачу Алку, — сказал он сам себе.

Улыбнулся.

Достал тетрадку с новыми стихами. Начал писать при свете лампочки. Слова ложились на бумагу тяжёло, как галька.

«Когда уйдёшь в туманные дали,
Когда растаешь в утреннем дыму...»

Не понравилось. Вырвал лист. Начал заново.

За стеной сарая кто-то прошёл. Славка насторожился. Выглянул в щель — никого. Только тополь шумит и где-то далеко лает собака.

Он вернулся к стихам.

Не знал Славка, что это последняя спокойная ночь.

Не знал, что завтра перевернёт всё.

Не знал, что правда — она не в стихах. Правда — в грязи, в кабинете участкового, в страхе и в руках, которые не трясутся, даже когда очень страшно.

За окном играло радио. Кто-то включил на полную мощность. Передавали «Последние известия». Диктор говорил про планы пятилетки, про ударный труд, про светлое будущее.

Славка выключил переноску.

Лёг на старый матрас, который стелил в сарае, когда хотел побыть один.

Уснул.

 На стене сарая, над верстаком, Славка повесил фотографию Аллы. Она не знала. Он вырезал её из группового снимка класса — маленькую, нерезкую, с веснушками. Смотрел на неё перед сном.

 Из открытого окна соседнего барака — «Песняры», «Касiў Ясь канюшыну». Медленно, тягуче, по-летнему. Славка засыпал под эту песню.

ГЛАВА 2. ПЕДАЛЬ

28 мая 1974. Посёлок Литейный. Раннее утро. Двор на Угольной и сарай Славки.

В то утро Заводск проснулся позже обычного.

Солнце ещё не поднялось над трубой котельной, но небо на востоке уже посерело, потом порозовело — робко, неуверенно, будто боялось, что дым съест этот розовый свет, не даст ему разгореться. Туман стоял над рекой Чусовой, тяжёлый, молочный, с запахом сырой глины и прошлогодней листвы. В таком тумане голоса звучат глухо, шаги — мягко, и кажется, что мир стал ватным, ненастоящим.

Петухи уже откричали своё — второй раз, настойчиво, требуя, чтобы люди вставали. Где-то за огородами залаяла собака, ей ответила другая, потом третья — и снова тишина, только котельная гудит, как живое существо, переваривающее уголь.

На улице Угольной было пусто. Только дворник дядя Вася, старый инвалид с деревянной ногой, шаркал метлой по деревянному настилу, сгребал в кучу окурки, прошлогодние листья и чёрную пыль, которая здесь была вместо земли. Метла шуршала, дядя Вася кряхтел, и это были единственные звуки, нарушавшие утреннюю тишину.

Славка проснулся без будильника — привык. Вскочил, потянулся, хрустнув позвоночником. Сегодня он решил: прокатит Алку на велосипеде. До реки. Там, на берегу, за старыми ивами, есть место, где никто не увидит. Где можно сидеть и молчать, глядя на воду.

Он быстро умылся, натянул джинсы (те самые, клёш, с бахромой), футболку (белую, но уже серую от стирки), кеды. Форму решил не надевать — каникулы всё-таки.

— Я в сарай! — крикнул матери.

— А завтрак?

— Потом!

Мать не успела возразить — Славка уже выскочил во двор.

Утро было прохладным, градусов двенадцать, но Славка чувствовал — день будет тёплым. Воздух пах свежестью, смешанной с угольной гарью, но сегодня этот запах не раздражал. Сегодня всё казалось хорошим.

Он шёл к сараю, насвистывая «Песняров». Тополя стояли в зелёной дымке — листья только-только распустились, маленькие, липкие, с красноватым отливом. На одном из тополей сидела ворона и чистила клюв о ветку. Увидела Славку, каркнула — и улетела.

Сарай стоял в глубине двора, за теми самыми тополями, в тени. Деревянный, покосившийся, с дверью, которая всегда скрипела. Славка знал этот скрип с детства — как своё дыхание.

Он подошёл к двери, достал ключ на шнурке. Ключ был старый, амбарный, с длинной бородкой. Славка вставил его в замок, повернул. Замок щёлкнул — сухо, деловито.

Славка толкнул дверь.

Внутри было темно. Пахло маслом, железом, старым деревом и чем-то ещё — чужим. Славка нахмурился. Этого запаха раньше не было.

Он шагнул внутрь, нашарил выключатель переноски. Лампочка замигала, зашипела — и загорелась тусклым жёлтым светом.

И тогда он увидел.

На полу, у порога, лежала педаль.

Чужая.

Славка замер. Наклонился, поднял её. Педаль была старая, ржавая, с отломанным штырём — видно, оторвали с мясом. Не от его велосипеда. У «Урала» педали были массивные, резиновые, с железными зубцами. А эта — тонкая, велосипедная, с облезлой краской.

Чья?

Славка огляделся. Велосипед стоял на месте — посередине сарая, на подставке. Цепь, которую он вчера менял, висела на гвозде. Инструменты на верстаке — все на своих местах.

Ничего не пропало.

Только эта педаль. Чужая. Ржавая. Как будто кто-то принёс и бросил.

— Дурацкая шутка, — вслух сказал Славка.

Он вышел из сарая, размахнулся и швырнул педаль в кучу мусора за тополями. Туда же, куда дворник сгребал листву и окурки. Педаль глухо стукнулась о землю и затихла.

Славка вернулся в сарай, закрыл дверь. Замок снова щёлкнул.

Он не придал этому значения.

А зря.

---

Вечером того же дня двор гудел.

Славка сидел на лавочке у своего подъезда, листал тетрадку со стихами — правил строчку про Чусовую, которая никак не ложилась. Алка вышла из своего барака с коромыслом — снова за водой. Увидела Славку, улыбнулась. Он хотел встать, помочь — но не успел.

Потому что в этот момент во двор въехала машина.

«ГАЗ-69», зелёная, с милицейскими номерами. Из неё вышли двое: участковый Петров — молодой, подтянутый, в форме с иголочки, с блокнотом в руке — и сержант, толстый, с красным лицом и потёртой кобурой на поясе.

Петров оглядел двор. Увидел Славку. Направился прямо к нему.

— Вячеслав Морозов? — спросил официальным тоном.

— Я, — Славка встал. Сердце ёкнуло, но он не подал виду.

— Пройдём к твоему сараю.

— Зачем?

Петров посмотрел на него долгим взглядом. В этом взгляде не было злобы — только усталость и какая-то серая, будничная решимость.

— Разберёмся, — сказал участковый. — Показывай.

Двор уже собрался — мужики бросили курить, бабы высунулись из окон, пацаны сбежались со всей улицы. Вовка вышел из своего подъезда, нахмурился. Алка поставила вёдра на землю и замерла.

Славка молча пошёл к сараю. Петров и сержант — за ним.

— Открывай, — приказал Петров.

Славка достал ключ, открыл замок. Петров шагнул внутрь, включил фонарик (света переноски ему показалось мало). Посветил по углам.

Потом подошёл к велосипеду. Наклонился. Потрогал раму.

— Твой? — спросил Славку.

— Мой. Отцовский.

— А это? — Петров указал фонариком в угол.

Славка посмотрел. В углу, под старым брезентом, лежал велосипед. Не его. Не «Урал». Другой — спортивный, с узкими шинами, с блестящим рулём.

Славка похолодел.

— Это... не моё, — выдавил он. — Я его не видел никогда.

Петров молча откинул брезент. Велосипед был новым, почти новым — «Кама», синий, с белыми полосками на раме. Дефицит. Такой в магазине не купишь — только по блату или с рук.

На раме — царапины. Свежие. Будто кто-то пытался стереть номер.

— Велосипед угнан, — сказал Петров ровно. — Третьего дня у клуба «Металлург». Хозяин — начальник цеха Громов. Его сыну.

Славка знал этого Громова. Не того, который начальник милиции. Другого, заводского. Тоже Громов.

— Я не воровал, — сказал Славка. Голос не дрожал, хотя внутри всё тряслось. — Кто-то подкинул.

— Разберёмся, — повторил Петров. Обернулся к сержанту: — Опечатать.

Сержант достал моток бечёвки и сургуч. Славка смотрел, как его сарай — его крепость — превращается в место преступления.

— Завтра к десяти в отделение, — сказал Петров. — Без опозданий. И чтобы с родителями.

Он вышел из сарая. Славка — за ним.

Двор гудел, как растревоженный улей.

Сарыч стоял у своего подъезда, курил «Беломор» и ухмылялся.

— Вот и приехали, праведник, — сказал громко, чтобы все слышали. — А я говорил — святоши хуже воров.

— Заткнись, Сарыч, — сказал Вовка, выходя вперёд.

— А то что? Ты с ним заодно? Тоже велосипеды воруешь?

Вовка сжал кулаки. Славка положил руку ему на плечо.

— Не надо, — сказал тихо. — Он того не стоит.

Петров обернулся на ходу: — Не мешайте следствию, пацаны. Расходитесь.

Машина уехала. Двор остался.

Алка стояла с вёдрами у своего подъезда. Смотрела на Славку. В глазах — испуг и что-то ещё. Что-то, что Славка не мог прочитать.

— Алка, — сказал он, — я не...

Она отвернулась. Быстро пошла к двери, неся вёдра, не оглядываясь.

Славка остался стоять посреди двора. В руке — тетрадка со стихами. В душе — холодная, липкая пустота.

---

Ночь. Барак №7.

Славка не спал.

Лежал на своей кровати, смотрел в потолок с жёлтыми разводами. Крюк от люльки чернел на фоне побелки, как вопросительный знак.

По радио, которое сосед включил на всю, передавали сводку о раскрытии краж в городе. Диктор говорил бодрым голосом: «Милиция призывает граждан проявлять бдительность. Только общими усилиями мы сможем искоренить преступность и защитить социалистическую собственность».

Славка выключил радио.

В темноте было слышно, как дышит мать за стенкой. Как отец ворочается на скрипучей кровати. Как где-то на улице лает собака — та самая, утренняя.

Славка закрыл глаза.

Перед глазами — педаль. Ржавая, чужая, которую он выбросил утром.

«Дурацкая шутка», — подумал он тогда.

Сейчас он так не думал.

Сейчас он понимал: это не шутка.

Это ловушка.

У клуба «Металлург» висит объявление: «Товарищи! Усилим бдительность! Кражи велосипедов участились!»

Славка проходил мимо него за день до того, как нашли велосипед. И даже усмехнулся — кто в их посёлке велосипед украдёт? Наивный.

 Из открытого окна барака — «Ариэль», «Зима». Не по сезону, но Славка не обращает внимания. Он насвистывает своё.

 Тишина. Только котельная гудит. А потом из окна Аллы — она не выключила транзистор — тихо, едва слышно: Высоцкий. «Он не вернулся из боя». Слова тонут в шуме двора. Но Славка их слышит.


ГЛАВА 3. ДОПРОС

29 мая 1974. Посёлок Литейный. Раннее утро. Дорога в отделение милиции.

Тот день начался с дождя.

Не летнего, тёплого, каким бывает в конце мая, а холодного, мелкого, как сито. Он сеялся с низкого серого неба, сливался с дымом котельной, и казалось, что весь мир превратился в одну большую мокрую тряпку. Капли барабанили по жестяным крышам бараков, стекали по стёклам мутными дорожками, собирались в лужи, в которых отражалось небо — такое же серое, безнадёжное.

Славка не спал почти всю ночь.

Он лежал на кровати, смотрел в потолок и прокручивал в голове вчерашний день. Педаль. Велосипед. Петров. Сарыч с его ухмылкой. Алка, которая отвернулась и ушла, даже не спросив, правда это или нет.

Он не злился на неё. Понимал: страшно. В их посёлке, если на тебя падает тень, отмыться почти невозможно. Сплетни текут быстрее, чем вода в Чусовой весной. И каждая сплетня — как клеймо.

Мать не спала тоже. Славка слышал, как она ворочалась за перегородкой, как тихонько вздыхала, как отец глухо сказал: «Верю сыну. А ты?» Мать не ответила. Только всхлипнула.

В шесть утра Славка встал. Не хотелось есть, но он заставил себя проглотить кусок хлеба с постным маслом и запил горячим чаем — мать заварила покрепче, с мятой, чтобы успокоить нервы. Не помогло.

Он надел джинсы, футболку, сверху — старую куртку, чтобы не замёрзнуть по дороге. Ключ от сарая всё ещё висел на шее. Славка сунул его под футболку — не хотелось, чтобы его видели.

Отец молча надел свою рабочую куртку.

— Ты идёшь? — спросил Славка.

— Иду, — сказал отец.

И они вышли.

Дорога до отделения милиции занимала пятнадцать минут пешком — через весь посёлок, мимо клуба «Металлург», мимо школы, мимо доски объявлений, где висело то самое предупреждение о кражах. Сейчас Славка смотрел на это объявление и чувствовал, как внутри поднимается тошнота.

«Усилим бдительность», — было написано крупными красными буквами.

Он не усилия.

Его подставили.

Отделение милиции стояло на улице Ленина — единственной улице в посёлке, покрытой асфальтом. Здание было типовым, двухэтажным, с колоннами и большим гербом на фасаде. Герб уже облупился, но это никого не волновало. Главное, чтобы был.

У входа стоял милиционер — молодой, с автоматом. Посмотрел на Славку и отца, кивнул, пропустил.

Внутри пахло казёнщиной: мастикой для пола, дешёвым табаком, потом — от сотрудников, которые курили прямо в кабинетах, несмотря на запреты. Лампы дневного света гудели противно, выхолащивая из воздуха последнее тепло.

— Морозов? — спросил сержант за стойкой — тот самый, толстый, с красным лицом. — Второй этаж, кабинет 204. Петров ждёт.

Славка и отец поднялись по лестнице. Ступеньки были казёнными, с металлическими уголками — каждый шаг звенел, как удар по пустой бочке.

Кабинет 204 оказался маленькой комнатушкой, заставленной шкафами с папками. На стене — портрет Брежнева (густые брови, тяжёлый взгляд) и лозунг: «Законность и порядок — основа социалистического общежития». На столе — чернильный прибор, папка с бумагами, кружка с остатками чая и пепельница, полная окурков.

Петров сидел за столом, что-то писал. Увидел вошедших, кивнул на стулья.

— Садитесь.

Славка сел. Отец сел рядом. Молча. Сжал свои чёрные, обожжённые руки в замок.

Петров отложил ручку, посмотрел на Славку. Взгляд у него был усталый, но цепкий — как у человека, который привык не верить никому, но вынужден делать вид, что верит.

— Вячеслав Морозов, — начал он официально. — Вы обвиняетесь в краже велосипеда марки «Кама», принадлежащего несовершеннолетнему Громову Дмитрию Ивановичу, 1960 года рождения. Кража совершена 27 мая около двадцати двух часов у здания клуба «Металлург». Вещественное доказательство — велосипед — обнаружено в вашем сарае 28 мая. Что вы можете сказать в своё оправдание?

Славка сглотнул. Горло пересохло.

— Я не крал, — сказал он. Голос прозвучал хрипло, и он откашлялся. — Велосипед мне подкинули. Я его никогда не видел.

— Где вы были вечером 27 мая?

— Дома. Чинил велосипед. Потом лёг спать.

— Кто может это подтвердить?

— Мать. Отец. — Славка посмотрел на отца. Тот кивнул.

— Близкие родственники не считаются свидетелями, — сухо сказал Петров. — Ещё кто?

— Никого. Спал я.

— Утром 28 мая вы нашли в сарае педаль от украденного велосипеда. Почему не сообщили в милицию?

Славка опешил. Откуда Петров знает про педаль?

— Я... я выбросил её. Думал, кто-то пошутил.

— Выбросили, — повторил Петров. — Уничтожили улику. Это, знаете ли, не в вашу пользу.

— Я не уничтожал! Я просто...

— Что «просто»? — Петров наклонился вперёд. Голос стал тише, но жёстче. — Ты понимаешь, Морозов, какая на тебе статья? 144-я УК РСФСР. Кража государственного или личного имущества. Срок — до трёх лет. А ты перед армией.

Славка побледнел. Три года. Зона.

— Я не воровал, — повторил он, но голос уже дрожал.

Отец положил руку ему на плечо. Тяжёлую, чёрную, с обожжёнными пальцами.

— Мой сын не вор, — сказал отец глухо. — Я за него ручаюсь.

Петров посмотрел на отца, и в его глазах мелькнуло что-то — то ли уважение, то ли усталость. Он открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент дверь распахнулась.

В кабинет вошёл Громов.

Начальник милиции городка.

Славка видел его раньше — на праздниках, на демонстрациях. Всегда важный, всегда с портфелем. Но вблизи Громов оказался страшнее. Полный, лысеющий, с красным лицом и маленькими колючими глазами. Он пах потом и дешёвым одеколоном «Шипр».

— Петров, — сказал Громов, не глядя на Славку. — Сколько можно возиться с этим сопляком?

— Иван Семёнович, — начал Петров, — я...

— Выбивай признание, — перебил Громов. — Мне нужно дело к вечеру. Начальство из района требует раскрываемость. У нас уже третья кража за месяц, а ты с этим мальчишкой нянчишься.

— Но свидетельских показаний нет, — тихо сказал Петров. — Отпечатков мы не снимали — у нас дактилоскопического порошка нет уже полгода. Мотив не установлен.

— А велосипед в его сарае? — Громов повысил голос. — Это что, не доказательство?

— Это косвенное доказательство, — Петров говорил всё тише. Славка видел, как он сжимает ручку, как побелели костяшки.

Громов шагнул к столу, навис над Петровым.

— Слушай сюда, участковый. Либо ты закрываешь это дело сегодня, либо я звоню в район и пишу рапорт о твоей профнепригодности. Понял?

Петров молчал. Славка видел его лицо — серое, усталое, с мелкими капельками пота на висках.

— Понял, — сказал Петров.

Громов вышел, хлопнув дверью так, что портрет Брежнева покачнулся.

Повисла тишина.

Петров долго сидел, глядя в стол. Потом поднял глаза на Славку.

— Ты слышал, — сказал он. Не спросил, утвердил. — Мне нужны показания. Сознайся — я закрою дело по малолетству, выпишем штраф. Пойдёшь в армию. Не сознаешься — Громов передаст дело в суд. Тебе это надо?

— Я не вор, — сказал Славка. Упрямо. Стукнуло что-то внутри — то ли отчаяние, то ли злость. — Не буду признаваться в том, чего не делал.

Петров вздохнул. Глубоко, тяжело.

— Тогда я тебя закрою в камеру, — сказал он. — Пусть подумаешь до вечера. А вечером поговорим.

— Вы не имеете права! — крикнул Славка. — Меня не задерживали!

— Имею, — сказал Петров и отвернулся. — Как подозреваемого в совершении преступления. Сержант!

Дверь открылась, вошёл тот самый краснолицый сержант.

— В камеру временного задержания, — приказал Петров. — Морозова. До восемнадцати ноль-ноль.

Отец встал.

— Вы что, всерьёз? — спросил он. Голос дрожал — Славка впервые слышал дрожь в отцовском голосе.

— Всерьёз, гражданин Морозов, — сказал Петров. — Не мешайте.

Сержант взял Славку за плечо. Рука была тяжёлой, мокрой.

— Идём, пацан.

Славка посмотрел на отца. Тот стоял, сжимая кулаки. Чёрные, обожжённые, бессильные.

— Не бойся, — сказал Славка. Сам не знал, зачем это говорит.

Отец кивнул.

Сержант вывел Славку в коридор. Они прошли мимо других кабинетов, мимо лестницы, спустились в полуподвал.

Здесь пахло сыростью, мочой и ещё чем-то — сладковато-гнилостным, от чего к горлу подкатывала тошнота. Лампочки на потолке горели через одну, и коридор был похож на пещеру.

— Сюда, — сержант открыл тяжёлую железную дверь. — Заходи.

Камера была маленькая — три шага в длину, два в ширину. Голые стены, выкрашенные грязно-зелёной краской. Нары — деревянные, без матраса. В углу — параша, ржавое ведро. Маленькое окно под потолком — зарешеченное, с мутным стеклом, сквозь которое почти не проходил свет.

— Сиди, — сказал сержант. — Вечером придут.

Дверь захлопнулась. Замок лязгнул.

Славка остался один.

---

Камера временного задержания. День.

Славка сидел на нарах, обхватив колени руками.

Он впервые в жизни был за решёткой.

Странное чувство — стены давят, воздух спёртый, и кажется, что время остановилось. Не было ни утра, ни дня, ни вечера — только серый свет из зарешеченного окна, который медленно полз по стене, меняя угол, и это было единственным доказательством того, что часы идут.

Где-то за стеной, в другой камере, кто-то плакал — глухо, по-мужски, взахлёб. Славка прислушался. Плач то стихал, то начинался снова, и в этом звуке было что-то животное, беспомощное.

Потом заговорили другие голоса. Пьяные, злые.

— Мусора, — сказал кто-то хрипло. — Они все одним миром мазаны. Посадят ни за что.

— А ты не воруй, — ответил другой.

— Я не воровал. Меня подставили.

Славка вздрогнул. Его слова. Чужие, но такие знакомые.

Он поднял голову и увидел на стене надписи. Кто-то выцарапывал их гвоздём, вилкой, может быть, просто ногтем — глубоко, навсегда.

«Сидоров — козёл».

«Свободу политзаключённым».

«Верь себе, брат».

«Не вешайся, брат. Правда выйдет».

Славка уставился на последнюю надпись. Буквы были кривые, некоторые стёрлись, но смысл оставался. Кто-то, кто сидел здесь до него, кто-то такой же испуганный и злой, написал это.

«Правда выйдет».

Славка закрыл глаза.

В голове крутились обрывки мыслей: Сарыч, педаль, велосипед, Петров, Громов, отец, мать, Алка. Алка, которая отвернулась.

Что она сейчас думает? Что он вор?

Сердце сжалось.

Из коридора донеслись шаги. Лязгнул замок. Дверь открылась, и в проёме показался сержант.

— Выходи, — сказал он. — Время вышло.

Славка встал. Ноги затекли, голова кружилась. Он вышел в коридор, щурясь от тусклого света.

— Петров ждёт, — сказал сержант.

Они поднялись на второй этаж. Петров сидел в своём кабинете, перед ним лежала папка с бумагами.

— Садись, — сказал он.

Славка сел. Молча.

Петров посмотрел на него долгим взглядом. Усталым.

— Я тебя отпускаю, — сказал он. — Дело передаю на административную комиссию. Завтра в десять в поселковом совете. Придёшь.

— А велосипед?

— Велосипед — вещественное доказательство. Пока он у нас.

Петров помолчал. Потом добавил тихо:

— Ты мне нравишься, Морозов. Не будь дураком. Завтра на комиссии — не дерзи. Скажешь, что раскаиваешься, что осознал, — и, может быть, отделаешься выговором.

— А если я не раскаиваюсь? — спросил Славка. — Потому что не виноват?

Петров вздохнул.

— Тогда тебе же хуже будет, — сказал он. — Иди.

Славка встал, пошёл к двери. У порога остановился.

— Товарищ участковый, — сказал он. — А вы верите, что я не вор?

Петров не ответил. Только взял ручку и начал что-то писать в папке.

Славка вышел.

---

Вечер. Улица Ленина.

На улице было свежо. Дождь кончился, но воздух оставался влажным, тяжёлым. Небо очистилось, и в просветах между тучами виднелись первые звёзды.

Славка стоял у крыльца отделения, смотрел на асфальт, на лужи, в которых отражался свет из окон.

Изнутри, из кабинета Петрова, донёсся приглушённый голос:

— ...и чтоб завтра всё было готово! Дело закрыть — любой ценой!

Громов.

Славка пошёл домой. Быстро, не оглядываясь.

Он не знал, что его ждёт завтра. Не знал, что комиссия станет лишь началом.

Знал только одно: правда не выйдет сама. Её надо вытаскивать. Силой. Кровью.

И он это сделает.

 В кабинете Петрова на стене, рядом с портретом Брежнева, висит плакат: «Наша цель — мир и безопасность труда».

Славка смотрит на него и думает: чья безопасность? Моя? Или тех, кто ворует велосипеды и подкидывает их другим?

В камере, сквозь толстые стены, Славка слышит радио из дежурной части. Передают «С чего начинается Родина?» Марка Бернеса. Голос звучит приглушённо, но слова различимы. «С чего начинается Родина?.. С заветной скамьи у ворот...» Славка закрывает глаза и видит свою скамью у сарая. И плачет. Впервые за много лет.


ГЛАВА 4 НАСТАВНИКИ

29 мая 1974. Поздний вечер. Посёлок Литейный. Барак №7. Улица Угольная.

Вечер опустился на Заводск как чёрная простыня — тяжёлая, влажная, пахнущая гарью и сырой землёй.

Дождь перестал ещё днём, но воздух остался плотным, как кисель. Туман поднялся от реки, заполнил улицы, облепил стены бараков, превратил фонарные столбы в призрачные силуэты. Свет от редких лампочек пробивался сквозь эту белёсую пелену тускло, неохотно, будто сами лампочки стеснялись гореть.

На улице Угольной было тихо. Даже собаки не лаяли. Даже котельная гудела приглушённо, словно боялась разбудить кого-то, кто спит последним сном.

Славка шёл домой медленно. Ноги не слушались, голова гудела, в висках стучало. Он не чувствовал холода — куртка промокла ещё утром, и теперь влага пробралась под футболку, липла к спине, но ему было всё равно.

Он прошёл мимо сарая. Остановился.

Дверь была опечатана. Бечёвка крест-накрест, на узлах — сургучные печати с оттиском герба. На одной печати — буква «М», на другой — цифра «3». Славка смотрел на эти печати и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное, вязкое. Не злость. Нет. Обида? Тоже нет.

Пустота.

Просто пустота.

Он пошёл дальше, к бараку.

У крыльца курил дядя Коля, сосед. Тот самый, что долбил стенку утром. Увидел Славку, выпустил дым и отвернулся. Не поздоровался. Славка хотел сказать «добрый вечер», но язык не повернулся.

Он вошёл в сени. Пахло картошкой, мокрыми валенками, кошкой — Мурка, старая, ленивая, дремала на печи. Славка снял куртку, повесил на гвоздь. Снял кеды, поставил рядом с отцовскими ботинками.

Из комнаты доносились голоса. Мать плакала — тихо, надрывно, как плачут женщины в этом посёлке, когда случается беда: без слёз почти, одними всхлипами. Отец что-то говорил — глухо, неразборчиво.

Славка толкнул дверь.

Комната встретила его запахом керосина и капусты — тем самым, привычным, домашним. На столе горела керосиновая лампа — свет берегли, электричество в бараке было, но мать считала, что лампой дешевле.

Мать сидела на табуретке, закрыв лицо руками. Плечи тряслись. Отец стоял у окна, курил — дым тянулся к форточке, но большая часть оставалась в комнате, смешиваясь с запахом капусты.

Увидев Славку, мать вскинула голову. Глаза красные, опухшие.

— Славушка, — сказала она. — Как же так?

Славка молчал. Он не знал, что ответить.

— Садись, — сказал отец. Не оборачиваясь.

Славка сел на свою кровать — ту самую, с никелированными шишечками, с пятном в виде Африки. Пружины жалобно скрипнули.

Повисла тишина. Тяжёлая, как та простыня, которой накрыли посёлок.

Мать заплакала громче.

— В милицию забрали, — причитала она. — Как бандита какого. Моего сына, который... который...

— Перестань, — сказал отец. Голос жёсткий, но не злой.

— Не могу я перестать! Его же посадят! А он в армию хотел!

— Не посадят, — сказал Славка. Сам не знал, почему это говорит. — Я не виноват.

— А кто виноват?

Славка промолчал. Он думал о Сарыче. О педали. О Димоне, который крутился вчера возле сараев. О чёрной куртке, которую видела Марфа.

— Я найду, — сказал он.

Отец повернулся. Посмотрел на сына долгим взглядом. Глаза у отца были усталые, красные — смена, бессонница, переживания. Но в них была ещё и вера. Та самая, которая держала Славку на плаву.

— Выйдем, — сказал отец. — Поговорим.

Он надел куртку, вышел в сени. Славка — за ним.

---

Двор. Ночь.

Они стояли у крыльца, под козырьком. Туман сгустился так, что не видно было сарая. Только жёлтый кружок от лампочки над дверью и капли, которые стекали по жести козырька — кап-кап-кап, как метроном.

Отец закурил новую папиросу. «Беломор», крепкие, вонючие. Славка не курил — не нравилось.

— Ты что думаешь? — спросил отец.

— Сарыч подкинул, — сказал Славка. — Я почти уверен. И Димон ему помогал.

— Почему?

— Завидует. И Алку... хочет.

Отец кивнул. Медленно, будто что-то обдумывая.

— Доказательства есть?

— Димон боится. Но если нажать...

— Не нажимай, — сказал отец. — Он от страха ещё больше в панику ударит. Его надо по-другому.

— Как?

Отец докурил, притушил папиросу о перила. Окурок бросил в лужу — тот зашипел и погас.

— Правда всегда всплывает, — сказал отец. — Но за неё надо драться. Самому. Никто за тебя не будет.

— Я знаю.

— Ты не знаешь. — Отец повернулся к нему, и Славка увидел его лицо — изрезанное морщинами, обветренное, с чёрными кругами под глазами. — Я тебе сейчас скажу то, что мужики редко говорят своим сыновьям. Потому что боятся, что сын вырастет слабым.

Отец помолчал.

— Милиция — это не правда, — сказал он. — Милиция — это работа. У них свои задачи, свои планы. Им всё равно, кто на самом деле украл. Им нужно дело. А ты — подходящий.

— Я не вор, — снова сказал Славка.

— Я знаю. Но им — всё равно.

Славка сглотнул. Горло пересохло.

— Что мне делать?

— Искать, — сказал отец. — Искать того, кто это сделал. Найти свидетелей. Доказательства. И когда соберёшь — иди к Петрову. Не с пустыми руками, а с фактами.

— А если Петров не захочет?

— Тогда выше. В район. В прокуратуру. В газету. — Отец усмехнулся горько. — У нас страна большая, начальников много. Кто-нибудь да захочет отличиться.

Славка смотрел на отца и понимал: этот человек, который всю жизнь проработал на заводе, который никогда не жаловался, не просил, не лез в начальники — он сейчас учит его самому главному.

Не сдаваться.

— Понял, — сказал Славка.

— Иди спать. Завтра комиссия. Держись там, как можешь. Не дерзи, но и не кланяйся.

Отец похлопал его по плечу. Тяжёлой, чёрной, обожжённой рукой.

И ушёл в дом.

Славка остался один в тумане.

---

Барак №7. Ночь. Комната Славки.

Он лежал на кровати, не раздеваясь. Смотрел в потолок. Крюк от люльки чернел на фоне побелки, как тот самый вопросительный знак.

В голове крутились слова отца. «Правда всегда всплывает. Но за неё надо драться».

Славка закрыл глаза.

И тут дверь скрипнула.

Он открыл глаза — в комнату зашла мать. С кружкой горячего чая.

— На, выпей, — сказала тихо. — С мятой. Успокоишься.

Славка сел, взял кружку. Чай был сладкий, тёплый, с запахом сушёной мяты — мать собирала её в августе на огороде, сушила в тени, чтобы не выцвела.

— Славушка, — мать села рядом на край кровати. — Ты... ты правда не воровал?

— Правда, мам.

— Я верю, — сказала она. И заплакала снова. — Я всегда верила. Но мне страшно. Очень страшно.

Славка обнял её. Худенькую, пахнущую керосином и пирогами. Такую родную, такую уставшую.

— Всё будет хорошо, мам, — сказал он. — Обещаю.

Она не ответила. Только плакала тихо в его плечо.

---

Часом позже.

Славка не спал.

За стенкой мать успокоилась, отец захрапел — вымотался за день. В бараке было тихо, только сверчок за печью стрекотал, напоминая о том, что лето всё-таки близко.

И вдруг — стук в дверь.

Тихий, осторожный. Тук-тук-тук.

Славка встал, подошёл к двери. Спросил шёпотом:

— Кто там?

— Я. Вовка.

Славка открыл. Вовка стоял в куртке нараспашку, без шапки — волосы мокрые от тумана.

— Можно?

— Заходи.

Вовка вошёл. Сел на табуретку, положил руки на колени.

— Слышал, — сказал он. — Двор гудит. Сарыч радуется.

— Знаю.

— Ты что думаешь делать?

— Искать, — сказал Славка. — Кто подкинул. И зачем.

Вовка кивнул.

— Я с тобой, — сказал он. — Разберёмся.

— Тебе не боязно?

— А чего бояться? — Вовка усмехнулся. — Сарыча? Плевал я на него. У меня кулаки больше.

Они помолчали.

— Димон, — сказал Вовка. — Он крутился вчера возле сараев. Я видел.

— Я тоже слышал.

— Может, его тряхануть?

— Не надо, — сказал Славка. — Он сам боится. Если мы начнём его давить, он вообще уйдёт в глухую оборону. А так — может, совесть заговорит.

— Совесть? — Вовка фыркнул. — У него её нет.

— Есть, — сказал Славка. — Я знаю Димона с первого класса. Он слабый, но не злой. Сарыч его прижал. Надо, чтобы он сам пришёл.

Вовка вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — По-твоему. Но если что — я рядом.

Он встал, хлопнул Славку по плечу.

— Держись, друг.

— Держусь.

Вовка ушёл. Славка остался один.

Он снова лёг, укрылся одеялом. В окно светил месяц — бледный, сквозь туман почти невидимый, но живой.

Славка вспомнил Алку. Её глаза. Веснушки. Косу до пояса. Браслет из ниток, который она подарила.

«Я верю», — сказала она тогда. Но сегодня отвернулась.

Сердце кольнуло.

«Она боится, — подумал Славка. — Не меня. Сплетен. Матери. Посёлка. Но она боится».

Он понимал это. Но всё равно было больно.

---

Поздняя ночь. Неожиданный гость.

Славка уже почти заснул, когда раздался новый стук.

Тихий, но настойчивый.

Он поднялся, подошёл к двери. Открыл.

На пороге стояла Тамара Павловна.

В тёмном пальто, в очках, с портфелем. Пахло от неё нафталином и дождём.

— Вячеслав, — сказала она официально. — Можно войти?

— Заходите, — удивился Славка.

Она вошла. Осмотрелась — строго, как в классе на проверке тетрадей. Сев на табуретку, положила портфель на колени.

— Я знаю, что случилось, — сказала она. — Двор гудит. Милиция была. Велосипед нашли.

— Так точно, — сказал Славка. Слова выскочили сами собой — школьная привычка.

— Не дерзите, — сказала Тамара Павловна. — Я пришла не ругаться.

Она помолчала. Поправила очки.

— Я знаю вас шесть лет, Вячеслав. Вы дерзкий, упрямый, иногда невыносимый. Но вы не вор.

Славка молчал.

— Школа не может вас покрывать, — продолжала она. — Если комиссия признает вас виновным — характеристика будет испорчена. О техникуме можете забыть. О комсомоле — тоже.

— Я не виноват.

— Я знаю. Но это ничего не значит. Система, — она усмехнулась горько, — система любит формальные доказательства. А у вас их нет.

— Будут.

Тамара Павловна посмотрела на него с удивлением.

— Вы так уверены?

— Я найду, — сказал Славка. — Кто это сделал.

Она долго смотрела на него. Потом вздохнула.

— Я не могу вам помочь официально, — сказала она. — Но если вам нужен совет... я в школе каждый день.

— Спасибо, Тамара Павловна.

Она встала, поправила пальто.

— Завтра комиссия, — сказала она. — Не дерзите. Даже если будет несправедливо. Держите себя в руках. Вам нужен шанс. А шанс дают только тем, кто умеет молчать.

С этими словами она ушла.

Славка закрыл дверь.

Прислонился к косяку лбом.

«Даже те, кто верит, не готовы за меня бороться», — подумал он.

И понял: никто не поможет.

Только он сам.

---

Утро уже близко.

Славка сидел на кровати, смотрел в окно. Туман редел, на востоке проступала бледная полоса — первый свет.

Он взял тетрадку со стихами, которую хотел подарить Алке. Перечитал первую строчку: «Твои глаза как Чусовая в половодье...»

Вздохнул.

Отложил тетрадку.

— Завтра будет новый день, — сказал он сам себе. — И я не сдамся.

Он лёг, закрыл глаза.

Спал до утра без снов.

На стене в комнате Славки висит вырезка из газеты «Правда» с портретом космонавта — Юрия Гагарина. Вырезка старая, пожелтевшая. Славка смотрит на улыбку Гагарина и думает: «Он тоже боялся. Но полетел».

 Из окна соседнего барака доносится тихое — «Ариэль», «Ты, да я, да мы с тобой». Слова тонут в тумане, но мелодия остаётся. Славка слушает и почему-то улыбается. Первый раз за день.


ГЛАВА 5. КОМИССИЯ

30 мая 1974. Посёлок Литейный. Утро. Поселковый совет.

Тот день родился серым, как старая тряпка.

Солнце пыталось пробиться сквозь пелену, но не могло — небо было затянуто плотными, свинцовыми облаками, которые обещали либо дождь, либо снег. В мае. Здесь всё было возможно.

Ветер дул с Чусовой, холодный, пронизывающий. Он нёс запахи сырой глины, прошлогодней листвы и чего-то металлического — то ли с завода, то ли с котельной. На улицах было пусто. Только дворники шаркали метлами, да редкие прохожие кутались в воротники и спешили по своим делам.

Славка не спал с четырёх утра.

Он лежал на кровати, смотрел на крюк от люльки и думал. Думал о том, что скажет на комиссии. О том, как будет смотреть в глаза людям, которые решат его судьбу. О том, что отец будет рядом — и это единственное, что придавало сил.

В шесть утра мать зажгла керосинку. Пахло керосином и гречкой — она варила кашу, хотя Славка сказал, что не хочет есть.

— Поешь, — сказала мать твёрдо. — Силы нужны.

Он поел. Без вкуса. Каша была пресной, масла не положили — экономили.

Отец молча надел свой единственный костюм — серый, с блестящими локтями, который доставал из шкафа только на похороны и на важные собрания. Пригладил волосы мокрой расчёской. Посмотрел на себя в маленькое зеркальце — и отвернулся.

— Идём, — сказал он.

Славка надел джинсы, футболку, сверху — ту же старую куртку. Ключ от сарая всё ещё висел на шее. Он сунул его под футболку, ближе к сердцу.

Мать перекрестила их обоих — широким крестом, как в церкви, хотя в церковь не ходила, боялась.

— С богом, — сказала она.

Они вышли.

---

Дорога к поселковому совету.

Поселковый совет стоял в центре Заводска, на той же улице Ленина, что и отделение милиции. Двухэтажное здание из красного кирпича, с колоннами и высокими окнами. Когда-то здесь был купеческий особняк — ещё до революции. Потом приспособили под контору. Теперь здесь заседали, решали судьбы.

У крыльца уже толпились люди. Славка узнал некоторых: дядя Витя, бухгалтер; тётя Нюра, соседка; мужики с завода, в промасленных куртках. Все смотрели на него. Кто-то — с жалостью, кто-то — с любопытством, кто-то — с презрением.

— Ворюга, — прошептал кто-то из толпы.

Славка сделал вид, что не слышит. Отец положил руку ему на плечо — тяжело, ободряюще.

— Не обращай внимания, — сказал он. — Они всегда так. Пока беда не придёт в их дом.

Они вошли внутрь.

---

Зал заседаний.

Зал был большим, с высокими потолками и лепниной на стенах — напоминание о былом величии. Посередине — длинный стол, покрытый красным сукном. На стене — портрет Ленина (молодой, с кепкой) и лозунг: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

За столом сидели члены комиссии.

Славка насчитал пятерых.

В центре — Громов. Тот самый, начальник милиции. Красное лицо, маленькие колючие глаза, портфель на столе — кожаный, с блестящим замком. Рядом — Петров. Участковый выглядел уставшим, форма мятая, под глазами синяки. Напротив — представитель поселкового совета, старичок с жидкой бородкой и мутными глазами, похоже, пьяненький с утра. Рядом с ним — Тамара Павловна. Строгая, в очках, с портфелем на коленях. И ещё одна женщина, незнакомая — в сером платке, с блокнотом, секретарь.

Славка и отец сели на стулья, поставленные отдельно — как на скамье подсудимых.

— Начинаем, — сказал Громов. Голос громкий, начальственный. — Гражданин Морозов Вячеслав Викторович, 1957 года рождения, обвиняется в краже велосипеда марки «Кама», принадлежащего Громову Дмитрию Ивановичу. Велосипед найден в его сарае 28 мая. Есть вопросы?

Славка встал.

— Я не крал, — сказал он. Голос был твёрдым, хотя внутри всё тряслось. — Велосипед мне подкинули.

Громов усмехнулся.

— Кто подкинул? Почему подкинул? Зачем?

— Не знаю. Но я найду.

— Найдёшь? — Громов повысил голос. — Ты сначала за себя ответь, а потом других ищи.

Он кивнул Петрову. Петров взял папку, открыл.

— Свидетелей кражи нет, — сказал он ровным, казённым голосом. — Отпечатков на велосипеде не снимали — технической возможности нет. Мотив не установлен. Однако факт нахождения краденого имущества в сарае подозреваемого налицо.

— Что скажете, товарищи? — Громов обвёл взглядом комиссию.

Представитель совета — старичок с бородкой — почесал затылок.

— А может, и правда подкинули? — спросил он сиплым голосом. — У нас в прошлом году такое было. Токареву ведро с цементом подкинули, а потом оказалось — сосед из зависти.

— Токарев — это другое, — отрезал Громов. — Там ведро было. А здесь велосипед. Дефицит. Дорогая вещь.

Тамара Павловна поправила очки.

— Я могу охарактеризовать Вячеслава, — сказала она. — Учится средне, но поведение... — она помолчала, подбирая слова. — Поведение не всегда удовлетворительное. Склонен к дерзости. Однако краж за ним не замечалось.

— Склонен к дерзости — это уже статья, — хмыкнул Громов. — А что родители?

Отец Славки встал.

— Я его отец, — сказал он глухо. — Работаю на заводе двадцать семь лет. Никогда ничего не крал. И сына учил честности. Верю ему.

— Верите? — Громов усмехнулся. — А милиция верит фактам. Факты — упрямая вещь.

Славка почувствовал, как в груди закипает злость.

— Какие факты? — спросил он. — Велосипед в сарае? Я его не видел до вчерашнего дня! Кто-то открыл замок — у меня ключ, но могли подобрать. Сарай старый, дверь хлипкая...

— Замолчи! — рявкнул Громов. — Будешь кричать — пойдёшь в камеру, пока не успокоишься.

Славка замолчал. Но внутри всё кипело.

Петров поднял глаза. Посмотрел на Славку долгим, усталым взглядом.

— Я предлагаю, — сказал он тихо, — закрыть дело за недоказанностью.

Громов резко повернулся к нему.

— Что?

— За недоказанностью, — повторил Петров. — Состава преступления не установлено. Свидетелей нет. Отпечатков нет. Мотива нет. Только факт нахождения. Но этого мало.

— Мне начальство из района требует раскрываемость! — зашипел Громов. — А ты мне — за недоказанностью!

— Закон есть закон, — сказал вдруг старичок-представитель. Протрезвел, что ли? Глаза стали ясными, голос твёрдым. — Если нет доказательств — нет вины. Так по Конституции.

Громов побагровел.

— Вы что, все против меня?

— Мы за закон, Иван Семёнович, — сказала Тамара Павловна неожиданно твёрдо. — За закон и справедливость.

Повисла тишина. Громов переводил взгляд с одного на другого. Потом встал, хлопнул ладонью по столу.

— Дело закрыть за недоказанностью! — выкрикнул он. — Но Морозова — на учёт в милицию поставить. И чтобы я тебя больше не видел, Морозов! Ни в каких делах! Понял?

— Понял, — сказал Славка.

— Вон отсюда!

Славка и отец встали. Пошли к выходу.

У двери Славка обернулся.

Петров сидел, опустив голову. Не смотрел на него.

Тамара Павловна поправляла очки — но Славка заметил, что руки у неё дрожат.

Громов уже набирал номер по телефону, что-то зло шептал в трубку.

Славка вышел.

---

Улица. После комиссии.

На крыльце Славка остановился. Вдохнул полной грудью — холодный, влажный воздух.

Формально он был свободен.

Но чувствовал себя так, будто на нём повесили чугунную гирю.

Отец подошёл, положил руку на плечо.

— Держись, сын, — сказал он. — Это не конец.

— Я знаю, — сказал Славка. — Это только начало.

Они пошли домой.

По дороге их обгоняли люди. Смотрели косо. Шептались.

Славка слышал обрывки фраз: «...вор...», «...милицию обманул...», «...таких надо сажать...».

Он шёл, не оборачиваясь.

В кармане — тетрадка со стихами, которую так и не подарил Алке.

На душе — пустота и злость.

И твёрдое, холодное решение: найти того, кто это сделал.

На дверях поселкового совета висит объявление: «Уважаемые граждане! Берегите социалистическую собственность!» Славка смотрит на него и думает: «А кто бережёт мою жизнь?»

 Из открытого окна поссовета доносится радио. Передают «День Победы». Не в тему, не по сезону — но Славка слышит: «Это радость со слезами на глазах...» Он вытирает глаза. Злые, сухие. Он не плачет. Он будет искать.


ГЛАВА 6. КЛЕЙМО

31 мая 1974. Посёлок Литейный. Утро. Двор на Угольной.

Тот день начался с тишины.

Странной, незнакомой тишины, которая обрушилась на двор как стена. Не пели петухи — будто подавились криком. Не лаяли собаки — будто языки проглотили. Даже котельная гудела тише обычного, словно и она боялась потревожить то хрупкое, что ещё осталось от нормальной жизни.

Славка проснулся от того, что не услышал ни звука.

Он открыл глаза. Потолок с жёлтыми разводами. Крюк от люльки. Пятно в виде Африки на одеяле. Всё то же самое, что и вчера, и позавчера, и тысячу дней до этого.

Но мир изменился.

Он чувствовал это кожей. Как чувствуют приближение грозы — по лёгкому покалыванию в затылке, по тяжести в груди, по тому, как воздух становится плотным, как кисель, и не хочет входить в лёгкие.

Славка сел на кровати. Пружины скрипнули — жалобно, по-старушечьи.

За перегородкой возилась мать. Гремела посудой — но осторожно, стараясь не шуметь. Будто боялась разбудить не Славку, а ту тишину, которая поселилась в доме.

Он встал. Подошёл к окну.

Двор был пуст. Обычно в это время здесь уже толклись пацаны с мячом, бабы выносили бельё, мужики курили у подъездов, перебрасываясь новостями. Сейчас — никого. Только куры копались в чёрной пыли, да старый пёс Барбос спал у будки, положив морду на лапы.

Славка заметил, что на верёвке для белья — пусто. Хотя мать вчера собиралась стирать.

Он понял: не стирала. Боялась, что бельё украдут. Или испачкают. Или просто не хотела выходить во двор.

— Завтрак, — сказала мать тихо.

Славка вышел в комнату. На столе — каша, жидкая, без масла. Чай в алюминиевой кружке. Хлеб, нарезанный тонкими ломтями — экономили.

Он сел, взял ложку. Каша не лезла в горло.

— Ешь, — сказала мать.

— Не хочется.

— Ешь, говорю. Силы нужны.

Славка заставил себя проглотить три ложки. Потом отодвинул тарелку.

— Пойду, — сказал он.

— Куда?

— Во двор.

Мать хотела что-то сказать, но передумала. Только перекрестила его в спину.

---

Двор. Утро.

Славка вышел на крыльцо.

Тишина ударила в лицо. Такой тишины он не помнил здесь никогда. Даже ночью было шумнее — кто-то храпел, кто-то кашлял, кто-то тихонько включал радио.

Сейчас — ничего.

И вдруг он понял: это не тишина. Это молчание. Люди молчали, когда он проходил. Отводили глаза. Или смотрели — но так, как смотрят на прокажённого. С брезгливостью, с опаской, с каким-то животным страхом.

Славка пошёл к скамейке у своего подъезда — той самой, где он любил сидеть вечерами, писать стихи, смотреть на звёзды.

На скамейке сидели двое: тётя Зина, мать Аллы, и дядя Коля, сосед. Увидели Славку — и замолчали. Тётя Зина встала, подхватила сумку и быстро ушла, даже не взглянув в его сторону. Дядя Коля отвернулся, закурил, уставился в землю.

Славка сел на край скамейки.

— Здравствуйте, дядя Коля, — сказал он.

Сосед не ответил. Только выдохнул дым и поднялся.

— Мне пора, — сказал он. И ушёл.

Славка остался один.

Он сидел, смотрел на сарай — опечатанный, чужой теперь. На дверь, на которой бечёвка крест-накрест, на сургучные печати с гербом. Внутри, за этой дверью, стоял его велосипед. Не тот, краденый, а свой, отцовский «Урал». Он даже не знал, забрали его или нет. Спросить было не у кого.

— Славка.

Он обернулся.

Сзади стояли двое пацанов — Колька и Серёжка, с одного двора. Играли с ним в футбол, вместе лазали по крышам, вместе воровали яблоки в соседском саду.

— Чего? — спросил Славка.

— Ты... это... — Колька мялся, переминался с ноги на ногу. — Ты правда велосипед украл?

— Нет.

— А нам бабка Марфа сказала...

— Мало ли что бабка сказала.

Пацаны переглянулись.

— Мама сказала с тобой не играть, — выпалил Серёжка. И они убежали.

Славка смотрел им вслед. Чувствовал, как внутри поднимается что-то липкое, тошнотворное. Не злость. Скорее, горечь. Горечь от того, что вчерашние друзья сегодня стали чужими. Что слова бабки Марфы значат больше, чем его честное слово.

Он закрыл глаза.

И в этот момент услышал шаги.

---

Алка.

Она вышла из своего барака — с коромыслом, с вёдрами. Коса до пояса, ситцевое платье в горошек, веснушки на носу.

Увидела Славку — и замерла.

Славка встал.

— Алка, — сказал он.

Она молчала. Стояла, вцепившись в коромысло так, что побелели костяшки пальцев.

— Алка, я не воровал, — сказал Славка. Голос дрогнул — он не хотел этого, но не смог сдержать. — Ты же знаешь. Ты же...

— Мама сказала, — перебила Алка тихо. — Мама сказала, чтобы я с тобой не общалась. Вдруг ты и вправду...

Она не договорила.

Славка смотрел на неё. На её глаза — карие, с золотыми крапинками, такие родные. На её губы, которые сейчас дрожали. На её руки, которые сжимали коромысло так, будто это единственное, что держит её на земле.

— Ты веришь? — спросил он. — Веришь, что я вор?

Алка молчала. Долго. Слишком долго.

Потом опустила глаза.

— Я не знаю, — сказала она. — Я ничего не знаю.

И пошла к колонке, не оглядываясь.

Славка стоял и смотрел ей вслед. Чувствовал, как что-то рвётся внутри. Тонкое, нежное, то, что он растил в себе два года. То, что называл любовью.

Он хотел крикнуть: «Алка!» Но не смог. Горло перехватило.

Она скрылась за углом.

Славка опустился на скамейку. Голова кружилась.

---

Полдень. Сарай.

Славка не пошёл домой. Не мог.

Он обошёл двор, стараясь ни с кем не встречаться взглядом. Люди расступались перед ним, как вода перед камнем. Кто-то перешёл на другую сторону улицы, увидев его. Кто-то демонстративно захлопнул окно. Кто-то громко сказал: «Иди отсюда, ворюга».

Славка шёл, не поднимая головы.

Он остановился у сарая.

Потрогал бечёвку — грубую, колючую. Сургучные печати хрустнули под пальцами. Через щель в двери было видно, что внутри темно. И тихо.

— Прости, — сказал Славка велосипеду. Тому, своему, отцовскому, который теперь, наверное, пойдёт на свалку. Или в милицейский склад. Или ещё куда.

Никто не ответил.

Сзади зашуршали шаги.

Славка обернулся.

Сарыч.

Шёл неторопливо, вразвалочку, в своей чёрной кожаной куртке. Курил «Беломор» — демонстративно, смакуя каждую затяжку. На пальце — кольцо с черепом.

— Праведник, — сказал он. — Стоишь, любуешься?

— Уйди, — тихо сказал Славка.

— А то что? Ментов позовёшь? — Сарыч усмехнулся. — Ты теперь для них свой, любимый. Вор, одним словом.

— Я не вор.

— Конечно. Тебе педаль подкинули, велосипед подкинули, даже судья на комиссии за тебя вступился. — Сарыч выпустил дым в лицо Славке. — А ты — белый и пушистый. Только почему-то все вокруг знают, что ты вор. Даже Алка.

Славка дёрнулся.

— Не трогай Алку.

— А что мне её трогать? — Сарыч ухмыльнулся. — Она сама ко мне придёт. Когда поймёт, что ты — никто. Вор. Мразь.

Славка сжал кулаки.

— Ещё одно слово...

— Что — ударишь? — Сарыч рассмеялся. — Ударишь — сядешь по-настоящему. А я скажу, что ты напал. И поверят мне. Потому что я — нормальный. А ты — вор.

Он повернулся и пошёл прочь, не торопясь, насвистывая что-то весёлое.

Славка остался стоять у сарая.

Кулаки сжаты. Зубы стиснуты.

В груди — пустота и боль.

---

Вечер. Барак №7.

Славка вернулся домой, когда стемнело.

Мать не ругала. Только поставила на стол тарелку с картошкой — жареной, с луком, которую он любил.

Славка не ел. Смотрел в стену.

Отец сидел напротив, молчал. Потом сказал:

— Ты это... не раскисай. Завтра новый день.

— Какой смысл? — спросил Славка. — Все уже решили, что я вор. Даже Алка.

— Не все, — сказал отец. — Я, мать, Вовка. И ещё кое-кто.

— Кто?

Отец промолчал. Только кивнул в сторону окна.

Славка выглянул.

Во дворе, под фонарём, стоял Вовка. Смотрел вверх, на их окно. Увидел Славку — помахал рукой.

— Друг, — сказал отец. — Настоящий. Таких мало.

Славка кивнул. В горле стоял ком.

Он вышел во двор.

Вовка ждал.

— Слышал, — сказал он. — Сарыч тебя достаёт.

— Достаёт.

— Я ему врежу.

— Не надо. Сам разберусь.

Вовка посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты это... если что — я рядом, — сказал он. — Понял?

— Понял.

Они постояли молча. Фонарь мигал — то ярче, то тусклее, будто тоже уставал гореть.

— Алка, — сказал Вовка. — Она просто боится. Мать ей мозг выносит. И посёлок этот... — он махнул рукой в сторону бараков. — Они все боятся. Не тебя. Сплетен. А ты — козёл отпущения.

— Я знаю.

— Знаешь, а всё равно больно.

Славка не ответил.

Вовка хлопнул его по плечу и ушёл.

Славка остался под фонарём.

Смотрел на небо — чёрное, беззвёздное, затянутое дымом. Думал о том, что вчера мир был цветным, а сегодня стал серым. Что люди, которые улыбались ему вчера, сегодня отворачиваются. Что Алка, которая дарила браслет из ниток и обещала ждать, сегодня сказала: «Я не знаю».

Славка достал из кармана браслет. Сине-белый, с застёжкой из скрепки.

Посмотрел на него.

— Я докажу, — сказал он тихо. — Всем. И тебе. И себе.

Он сунул браслет обратно в карман.

Пошёл домой.

---

Ночь. Комната Славки.

Он лежал на кровати, смотрел в потолок.

По радио передавали «Мелодии дня» — тихую музыку, которая не лезла в душу. Славка хотел выключить, но не двинулся.

В голове крутились слова: «Правда всегда всплывает. Но за неё надо драться».

— Буду драться, — прошептал он.

И закрыл глаза.

Спал плохо. Снились педали. Тысячи педалей. Они крутились вокруг него, как чёрные птицы, и кричали: «Вор! Вор! Вор!»

Славка проснулся в холодном поту.

Рука сама нащупала браслет в кармане куртки, висящей на стуле.

Цел. На месте.

— Ещё не вечер, — сказал он себе.

Сегодня был только первый день новой жизни.

Той жизни, где он — вор в глазах посёлка.

Но не в своих.

Никогда.

На заборе, у входа во двор, кто-то написал мелом: «Славка вор». Он увидел это, когда возвращался вечером. Стоял, смотрел на буквы — кривые, злые. Потом стёр рукавом. Мел оставил белую полосу на куртке. Как шрам.

Из окна Вовки — он включил транзистор на полную — доносится Высоцкий. «Если друг оказался вдруг и не друг, и не враг, а — так...» Славка слушает. Слова падают в пустоту. «...Если не разберёшь, кто он, — в гроб его загоня, так и не поняв, что он, может, просто...» Песня обрывается глушилкой. Славка остаётся один в темноте.

ГЛАВА 7. ПЕРВЫЕ ЗАЦЕПКИ

1 июня 1974. Посёлок Литейный. Раннее утро. Двор на Угольной.

Первое июня пришло в Заводск с запахом сирени.

Как ни странно, среди этой чёрной пыли, угольной гари и вечной сырости цвела сирень. Кусты росли за огородами, вдоль забора, отделявшего посёлок от пустыря. Их никто не сажал — выросли сами, назло всему, и каждую весну взрывались белыми и лиловыми гроздьями, пахнущими так остро, сладко, что на минуту забывалось, где ты живёшь.

Славка стоял у окна и смотрел на эти кусты. Сирень цвела. А у него на душе было чёрно.

Он не спал эту ночь. Совсем. Лежал, смотрел в потолок, слушал, как мать вздыхает за стенкой, как отец ворочается, как где-то далеко, за посёлком, проходят товарные поезда — их гул доносился до бараков глухим, тяжёлым гулом, похожим на всхлип.

Мысли в голове путались. Алка. Сарыч. Димон. Велосипед. Педаль. Петров. Громов. Комиссия. Клеймо.

«Вор».

Это слово въелось в кожу. Он чувствовал его физически — как царапину, которая не заживает, как синяк, который не проходит, как боль в груди, которая не даёт дышать полной грудью.

Но сегодня — он решил — сегодня всё изменится.

Он больше не будет ждать, пока кто-то придёт и спасёт его. Не будет надеяться на Петрова, на комиссию, на отца, на Вовку. Он сам. Сам найдёт того, кто это сделал. Сам докажет. Сам.

— С сегодняшнего дня, — сказал он своему отражению в мутном оконном стекле. — Я — сыщик.

Отражение не ответило. Только кивнуло — или это ветка сирени качнулась за окном.

Он надел джинсы (те самые, клёш, с бахромой), футболку, кеды. Куртку брать не стал — утро было тёплым, почти летним. Ключ от сарая всё ещё висел на шее. Он сунул его под футболку — как талисман.

Вышел во двор.

---

Двор. Утро.

На улице было по-воскресному тихо. Пацаны ещё спали, мужики отсыпались после субботней работы, бабы возились по домам. Только куры копались в чёрной пыли, да старая Марфа сидела на лавочке у своего подъезда — грела кости на солнце.

Марфа была главной сплетницей посёлка. Знала всё про всех. Кто когда родился, кто когда умер, кто с кем спит, кто у кого украл. Сидела у окна круглосуточно — даже спала, говорят, с открытыми глазами. Видела всё, что происходит во дворе.

Славка подошёл к ней.

— Здравствуйте, бабка Марфа.

Марфа подняла на него мутные, выцветшие глаза. Посмотрела долго — так, будто видела впервые.

— Здорово, ворюга, — сказала она без злобы. Так, констатировала факт.

— Я не вор, — сказал Славка. — И вы это знаете.

— Откуда мне знать? Я старая, глупая.

— Вы всё видите. Из окна.

Марфа усмехнулась беззубым ртом.

— И что я видела?

— В ночь, когда украли велосипед. Вы кого-нибудь видели? Возле сараев?

Марфа замолчала. Смотрела куда-то вдаль, за трубу котельной, будто вспоминала что-то важное.

— Темно было, — сказала она наконец. — Месяц спрятался, туман стоял. Но я видела...

Она замолчала. Славка ждал. Сердце колотилось где-то в горле.

— Димон Волков крутился, — сказала Марфа. — Я его по фигуре узнала. Полный, очкастый. Всё к сараям твоим ходил, топтался.

— А ещё кто-то?

— Был кто-то. Высокий, в чёрной куртке. Я лица не разглядела. Но он с Димоном говорил. А потом они к сараю пошли.

Славка почувствовал, как холодок пробежал по спине.

— Сарыч? — спросил он.

— Не знаю, — сказала Марфа. — Может, он. А может, не он. Тёмно было.

Она помолчала. Потом добавила тихо, почти шёпотом:

— Ты это, Славка... будь осторожнее. Сарыч — он злой. И дружки у него. Они тебе и ноги переломают, ничего им не будет.

— Спасибо, бабка Марфа, — сказал Славка.

— Не за что. Иди уж.

Он пошёл.

Перед глазами — Димон. Димон, который крутился возле сараев. Димон, который говорил с кем-то высоким в чёрной куртке.

Димон, который был его другом с первого класса.

Славка сжал кулаки.

— Поговорим, — сказал он себе.

---

Димон.

Димон Волков жил в бараке №4, через два дома от Славки. Отец у него работал на заводе начальником смены, мать — уборщицей в школе. Семья была небогатая, но Димон всегда ходил в хорошей одежде — отец привозил из Свердловска, по блату.

Димон был полноватым, носил очки с толстыми стёклами, стеснялся своего голоса (ломавшегося, как у подростка) и мечтал о магнитофоне «Нота». Запоем читал фантастику, слушал «Голос Америки», записывал на катушки «Битлз» и «Роллинг Стоунз», хотя за это можно было получить по шапке.

Славка дружил с ним с первого класса. Вместе бегали на реку, вместе строили шалаши в лесу, вместе воровали яблоки в соседском саду. Но Славка всегда чувствовал: Димон слабый. Ведомый. Такой, который пойдёт за сильным, даже если сильный — неправ.

Сейчас Славка стоял у двери его квартиры и собирался с духом.

Постучал.

Дверь открыла мать Димона — тётя Клава, высокая, худая, с вечно недовольным лицом.

— Чего тебе? — спросила она, увидев Славку.

— Димон дома?

— А тебе зачем?

— Поговорить надо.

— С кем? — раздался голос из комнаты. — С вором?

Димон вышел в коридор. Бледный, взъерошенный, в очках на пол-лица.

— Мам, иди, — сказал он тихо. — Сами разберёмся.

Тётя Клава фыркнула, но ушла.

Димон стоял, переминался с ноги на ногу. Не смотрел Славке в глаза.

— Ты что пришёл? — спросил он.

— Поговорить, — сказал Славка. — На улице.

— Я не могу...

— Можешь. Или я прямо здесь начну. При твоей матери.

Димон побледнел ещё сильнее. Вышел, закрыл за собой дверь.

Они отошли к тополям, где их никто не мог услышать.

— Говори, — сказал Димон. Голос дрожал.

— Ты был у сараев в ночь кражи, — сказал Славка. Не спросил — утвердил.

Димон молчал.

— Марфа тебя видела. Не отпирайся.

— Она старая... она могла обознаться...

— Не обозналась. Ты был. И ты не один был. С тобой был кто-то высокий, в чёрной куртке.

Димон опустил голову.

— Скажи, кто, — потребовал Славка. — Или я пойду к Петрову. И скажу, что ты соучастник.

— Не ходи! — Димон поднял голову. В глазах — страх. Настоящий, животный. — Он меня убьёт!

— Кто?

Димон молчал. Кусал губы. Пальцы дрожали.

— Сарыч? — спросил Славка.

Димон кивнул. Едва заметно.

— Он заставил, — сказал он шёпотом. — Сказал, что если не помогу, он мне магнитофон сломает. А я на него полгода копил. И ещё сказал... сказал, что если я кому скажу, он мне ноги переломает. И маме моей... тоже.

— Где взяли велосипед?

— У клуба «Металлург». Сарыч угнал, когда хозяин отошёл. Он замок за пять секунд вскрыл — у него отмычки есть.

— А педаль?

— Педаль отломилась, когда он его в сарай заталкивал. Мы не заметили. А утром ты её нашёл.

— Почему вы его мне подкинули?

Димон снова опустил голову.

— Сарыч сказал: «Пусть этот праведник посидит. И Алка увидит, кто он есть на самом деле». Он Алку... он хочет...

— Знаю, — перебил Славка. — Дальше.

— Всё. Больше ничего. Прости, Славка. Прости меня.

Димон заплакал. Тихо, по-бабьи, всхлипывая. Слёзы текли по щекам, запотевали стёкла очков.

Славка смотрел на него. Бывшего друга. Предателя.

В душе боролись злость и жалость.

— Ты пойдёшь к Петрову, — сказал он. — И всё расскажешь.

— Не могу! — Димон всхлипнул громче. — Он меня убьёт!

— А я? — Славка шагнул к нему. — Я сейчас тебя убью. Своими руками.

Он схватил Димона за грудки. Тот не сопротивлялся — только плакал и трясся.

— Ты меня подставил, — сказал Славка, заглядывая ему в глаза. — Ты, которого я другом считал. Ты помогал этому гаду. Ты — предатель.

Димон не отвечал.

Славка отпустил его. Тот осел на землю, закрыл лицо руками.

— Я не пойду в милицию, — сказал Славка. — Не сегодня. Но ты будешь моим свидетелем. Когда придёт время — ты скажешь правду. Всем. Понял?

Димон кивнул.

— И если ты кому-то скажешь, что я знаю — я сам тебя найду. И тогда тебе Сарыч уже не поможет.

Славка развернулся и пошёл.

Димон остался сидеть под тополем, плакать и дрожать.

Славка не оглядывался.

---

Река Чусовая. Полдень.

Славка пошёл к реке.

Чусовая здесь, у посёлка, была широкая, но не глубокая. Вода тёмная, почти чёрная, с желтоватой пеной у берегов — завод сбрасывал отходы. Но Славка любил это место. С детства. Здесь можно было сидеть на большом камне, смотреть на воду и думать.

Он думал сейчас.

«У меня есть имя свидетеля — Димон. Но он боится. Сломается под давлением Сарыча. Надо что-то ещё. Надо доказательство. Железное».

Он вспомнил про велосипед. Его забрали в милицию. Но может быть, там остались следы? Отпечатки пальцев Сарыча? Петров говорил, что порошка нет — но можно же как-то иначе?

Или найти того, кто видел, как Сарыч угонял велосипед. Не Димона, а кого-то постороннего.

— Спрошу у Вовки, — сказал он себе. — У него связи в посёлке.

Он поднялся с камня и пошёл обратно.

На полпути встретил Вовку.

Тот бежал к нему, запыхавшийся, взволнованный.

— Славка! — крикнул он. — Ты где был? Я тебя везде ищу!

— У реки. Думал.

— Я знаю, кто видел, как угоняли велосипед!

Славка замер.

— Кто?

— Серёга. Мальчишка из пятого барака. Ему двенадцать. Он был у клуба, когда Сарыч велосипед отгонял. Видел всё!

— Он согласится рассказать?

— Не знаю. Он боится Сарыча. Но если мы его убедим...

Славка почувствовал, как в груди загорается маленький, хрупкий огонёк.

— Найдём Серёгу, — сказал он. — Сегодня же.

Вовка кивнул.

Они пошли вместе.

---

Пятый барак. Вечер.

Серёга жил в бараке №5, в тесной комнатушке с матерью — худой, измождённой женщиной, которая работала уборщицей на заводе. Отец ушёл, когда Серёге было три года, и мать растила его одна.

Славка постучал. Дверь открыла мать.

— Вам кого?

— Серёгу. Поговорить надо.

— Он не выйдет. Он болеет.

— Тётя Люба, — сказал Славка тихо. — Это важно. Очень важно. Моя жизнь от этого зависит.

Женщина посмотрела на него. В глазах — усталость и страх.

— Заходи, — сказала она.

Серёга сидел на кровати, укутавшись в одеяло. Худой, бледный, с большими испуганными глазами. Увидел Славку — задрожал.

— Ты... ты тот, которого в милицию забрали? — спросил он.

— Да.

— Я ничего не видел! — выпалил Серёга. — Я вообще там не был!

— Ты был, — мягко сказал Славка. — И ты видел, как Сарыч угонял велосипед. Я знаю. Вовка сказал.

Серёга заплакал.

— Он меня убьёт! Он сказал, что если я кому скажу, он мне ноги переломает! А у меня мама одна... кто её защитит?

— Я защищу, — сказал Славка. — Я и Вовка. И Петров, участковый. Он поможет.

— Петров? — Серёга всхлипнул. — Он же с Громовым заодно!

— Нет, — сказал Славка. — Петров — нормальный. Он просто боится. Но если мы придём к нему вместе — ты, я, Вовка, — он не сможет отказать. Закон есть закон.

Серёга молчал. Только плакал.

Мать обняла его.

— Сынок, — сказала она. — Если ты правда что-то видел — надо сказать. Нельзя, чтобы невиновный страдал.

— Мам, я боюсь!

— Я тоже боюсь. Но правда дороже страха.

Серёга посмотрел на мать, потом на Славку.

— Ладно, — сказал он тихо. — Я скажу. Только при милиционере. Чтобы он был рядом.

— Договорились, — сказал Славка. — Завтра идём к Петрову.

Он вышел от Серёги с чувством, что лёд тронулся.

Доказательства были. Свидетель был. Оставалось только убедить Петрова.

---

Ночь. Барак №7.

Славка сидел на кровати, смотрел на браслет, который подарила Алка. Сине-белый, из ниток.

«Завтра, — думал он. — Завтра всё решится».

Он взял тетрадку со стихами, открыл на первой странице.

«Твои глаза как Чусовая в половодье...»

Перечитал.

— Дурак, — сказал он себе. — Какая разница, как у неё глаза, если она отвернулась?

Но в глубине души он знал: Алка не отвернулась. Она испугалась. Но она вернётся. Когда увидит, что он не сдался.

Славка закрыл тетрадку, положил под подушку.

Выключил свет.

За стенкой мать тихонько пела. Старую песню, про любовь и разлуку.

Славка слушал и думал о завтрашнем дне.

На стене у Серёги висит пионерский галстук — ярко-красный, выглаженный. Он гордился им. В школе его хвалили.
Славка смотрит на галстук и думает: «Пионер — всем ребятам пример. А где пример? Где правда?»

 Из окна барака №5 доносится радио. Передают «Солнечный круг» — детскую песню, наивную, светлую. «Пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет небо...» Славка выходит на улицу и смотрит на чёрное небо, на котором нет звёзд. И тихо подпевает.


ГЛАВА 8. СОЮЗНИКИ

2 июня 1974. Посёлок Литейный. Раннее утро. Берег Чусовой.

Воскресное утро пришло в Заводск с туманом и птичьим гомоном.

Туман стоял над Чусовой белой стеной — плотный, молочный, сквозь который не было видно противоположного берега. Река дышала холодом, и этот холод смешивался с утренней свежестью, с запахом мокрой травы и прошлогодней листвы. Где-то вдали кричали чайки — резко, тревожно, будто предупреждали о чём-то.

Славка проснулся до рассвета.

Он лежал на кровати, смотрел в потолок и прокручивал в голове план. Сегодня он идёт к Петрову. С Серёгой. С Вовкой. С доказательствами. С надеждой, что участковый окажется человеком, а не винтиком системы.

Но что-то внутри подсказывало: не всё будет гладко. Сарыч не дурак. Он чувствует опасность. Он может ударить первым.

Славка встал, умылся холодной водой из рукомойника, надел джинсы, футболку. Браслет Аллы — сине-белый — он надел на запястье. Пусть видит. Пусть знает, что он не забыл.

Он вышел во двор.

Туман был такой густой, что в трёх шагах ничего не было видно. Фонари ещё горели — жёлтые, мутные пятна в молочной тьме. Котельная гудела приглушённо, и казалось, что этот гул идёт из самой земли.

Славка пошёл к реке.

Он любил Чусовую по утрам. Здесь можно было побыть одному. Подумать. Не врать себе.

Он сел на большой камень, покрытый мхом, и уставился на воду. Вода была тёмной, почти чёрной, с мелкими барашками — ветер поднимался. Пахло тиной, рыбой и чем-то сладковатым — может, цветущей ивой.

— Привет, — сказал кто-то сзади.

Славка обернулся.

Из тумана вышла Алка.

В ситцевом платье, с косой до пояса, с веснушками на носу. Босая — туфли держала в руке. Глаза красные, опухшие — будто плакала всю ночь.

— Ты как здесь? — спросил Славка.

— Шла за тобой, — сказала Алка тихо. — Видела, как ты вышел.

— Зачем?

Она подошла ближе. Села на соседний камень. Молчала долго, смотрела на воду.

— Прости меня, — сказала наконец.

Славка молчал.

— Я дура, — сказала Алка. — Испугалась. Мама сказала — не общайся. Посёлок гудит — не позорь семью. А я послушала. Как дура.

— Понимаю, — сказал Славка. — Страшно.

— Но я же знаю, что ты не вор! — Алка повернулась к нему. В глазах — слёзы. — Я знаю тебя с детства. Ты мухи не обидишь. А велосипед... ну кто-то подкинул. Я сразу поняла. Но мама...

— Мама есть мама.

— Я вчера не спала всю ночь, — сказала Алка. — Думала. Вспоминала. И вспомнила, что видела Сарыча в ту ночь.

Славка замер.

— Что?

— Я выглянула в окно. Часов в одиннадцать. Месяц светил, туман был не такой густой. И я видела — Сарыч идёт от клуба. С велосипедом. Синим. С белыми полосками.

— Ты уверена?

— Уверена. Я его по куртке узнала. Чёрная, кожаная. У него такая одна.

Славка почувствовал, как сердце забилось чаще.

— Ты расскажешь это Петрову?

Алка помолчала.

— Расскажу, — сказала она твёрдо. — Даже если мама будет против. Даже если весь посёлок осудит. Потому что это правда. А правда дороже.

Славка смотрел на неё. На её решительное лицо, на сжатые губы, на глаза, которые не боялись смотреть прямо.

— Спасибо, — сказал он. — Это много значит.

— Не благодари, — Алка улыбнулась. — Я же... я же тебя люблю, дурака.

Славка покраснел. Она — тоже.

Они сидели на камнях, смотрели на реку, и туман медленно рассеивался.

Где-то за рекой вставало солнце.

---

Двор. Полдень.

Славка вернулся домой с чувством, что мир стал чуть светлее.

Алка согласилась свидетельствовать. Серёга — тоже. Димон — под давлением, но тоже. У него были три свидетеля. И одно вещественное доказательство — велосипед, который всё ещё хранился в милиции.

Оставалось самое трудное: убедить Петрова действовать.

Славка зашёл в барак. Мать готовила обед — картошку с луком, постную, без мяса. Отец сидел на табуретке, чинил свой старый ремень — менял пряжку.

— Поговорить надо, — сказал Славка.

Отец поднял голову.

— Говори.

— У меня есть свидетели. Трое. Димон, Серёга, Алка. Они видели, как Сарыч угонял велосипед. Готовы рассказать Петрову.

Отец положил ремень.

— Петров — он, конечно, участковый. Но Громов на него давит. Захочет ли он рисковать?

— Должен. Закон есть закон.

Отец усмехнулся горько.

— Закон — он для всех разный, сын. Для начальников один, для рабочих — другой.

— А для правды? — спросил Славка. — Для правды какой?

Отец промолчал. Потом встал, подошёл к окну.

— Иди к Петрову, — сказал он. — Завтра. Я с тобой. И Вовку зови. И Алку. И Серёгу. Чем больше свидетелей, тем труднее Громову дело замять.

— А если не замят? — спросила мать тихо.

— Тогда будет суд, — сказал отец. — И на суде правда победит.

Славка кивнул.

Он вышел во двор, нашёл Вовку.

Тот гонял мяч с пацанами — несмотря на воскресенье, несмотря на туман. Увидел Славку, бросил мяч, подошёл.

— Есть новости? — спросил Вовка.

— Есть. Алка согласилась свидетельствовать.

— Серьёзно? — Вовка удивился. — А мать её?

— Против. Но Алка сказала — правда дороже.

Вовка усмехнулся.

— Молодец девка. С характером.

— Завтра идём к Петрову. Ты с нами?

— Конечно. — Вовка стукнул кулаком по ладони. — Я этому Сарычу рожу начищу, если он пикнуть попробует.

— Не надо рожу. Надо доказательства.

— Будут доказательства.

Они пожали руки.

Славка почувствовал, как страх отступает. Когда ты не один — легче. Даже если враг сильный. Даже если система гнилая.

---

Вечер. Берег Чусовой.

Славка и Алка сидели на камнях, смотрели, как солнце садится за трубу котельной.

Красно-чёрное небо. Дым, смешанный с закатом. Вода, отражающая огни посёлка.

— Красиво, — сказала Алка. — Даже несмотря на эту гарь.

— Красиво, — согласился Славка.

Он хотел взять её за руку, но не решился.

Алка сама положила ладонь на его руку.

— Слав, — сказала она тихо. — А если не получится? Если Петров откажется? Если Громов замнёт дело?

— Получится, — сказал Славка. — Должно получиться.

— А если нет?

Он повернулся к ней. Посмотрел в глаза.

— Тогда я сам найду правду. Без милиции. Без комиссии. Без всего.

— Как?

— А вот так. Пойду к Сарычу. И скажу: ты подставил меня, гад. Я это докажу. Всем. Всему посёлку.

— Он тебя убьёт.

— Не убьёт. Потому что я не один. Со мной Вовка. И ты. И Серёга. И Димон, если совесть проснётся.

Алка вздохнула.

— Страшно, — сказала она.

— Мне тоже страшно, — признался Славка. — Но если не бояться — ничего не изменится.

Она сжала его руку.

— Я с тобой, — сказала она. — Что бы ни случилось.

Славка почувствовал, как тепло разливается по груди. Не то чтобы страх ушёл — нет. Но стало легче. Гораздо легче.

Они сидели на камнях, смотрели на закат, и тишина была такой глубокой, что слышно было, как бьётся сердце.

---

Поздний вечер. Барак №7.

Славка лежал на кровати, перебирал в голове завтрашний разговор.

Петров. Участковый. Человек, который вчера казался врагом, а сегодня — может быть, союзником. Или нет. Сложный человек. Сложный, как все взрослые.

За стенкой мать тихо разговаривала с отцом.

— Вить, а если посадят его? — спрашивала мать.

— Не посадят.

— А если?

— Тогда будем бороться. До конца.

Славка закрыл глаза.

Он представил завтрашний день. Отделение милиции. Кабинет Петрова. Он, Вовка, Алка, Серёга, Димон — все вместе. Они говорят правду. А Петров слушает.

— Сделаем, — прошептал Славка. — Сделаем.

Он уснул с мыслью, что завтра — важный день.

Самый важный в его жизни.

На берегу Чусовой, на камне, кто-то вырезал ножом: «Олег + Таня = любовь». Славка смотрит на эту надпись и думает: «А у нас с Алкой будет любовь? Или всё кончится, не начавшись?»

Из окна Вовки — он снова включил транзистор — доносится Окуджава. «Ваше благородие, госпожа удача, для кого ты добрая, а кому — иначе...» Славка слушает и улыбается. Удача сегодня была добрая. Алка вернулась. А завтра — посмотрим.


ГЛАВА 9. ЛОВУШКА

3 июня 1974. Посёлок Литейный. Вечер. Клуб «Металлург».

Вечер опускался на Заводск медленно, нехотя, как старик, который никак не может улечься спать.

Солнце уже село за трубу котельной, но небо на западе ещё горело — багровым, фиолетовым, с редкими золотыми проблесками. Дым смешивался с этим закатом, и казалось, что небо болеет. Что оно покрыто синяками и ссадинами. Что ему тоже больно.

Клуб «Металлург» стоял в центре посёлка, на улице Ленина. Здание из красного кирпича, с колоннами и широкими ступенями. Когда-то здесь был кинотеатр, потом переделали под танцплощадку. По пятницам и субботам здесь играла самодеятельная группа «Ритм» — четверо парней с гитарами, барабанами и видавшим виды синтезатором. Играли «Песняров», «Цветы», иногда — рисковали Высоцким, но тихо, чтобы не услышали из райкома.

Сейчас, в воскресенье, клуб был закрыт. Но Славка знал: Сарыч здесь. Он всегда здесь по вечерам. Курит за углом, встречается с дружками, обсуждает свои тёмные дела.

Сегодня у них был план.

Не Петров. Не комиссия. Не свидетели.

Ловушка.

---

За час до этого. Берег Чусовой.

Славка, Вовка и Алка сидели на камнях, смотрели на воду и обсуждали детали.

— Ты уверена? — спросил Славка. — Он может быть опасным.

— Уверена, — сказала Алка. Голос твёрдый, хотя глаза чуть-чуть блестели — то ли от ветра, то ли от страха. — Я сделаю вид, что переметнулась на его сторону. Что ты мне надоел, что я хочу быть с ним.

— А если он не поверит? — спросил Вовка.

— Поверит, — усмехнулась Алка. — Сарыч всегда думал, что я на него заглядываюсь. Самолюбие у него больше, чем у начальника милиции.

— А если он полезет? — Славка сжал кулаки. — Если тронет?

— Не тронет, — сказала Алка. — При людях он паинька. А потом, вы же будете рядом.

Славка посмотрел на Вовку. Тот кивнул.

— Мы будем в тени, — сказал Вовка. — Как только начнёт хвастаться — выходим. И включаем транзистор.

У них был транзистор «ВЭФ-202», старенький, но с хорошей записью. Вовка накануне договорился со знакомым радиолюбителем, и тот записал на бобину их разговор — не очень качественно, но для доказательства пойдёт.

— А если Сарыч ничего не скажет? — спросила Алка.

— Скажет, — сказал Славка. — Он не умеет молчать, когда речь идёт о его победах. Он похвастается. Обязательно.

Они встали с камней.

— Время, — сказал Вовка.

Пошли к клубу.

---

Клуб «Металлург». Сумерки.

У клуба было темно и пусто. Фонари не горели — экономили электричество. Только из окон соседних домов пробивался тусклый свет, да где-то вдалеке лаяла собака.

Славка и Вовка спрятались за углом, за большим мусорным баком. Оттуда было видно и слышно всё, что происходит у крыльца.

Алка пошла одна.

Она подошла к клубу, остановилась у колонны, закурила — хотя не курила никогда. Славка знал: сигарета была реквизитом. Она должна была выглядеть «своей». Расслабленной. Не боящейся.

Ждали долго. Минут десять. Потом из-за угла показался Сарыч.

Чёрная кожаная куртка, растрёпанные волосы до плеч, на пальце — кольцо с черепом. Курил «Беломор», пускал дым в небо. С ним — двое дружков. Тощие, с опухшими лицами, в потрёпанных куртках. Славка узнал их: Витёк и Колян, местные хулиганы, дважды сидевшие за мелкие кражи.

— О, глядите, — сказал Сарыч, увидев Алку. — Какая птичка прилетела.

Дружки заржали.

— Здорово, Толян, — сказала Алка. Голос чуть дрожал, но она держалась.

— Что-то ты одна, — Сарыч подошёл ближе. — А где твой праведник? Сидит в камере?

— Бросила я его, — сказала Алка. — Надоел. Всё стихи читает, а денег нет. И позор на всю улицу.

— Умная девочка, — Сарыч ухмыльнулся. — Правильно сделала. С таким вором и связываться не стоит.

— А ты, говорят, велосипеды воруешь, — сказала Алка, глядя ему прямо в глаза.

Сарыч замер. Дружки перестали ржать.

— Кто сказал? — спросил Сарыч. Голос стал тихим, опасным.

— Люди говорят, — Алка пожала плечами. — Что это ты того, Громова, подставил. А Славка ни при чём.

Сарыч усмехнулся. Но усмешка была невесёлой.

— Люди много чего говорят, — сказал он. — А ты веришь?

— А что, неправда? — Алка сделала шаг вперёд. — Ты не угнал велосипед? Не подкинул его Славке?

Сарыч молчал. Смотрел на неё. Оценивал.

Потом рассмеялся. Громко, фальшиво.

— Ладно, — сказал он. — Угадала. Я. Я угнал. И подкинул. И что ты сделаешь? Пойдёшь в милицию? Кто тебе поверит? Девка, которая на меня глаз положила, а я её послал?

— А если не одна я? — спросила Алка.

В этот момент из-за угла вышли Славка и Вовка.

Сарыч побледнел. Дружки попятились.

— Ты... — прошипел Сарыч, глядя на Славку. — Ты как здесь?

— Слышал, — сказал Славка. — Всё слышал. И Вовка слышал. И вот это, — он показал на транзистор, который держал Вовка, — тоже слышало.

Сарыч посмотрел на транзистор. На катушку, которая медленно вращалась.

— Ты записал? — спросил он. Голос сел.

— Записал, — сказал Вовка. — Всё. От первого до последнего слова.

Сарыч рванулся к Вовке, но Славка преградил ему дорогу.

— Стоять, — сказал он тихо. — Ещё шаг — и эта запись пойдёт не в милицию, а в райком. И в газету. И куда захочешь.

— Ты не посмеешь, — прошипел Сарыч.

— Посмею, — сказал Славка. — Ты мою жизнь сломал. Меня вором назвал. Друзей от меня отвернул. Алку хотел отбить. Теперь твоя очередь.

Сарыч смотрел на него. Глаза — злые, бешеные. Но в них появилось что-то ещё. Страх.

— Что ты хочешь? — спросил он.

— Признание, — сказал Славка. — При всех. При свидетелях. При этой записи.

— Я не буду...

— Будешь. Или завтра же весь посёлок узнает, кто ты на самом деле. Не лидер. Не крутой. А ворюга и подонок.

Сарыч молчал. Дружки стояли, не зная, что делать. Витёк уже начал потихоньку отступать в темноту.

— Стой, — сказал ему Вовка. — Ты тоже свидетель. Останешься.

Витёк замер.

— Ладно, — сказал Сарыч. Голос сломался. Впервые Славка слышал в нём не наглость, а усталость. — Ладно. Что писать?

— Прямо здесь, — Славка достал из кармана лист бумаги и ручку. — Прямо сейчас.

Сарыч взял ручку. Руки дрожали.

Он написал. Кривыми, злыми буквами: «Я, Соколов Анатолий Михайлович, угнал велосипед у клуба Металлург и подкинул его Морозову Вячеславу. Димон Волков помогал мне. Подпись».

Поставил подпись.

И уронил ручку на землю.

— Всё, — сказал он. — Доволен?

Славка взял бумагу, прочитал. Сунул в карман.

— Нет, — сказал он. — Я буду доволен, когда завтра ты пойдёшь к Петрову и повторишь это при нём.

— Я не пойду...

— Пойдёшь, — сказал Вовка. — Иначе мы эту запись в райком отнесём. И твоя мама узнает, какой у неё сыночек.

Сарыч побледнел ещё сильнее. Мать у него была больная, сердце. Он её боялся больше милиции.

— Ладно, — сказал он. — Ладно. Завтра.

— В десять утра, — сказал Славка. — У Петрова.

Сарыч кивнул. Повернулся и пошёл в темноту. Дружки — за ним.

Славка, Вовка и Алка остались стоять у клуба.

— Получилось, — сказал Вовка. — Он сломался.

— Не радуйся раньше времени, — сказал Славка. — Он может передумать. Или Громова подключить.

— А что делать?

— Идти к Петрову сейчас. Прямо сейчас. Пока Сарыч не остыл.

Они переглянулись.

— Идём, — сказала Алка.

---

Отделение милиции. Поздний вечер.

Петров сидел в своём кабинете, заполнял бумаги. Увидел Славку, Вовку, Алку — удивился.

— Вы чего в такое время?

— Вот, — Славка положил на стол признание Сарыча. — Он написал. И есть запись на транзисторе.

Петров взял бумагу, прочитал. Лицо его стало серым.

— Это... это серьёзно, — сказал он. — Если это правда...

— Это правда, — сказала Алка. — Я сама слышала. И Вовка. И транзистор слышал.

Петров посмотрел на них долгим взглядом. Потом встал, подошёл к окну.

— Громов меня убьёт, — сказал он. — Ему же Сарыч... он ему нужен. Как свидетель по другим делам.

— А закон? — спросил Славка. — Закон вам не нужен?

Петров обернулся. Глаза усталые, но в них загорелось что-то.

— Нужен, — сказал он. — Чёрт с ним, с Громовым. Завтра в десять утра — допрос. Приводите Соколова.

— Приведём, — сказал Славка.

Они вышли.

На улице было темно и тихо. Только звёзды — редкие, бледные — пытались пробиться сквозь дым.

— Завтра всё решится, — сказал Вовка.

— Завтра, — согласился Славка.

Алка взяла его за руку.

— Я с тобой, — сказала она. — Что бы ни случилось.

Славка сжал её ладонь. Теплую, маленькую, с тонкими пальцами.

— Спасибо, — сказал он.

Они пошли домой. Втроём. Сквозь темноту, сквозь дым, сквозь страх.

Завтра будет новый день.

На стене кабинета Петрова висит календарь с портретом Гагарина и надписью: «Поехали!» Славка смотрит на этот календарь и думает: «Поехали. Назад дороги нет».

Из окна Вовки — он успел включить перед уходом — доносится «Ариэль», «Ты, да я, да мы с тобой». Славка, Вовка и Алка идут по улице, и мелодия звучит всё тише, тише, пока не затихает совсем.



ГЛАВА 10. ПРЕДАТЕЛЬСТВО ДИМОНА

4 июня 1974. Посёлок Литейный. Раннее утро. Барак №7.

Четвёртое июня пришло в Заводск с холодным ветром и мелким, противным дождём.

Дождь не лил, не хлестал — он сеялся, как из сита, мелкой водяной пылью, которая пробиралась под одежду, липла к лицу, заставляла ёжиться и кутаться в воротники. Небо было низким, серым, как натянутая парусина. Котельная гудела натужно, будто тоже устала от этой погоды.

Славка не спал с четырёх утра.

Он лежал на кровати, смотрел на крюк от люльки и перебирал в голове события вчерашнего дня. Признание Сарыча. Запись на транзисторе. Разговор с Петровым. Всё шло к развязке. Ещё немного — и правда восторжествует.

Но внутри сидел червячок сомнения. Тонкий, противный, как этот дождь.

«А если Сарыч передумает? А если Громов надавит на Петрова? А если Димон струсит и откажется от показаний?»

Он сел на кровати, потёр лицо ладонями. Глаза слипались, но спать не хотелось. Нервы были натянуты, как струны.

Мать уже возилась на кухне. Пахло жареным луком и гречкой.

— Завтракать будешь? — спросила она.

— Не хочется.

— Поешь. Сегодня важный день.

Славка заставил себя проглотить несколько ложек каши. Каша была пресной, без масла, но он не жаловался.

Отец надел свой единственный костюм — серый, с блестящими локтями.

— Я с тобой, — сказал он. — К Петрову.

— Я знаю.

— Вовка придёт?

— Должен.

— Алка?

— Обещала.

Отец кивнул. Поправил галстук — узкий, тёмно-синий, который надевал только по великим праздникам.

— Сегодня всё решится, — сказал он. — Пан или пропал.

Славка кивнул.

Они вышли.

---

Улица Угольная. Утро.

Дождь не прекращался. Он сеял и сеял, и казалось, что этому не будет конца.

Славка и отец шли к выходу со двора. Вовка ждал у столба, в спортивной куртке с капюшоном, без кепки — волосы мокрые, прилипли ко лбу.

— Сарыча видел? — спросил Славка.

— Нет. Но он обещал прийти.

— А Димон?

— Димон — не знаю. Я заходил к нему утром. Он сказал, что придёт. Но глаза у него были... такие, будто он боится.

— Он всегда боится, — сказал Славка.

Подошла Алка. В тёмном плаще, с зонтом, который трепал ветер. Коса спрятана под платок, веснушки на бледном лице.

— Идём, — сказала она. — Чего ждать?

Они пошли к отделению милиции. Впятером: Славка, отец, Вовка, Алка и Серёга — худой, испуганный мальчишка, который ждал их у выхода из пятого барака.

— Всё будет хорошо? — спросил Серёга дрожащим голосом.

— Всё будет хорошо, — сказал Славка. — Не бойся.

Серёга кивнул, но глаза его говорили обратное.

---

Отделение милиции. Утро.

У крыльца уже толпились люди. Славка узнал некоторых: тётя Зина, мать Аллы, стояла с краю, смотрела на дочь злыми глазами. Дядя Коля курил, отвернувшись. Бабка Марфа сидела на лавочке напротив — пришла смотреть, чем кончится дело.

Сарыч стоял у входа, под козырьком, с дружками. Чёрная кожаная куртка, волосы мокрые. Курил, пускал дым в потолок. Увидел Славку — усмехнулся. Но усмешка была натянутой, невесёлой.

— Пришёл, — сказал Славка.

— Пришёл, — сказал Сарыч. — Как договаривались.

— Бумагу взял?

— Взял.

Сарыч похлопал себя по карману. Славка знал: там лежит его признание. Тот самый лист, который он написал вчера у клуба.

— Димон где? — спросил Вовка.

— Не знаю, — сказал Сарыч. — Я его не трогал.

В этот момент из-за угла показался Димон.

Он шёл медленно, как на казнь. Очки запотели от дождя, полное лицо бледное, губы дрожат. За ним — его мать, тётя Клава, с красным от крика лицом.

— Димон! — крикнул Славка. — Ты с нами?

Димон поднял голову. Посмотрел на Славку. На Сарыча. На толпу.

— Нет, — сказал он тихо. — Не с вами.

Славка замер.

— Что?

— Я... я не пойду к Петрову, — сказал Димон. Голос дрожал, но слова были твёрдыми. — Я ничего не подписываю. Ничего не подтверждаю. Вы меня заставили.

— Что? — Славка шагнул к нему. — Димон, ты что несёшь? Ты же сам говорил...

— Я ничего не говорил! — крикнул Димон. — Вы меня запугали! И Сарыч... Сарыч тоже. Я ничего не знаю. Ничего не видел. Велосипед... ну был в сарае. Может, ты сам его украл. Я не знаю.

Славка почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Димон, — сказал он тихо. — Ты предаёшь меня. Друга.

— Какой ты друг? — Димон отвернулся. — Ты вор. Все так говорят.

Мать Димона подхватила сына под руку и увлекла в сторону. Они отошли к забору, встали отдельно — ни с Сарычем, ни со Славкой.

Славка смотрел им вслед. Чувствовал, как внутри что-то ломается. Хрупкое, тонкое — то, что он называл доверием.

— Вот так, — сказал Сарыч. — Твой друг сдал тебя. А ты хотел на меня заявление писать.

— Заткнись, — сказал Вовка.

— А что я? Я пришёл, как обещал. Бумагу принёс. Но теперь не знаю, нужно ли.

Сарыч достал из кармана лист бумаги, развернул, показал Славке. Тот самый. С признанием.

— Хочешь? — спросил Сарыч. — На, держи.

Он разорвал бумагу пополам. Потом ещё раз. И ещё. И бросил клочки в лужу.

— Всё, Морозов, — сказал Сарыч. — Нет бумаги. Нет свидетелей. Один ты со своей правдой. И никто тебе не поверит.

Он повернулся и пошёл прочь. Дружки — за ним.

Славка остался стоять под дождём.

---

Отделение милиции. Кабинет Петрова.

Петров сидел за столом, слушал Славку молча.

— Димон отказался, — сказал Славка. Голос был пустым. — Сарыч порвал признание. Алка и Серёга остались. Но их показаний мало.

Петров вздохнул.

— Я же тебе говорил, — сказал он. — Голословные обвинения — это не доказательства.

— А запись? — спросил Вовка. — У нас же есть запись!

— Запись, сделанная без санкции прокурора, в суде не принимается, — сказал Петров. — Это незаконная запись.

— Но вы же слышали! — крикнула Алка.

— Я слышал. Но Громов не слышал. А для него мои слова — пустое место.

Петров встал, подошёл к окну.

— Я не могу возбудить дело без серьёзных доказательств, — сказал он. — Сарыч умный. Он всё продумал. Димон сломался — и это его право. Без свидетелей и без вещественных улик мы бессильны.

— А велосипед? — спросил Славка. — Он же у вас.

— Велосипед — вещдок. Но он не доказывает, кто его украл. Только то, что он был в твоём сарае.

Славка опустил голову.

— Значит, ничего не выйдет? — спросил он.

Петров помолчал. Потом сказал тихо:

— Выйдет. Но не сегодня. Нужно время. Нужно ещё что-то. Какая-то зацепка.

— У нас есть Серёга, — сказал Вовка. — Он видел, как Сарыч угонял велосипед.

— Мальчик боится, — сказал Петров. — Его показания под давлением можно оспорить.

— А если не под давлением? — спросила Алка. — Если он сам придёт?

Петров посмотрел на неё.

— Если сам — тогда другое дело. Но придёт ли?

Никто не ответил.

Славка встал.

— Я найду, — сказал он. — Я найду то, что заставит Сарыча признаться. По-настоящему.

Он вышел из кабинета.

Вовка и Алка — за ним.

---

Улица. Дождь.

Славка стоял под козырьком отделения, смотрел на дождь. Дождь не прекращался. Он шёл и шёл, и казалось, что весь мир растворился в этой серой, мокрой пелене.

— Что теперь? — спросил Вовка.

— Не знаю, — сказал Славка. — Но я не сдамся.

Алка взяла его за руку.

— Мы с тобой, — сказала она. — До конца.

Славка посмотрел на неё. На её мокрое лицо, на прилипшие ко лбу волосы, на веснушки, которые стали ярче от дождя.

— Спасибо, — сказал он.

Они пошли домой. Втроём. Молча.

В голове у Славки крутилась одна мысль: «Димон предал. Сарыч ушёл. Петров бессилен. Но есть ещё Серёга. И есть я. Этого достаточно».

Он верил.

Должен был верить.

На двери отделения милиции висит объявление: «Уважаемые граждане! Если вы стали свидетелем преступления, немедленно сообщите в милицию!» Славка смотрит на это объявление и думает: «А что делать, если свидетели боятся? Если милиция бессильна? Если правда никому не нужна?»

Из окна Петрова — он включил радио — доносится Высоцкий. «Охота на волков». «В загоне — не те, так эти...» Славка слушает и чувствует, как слова бьют прямо в сердце.

ГЛАВА 11. УЧАСТКОВЫЙ

4 июня 1974. Посёлок Литейный. Вечер. Отделение милиции.

Дождь не прекращался весь день. Он шёл и шёл — мелкий, противный, косой. Он заливал улицы, смывал чёрную пыль в сточные канавы, стучал по жестяным крышам бараков как барабанная дробь.

Славка вернулся в отделение милиции один.

Он отправил Вовку и Алку домой. Сказал: «Я сам. Так надо». Они не спорили — поняли. Иногда человек должен остаться наедине с тем, что его гложет.

Отец хотел пойти с ним, но Славка попросил: «Подожди здесь». Отец кивнул. Остался у крыльца, курил под козырьком, смотрел на дождь.

Петров сидел в своём кабинете, заполнял бумаги. Увидел Славку — не удивился. Кивнул на стул.

— Садись.

Славка сел. Молчал.

Петров отложил ручку. Посмотрел на него долгим, усталым взглядом. Под глазами — синие круги, лицо серое, форма мятая. Он не спал эту ночь — это было видно.

— Знаю, зачем пришёл, — сказал Петров. — Димон отказался. Сарыч порвал бумагу. Ты остался один.

— Я не один, — сказал Славка. — Со мной Вовка, Алка, Серёга.

— Вовка — твой друг, его показания — не свидетели. Алка — девчонка, на неё можно надавить через мать. Серёга — пацан, которого Сарыч запугал до смерти. Это не доказательства.

— А запись?

Петров усмехнулся. Горько, безрадостно.

— Запись, — повторил он. — Знаешь, что Громов сказал бы про эту запись? Что ты её сам смонтировал. Что голос похож, но не его. Что это провокация. А экспертизы у нас нет.

— Вы же слышали! — Славка повысил голос. — Вы знаете, что Сарыч — вор!

— Знаю, — тихо сказал Петров. — Знаю. И что?

Славка замолчал.

Петров встал, подошёл к окну. Дождь стучал по стёклам, и за ними ничего не было видно — только серая пелена и чёрный дым котельной.

— Слушай сюда, Морозов, — сказал Петров, не оборачиваясь. — Я тебе сейчас скажу то, что обычно не говорят пацанам твоего возраста. Но ты заслужил.

Он помолчал.

— Ты правду нашёл. Я её тоже вижу. Но если я её официально увижу — меня не будет. Понимаешь? Громов меня уберёт. Переведёт в другой район. А на моё место посадит своего человека. И тот будет хуже. Поверь, я знаю, о чём говорю.

— А мне какое дело? — спросил Славка. — Вы милиционер. Вы должны защищать.

— Должен, — согласился Петров. — И я защищаю. По-своему. Если я уйду — здесь начнётся такой беспредел, что ты и представить себе не можешь. Сарыч сядет на моё место. Буквально. У него связи в районе. Он будет крышевать воров, сдавать ментов, вершить свой суд. А я пока здесь. И пока я здесь — я могу хоть как-то держать его в узде.

— Держите? — Славка усмехнулся. — Он велосипеды ворует, людей подставляет, а вы его держите?

— Он боится меня, — сказал Петров. — Не сильно, но боится. Знает, что я за ним слежу. Что рано или поздно найду зацепку. И тогда — всё.

— Когда это «потом»? — спросил Славка. — Через год? Через десять лет? А мне сейчас в армию. Мне сейчас с клеймом вора жить.

Петров повернулся. Посмотрел на Славку в упор.

— Клеймо, говоришь, — сказал он. — А ты знаешь, какое у меня клеймо? Я из участковых, которые не берут взятки. Которые не закрывают глаза на воров. Которые пытаются делать свою работу, когда начальство требует отчётов, а не правды. Ты думаешь, мне легко?

Славка молчал.

— Мне каждый день Громов грозит увольнением, — продолжал Петров. — Каждый день я вижу, как Сарыч смеётся мне в лицо. Каждый день я прихожу домой и не могу смотреть в глаза своей жене, потому что она знает — я ничего не могу изменить. Но я пытаюсь. Понимаешь? Я пытаюсь.

Он достал папиросу, закурил прямо в кабинете — нарушая все инструкции. Дым поплыл к потолку, смешиваясь с запахом казёнщины.

— Ты иди, Морозов, — сказал он устало. — Иди домой. Завтра будет новый день.

— А Сарыч?

— Сарыч — сам себя накажет. Рано или поздно. Такие, как он, всегда переоценивают себя. Однажды он ошибётся. И тогда я его возьму. Обещаю.

— А мне что делать до этого?

Петров помолчал. Потом подошёл к столу, достал из ящика листок бумаги, что-то написал. Протянул Славке.

— Вот адрес, — сказал он. — Рынок за вокзалом. Там человек есть, по кличке Фил. Он знает всё про всех. Скажешь — от Петрова. Я тебя не знаю, не слышал, не видел. Если поймают — сам отвечаешь.

Славка взял бумажку. Прочитал. Сунул в карман.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — сказал Петров. — Иди. И запомни: правда не всегда побеждает быстро. Но она побеждает. Если за неё бороться.

Славка встал. Пошёл к двери.

— Товарищ Петров, — сказал он, обернувшись. — А вы верите, что я не вор?

Петров посмотрел на него. Долго. Потом усмехнулся — в первый раз за весь разговор не горько, а почти тепло.

— Верю, — сказал он. — Иди уже, сыщик.

Славка вышел.

---

Улица. Вечер.

Дождь кончился. Небо очистилось, и в просветах между тучами виднелись первые звёзды — робкие, бледные, но живые.

Отец ждал у крыльца, курил.

— Ну? — спросил он.

— Завтра идём на рынок, — сказал Славка. — За вокзал. Там есть человек. Он поможет.

Отец кивнул. Не спросил — кто, зачем, почему. Поверил.

Они пошли домой. Молча.

Славка смотрел на звёзды и думал о том, что сказал Петров: «Правда не всегда побеждает быстро. Но она побеждает».

— Побеждает, — прошептал он. — Обязательно.

 На стене кабинета Петрова, рядом с портретом Брежнева, висит маленькая фотография. Женщина и двое детей. Славка не заметил её раньше — она висела сбоку, в тени. Теперь он понял: у Петрова есть семья. И он рискует не только собой.

Из окна Петрова — он включил радио, когда Славка вышел — доносится тихая, грустная мелодия. «Ариэль», «Зима». Не по сезону, но Славка слышит: «Я вернусь, я вернусь к тебе, только жди...» Он верит. Он будет ждать. И бороться.


ГЛАВА 13. СВИДЕТЕЛЬ

7 июня 1974. Посёлок Литейный. Утро. Пятый барак.

Тот день начался с петухов.

Они орали с трёх утра — надрывались, захлёбывались криком, будто чувствовали, что сегодня что-то изменится. Славка не спал. Лежал на кровати, смотрел на крюк от люльки и думал о Серёге. О том, что сегодня — последний шанс. Если мальчик откажется — всё. Сарыч победит.

Он встал затемно, умылся холодной водой из рукомойника, надел джинсы, футболку. Браслет Аллы — сине-белый — был на запястье. Он погладил его пальцами, как талисман.

Мать возилась на кухне. Пахло блинами — она пекла их по праздникам или когда хотела подбодрить. Сегодня был второй случай.

— Поешь, — сказала она, ставя перед ним тарелку с горкой блинов, политых сметаной. — Силы нужны.

Славка съел три штуки, хотя кусок в горло не лез.

Отец уже был одет — в тот же серый костюм с блестящими локтями. При галстуке. Как на важное собрание.

— Идём, — сказал он.

Они вышли.

---

Пятый барак. Утро.

Пятый барак стоял в конце улицы, у самой реки. Облезлый, покосившийся, с дырявой крышей — его должны были снести ещё пять лет назад, но всё не сносили. Здесь жили самые бедные. Самые незаметные.

Серёга жил в маленькой комнатушке с матерью — тётей Любой, уборщицей с завода. Отец ушёл, когда Серёге было три года. С тех пор они вдвоём — мать и сын. Худые, вечно голодные, но держащиеся друг за друга.

Славка постучал. Дверь открыла тётя Люба — измождённое лицо, чёрные круги под глазами, руки в мозолях.

— Заходите, — сказала она тихо.

Серёга сидел на кровати, укутавшись в одеяло. Худой, бледный, с огромными испуганными глазами. Увидел Славку — задрожал.

— Я не пойду, — сказал он. — Я не могу. Он меня убьёт.

— Не убьёт, — мягко сказал Славка. — Мы тебя защитим. Я, Вовка, Петров.

— А мама? — Серёга посмотрел на мать. — Кто её защитит?

Тётя Люба села рядом с сыном, обняла его за плечи.

— Сынок, — сказала она. — Я всю жизнь боялась. Боялась начальства, боялась соседей, боялась за тебя. И что вышло? Живём в бараке, доедаем картошку без масла. А правда — она дороже страха.

— Мам...

— Если не скажешь сейчас — потом всю жизнь жалеть будешь. А Славка — он хороший. Нельзя, чтобы невиновный страдал.

Серёга заплакал. Тихо, по-детски, всхлипывая. Слёзы текли по щекам, капали на одеяло.

— Я боюсь, — прошептал он.

— Я знаю, — сказал Славка. — Я тоже боюсь. Но если мы не скажем правду — Сарыч победит. И тогда он будет делать что хочет. С тобой. С твоей мамой. Со всеми нами.

Серёга поднял на него мокрые глаза.

— А Петров правда защитит?

— Правда, — сказал Славка. — Я ему верю.

— А ты? — Серёга посмотрел на отца Славки.

Виктор Михайлович кивнул.

— Я рабочий человек, — сказал он. — Всю жизнь на заводе. Никого не боялся. И тебе советую. Правда — она одна. За неё и умереть не стыдно.

Серёга вытер слёзы рукавом.

— Ладно, — сказал он. — Я скажу. Только чтобы Петров был рядом.

— Будет, — сказал Славка. — Обещаю.

Они вышли.

---

Отделение милиции. Полдень.

У крыльца толпились люди. Слух о том, что сегодня будет что-то важное, разлетелся по посёлку быстрее ветра. Бабка Марфа сидела на своей лавочке — пришла специально. Тётя Зина, мать Аллы, стояла с краю, сверлила дочь злым взглядом. Дядя Коля курил, сплёвывал сквозь зубы.

Сарыча не было. Но его дружки крутились неподалёку — Витёк и Колян, с лицами, не обещавшими ничего хорошего.

Петров встретил их в дверях. Усталый, в помятой форме, но с твёрдым взглядом.

— Проходите, — сказал он. — Все.

В кабинете Петрова было тесно. Славка, отец, Вовка, Алка, Серёга с матерью. Петров сел за стол, достал блокнот.

— Рассказывай, — сказал он Серёге. — Что видел?

Серёга сглотнул. Посмотрел на мать. Та кивнула.

— Я был у клуба «Металлург», — начал он тихо. — Вечером. Часов в десять. Играл в прятки с пацанами. И увидел, как Сарыч подошёл к велосипеду, который стоял у крыльца. Он достал что-то из кармана — наверное, отмычку — и открыл замок. Потом сел и уехал.

— Ты уверен, что это был Сарыч? — спросил Петров.

— Уверен. Я его по куртке узнал. Чёрная, кожаная. У него такая одна.

— Кто-нибудь ещё это видел?

— Не знаю. Я никому не говорил. Боялся.

Петров записал. Потом поднял глаза.

— Ты готов подтвердить эти показания в суде?

Серёга побледнел.

— Я... я...

— Он готов, — сказала тётя Люба твёрдо. — Мы готовы.

Серёга посмотрел на мать. Потом на Славку. Потом на Петрова.

— Готов, — сказал он. Голос дрожал, но слово было твёрдым.

Петров кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Я оформлю протокол. Завтра вызываю Соколова на допрос. Если он откажется — передаю дело в суд.

— А Громов? — спросил Вовка.

Петров усмехнулся.

— Громов — в командировке. До понедельника. Так что успеем.

В кабинете повисла тишина.

Славка посмотрел на Серёгу. Тот сидел, бледный, но с поднятой головой.

— Спасибо, — сказал Славка. — Ты молодец.

Серёга не ответил. Только сжал мамину руку.

---

Улица. После допроса.

Они вышли из отделения — и сразу попали под взгляды толпы.

Тётя Зина шагнула к Алке.

— Ты с ним? — спросила она, кивнув на Славку. — С вором?

— Он не вор, мама, — сказала Алка. — И завтра это все узнают.

— Ты позоришь семью!

— А вы не позорьте себя, мама, — сказала Алка твёрдо. — Не говорите того, о чём потом пожалеете.

Тётя Зина открыла рот, но ничего не сказала. Только махнула рукой и ушла.

Вовка хлопнул Славку по плечу.

— Завтра всё решится, — сказал он. — Держись.

— Держусь, — сказал Славка.

Алка взяла его за руку. Пальцы её были холодными, но сжимали крепко.

— Я с тобой, — сказала она. — Что бы ни случилось.

Славка посмотрел на неё. На веснушки, на косу до пояса, на глаза, в которых горел огонь.

— Спасибо, — сказал он. — За всё.

Они стояли на крыльце милиции, смотрели на солнце, которое садилось за трубу котельной. Дым был красным от заката. И казалось, что весь посёлок затаил дыхание.

Завтра — решающий день.

В кабинете Петрова, на подоконнике, стояла герань — красная, пышная, единственное живое пятно в этом казённом помещении. Славка смотрел на неё и думал: «Даже здесь, в милиции, есть что-то живое. Значит, и у нас получится».


Из окна Серёгиного барака доносится радио. Передают «День Победы» — опять не в тему, но слова падают на душу: «Это радость со слезами на глазах». Славка вытирает глаза. Он не плачет. Он просто радуется. Радуется тому, что правда всё-таки выплыла.


ГЛАВА 14. СУД

8 июня 1974. Посёлок Литейный. Утро. Поселковый совет.

Тот день родился в огне.

Солнце вставало над трубой котельной огромное, багровое, как раскалённый диск. Дым был красным, небо — фиолетовым, и казалось, что весь мир залит кровью. Но это была не кровь. Это был рассвет. Самый обычный рассвет, каких в Заводске были тысячи. Но сегодня он казался особенным.

Славка не спал всю ночь.

Он лежал на кровати, смотрел на крюк от люльки и перебирал в голове события последних дней. Слишком много всего случилось. Слишком быстро. Слишком больно. Но сейчас — всё закончится. Сегодня.

Он встал, умылся, надел свои лучшие джинсы — клёш, с бахромой. Белую футболку. Ботинки на каблуке — «гусиная лапка». На запястье — браслет Аллы, сине-белый. На шее — ключ от сарая. Сарая, который всё ещё был опечатан. Но это ненадолго.

Мать молча поставила перед ним тарелку с кашей. Славка съел всё до крошки. Отец надел свой серый костюм — уже в третий раз за неделю. Пригладил волосы мокрой расчёской.

— Идём, — сказал он.

Они вышли.

---

Дорога к поселковому совету.

Улица Ленина была полна народа.

Казалось, весь Заводск вышел смотреть на суд. Люди стояли вдоль тротуаров, сидели на лавочках, выглядывали из окон. Шептались, переговаривались, спорили.

— Славка! — крикнул кто-то. — Держись!

— Вора засудить хотят! — крикнул другой.

— Не вор он! — ответил третий.

Славка шёл, не поднимая головы. Рядом — отец, Вовка, Алка. Немного позади — Серёга с матерью. Тётя Люба держала сына за руку так крепко, что побелели пальцы.

У крыльца поссовета стояла толпа. Славка увидел знакомые лица: бабка Марфа, дядя Коля, тётя Зина — мать Аллы, которая смотрела на дочь с болью и гневом. Увидел Димона, который стоял в стороне, бледный, с красными глазами. Увидел Сарыча — в чёрной кожаной куртке, с дружками. Сарыч усмехнулся, но усмешка была натянутой, невесёлой.

— Заходим, — сказал отец.

Они вошли.

---

Зал заседаний.

Зал был тот же, что и неделю назад. Длинный стол, покрытый красным сукном. Портрет Ленина. Лозунг: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Но сейчас за столом сидели не все.

Громова не было — он был в командировке, в районе. Петров — на его месте, в центре. Слева — представитель поселкового совета, тот самый старичок с жидкой бородкой, сегодня трезвый и серьёзный. Справа — Тамара Павловна, строгая, в очках, с портфелем на коленях. Рядом — секретарь, женщина в сером платке, с блокнотом.

— Начинаем, — сказал Петров. — Сегодня мы рассматриваем дело о краже велосипеда марки «Кама» у гражданина Громова Дмитрия Ивановича. Подозреваемый — Соколов Анатолий Михайлович. Потерпевший — Морозов Вячеслав Викторович, которому был подброшен краденый велосипед.

Сарыч вскочил.

— Это ложь! — крикнул он. — Ничего я не крал! Морозов сам украл, а теперь на меня валит!

— Сядьте, — сказал Петров спокойно. — Вы будете говорить, когда вас спросят.

Сарыч сел. Но глаза его бегали.

— Есть свидетели? — спросил представитель совета.

— Есть, — сказал Петров. — Приглашается свидетель Волков Дмитрий.

Димон вошёл в зал. Бледный, шатающийся. Очки запотели. Он сел на стул для свидетелей, сжал руки в замок.

— Рассказывайте, — сказал Петров.

Димон молчал. Смотрел в пол.

— Волков! — повысил голос Петров. — Рассказывайте!

— Я... — Димон поднял глаза. Посмотрел на Славку. На Сарыча. На мать, которая стояла у двери. — Я... ничего не знаю.

Славка почувствовал, как сердце ухнуло вниз.

— Не знаю, — повторил Димон. — Я ничего не видел.

Он встал и вышел из зала.

Повисла тишина.

— Ещё свидетели? — спросил старичок.

— Есть, — сказал Петров. — Приглашается свидетель Васильева Алла.

Алка вошла в зал. Спокойная, с поднятой головой. Коса до пояса, ситцевое платье, веснушки на носу. Села на стул, посмотрела на Петрова.

— Рассказывайте, — сказал Петров.

— Я видела, как Соколов угонял велосипед, — сказала Алка чётко, громко, чтобы все слышали. — Это было 27 мая, около одиннадцати вечера. Я выглянула в окно и увидела, как он идёт от клуба «Металлург» с велосипедом. Синим, с белыми полосками. Я узнала его по чёрной кожаной куртке.

— Вы уверены? — спросил представитель совета.

— Уверена, — сказала Алка. — Я готова подтвердить это в суде.

Сарыч снова вскочил.

— Она врёт! Она его девка! Она всё скажет, чтобы его спасти!

— Сядьте! — рявкнул Петров. — Следующий свидетель!

Пригласили Серёгу.

Мальчик вошёл в зал, дрожащий, бледный. Мать держала его за руку.

— Рассказывай, — мягко сказал Петров.

— Я... — Серёга сглотнул. — Я видел. Всё видел. Как Сарыч велосипед угонял. Отмычкой замок открыл. Я спрятался за углом, а он меня не заметил.

— Ты готов подтвердить это в суде?

— Готов, — сказал Серёга твёрдо. — Я не боюсь.

Сарыч побледнел.

— Это заговор! — крикнул он. — Они все сговорились!

— Ещё один свидетель, — сказал Петров. — Приглашается Соколова Анна Ивановна.

В зал вошла мать Сарыча.

Маленькая, сутулая женщина в чёрном платке. Лицо бледное, глаза красные — плакала всю ночь.

— Мама, — сказал Сарыч. — Ты зачем?

— Молчи, — сказала мать. — Я устала молчать.

Она повернулась к Петрову.

— Мой сын — вор, — сказала она. Голос дрожал, но слова были твёрдыми. — Я знаю это давно. Но молчала. Боялась. Думала, образумится. Не образумился. Пусть будет по закону.

Сарыч закрыл лицо руками.

— У меня всё, — сказал Петров. — Слово предоставляется обвиняемому.

Сарыч поднялся. Бледный, злой, но сломленный.

— Я... — начал он. — Я...

— Говори правду, — сказала мать. — Хоть раз в жизни.

Сарыч помолчал. Потом опустил голову.

— Я украл, — сказал он тихо. — Велосипед. И подкинул Морозову. Потому что завидовал. Потому что хотел, чтобы Алка на меня посмотрела. Потому что... потому что дурак.

Он сел и закрыл лицо руками.

Петров кивнул.

— Дело закрыто, — сказал он. — Соколов Анатолий Михайлович признан виновным в краже. Дело передаётся в суд для вынесения приговора. Морозов Вячеслав Викторович оправдан.

Славка выдохнул.

Всё.

---

Улица. После суда.

Славка вышел на крыльцо.

Солнце светило вовсю. Дым котельной был белым — сегодня завод работал на полную. Люди толпились у входа, смотрели на него.

И вдруг кто-то захлопал.

Сначала тихо, робко. Потом громче. Потом все.

— Славка! — крикнул кто-то. — Молодец!

— Так держать!

— В армию идёшь — не позорься!

Славка стоял, не зная, что делать.

Алка подошла, взяла его за руку.

— Ты молодец, — сказала она. — Я всегда знала.

Вовка хлопнул по плечу.

— Друг, — сказал он. — Настоящий.

Подошёл Серёга.

— Я не испугался, — сказал он. — Как ты учил.

— Ты герой, — сказал Славка. — Настоящий.

Серёга улыбнулся.

Подошёл Петров.

— Извини, что не верил, — сказал он. — И что боялся. Но теперь — всё.

— Спасибо вам, — сказал Славка. — За помощь.

— Не за что. Работа у меня такая.

Петров ушёл.

Славка остался стоять на крыльце.

Солнце. Дым. Люди. Алка.

Всё.

---

Эпилог. Через неделю. Вокзал Заводска.

Поезд на Свердловск отходил в семь утра.

Славка стоял на перроне в новенькой военной форме — без погон, но уже почти солдат. Рядом — отец, мать, Вовка, Алка. Серёга с матерью. Бабка Марфа. Дядя Коля. Даже тётя Зина пришла — стояла в стороне, но пришла.

Сарыча не было. Его увезли в район — судить. Димон уехал с родителями в другой город — не мог остаться.

— Письма пиши, — сказала мать, вытирая слёзы.

— Буду писать, — сказал Славка.

— Не позорься, — сказал отец. — Служи честно.

— Не буду.

Вовка обнял его.

— Друг, — сказал он. — Настоящий.

— Настоящий, — ответил Славка.

Алка подошла последней.

— Жди меня, — сказала она. — Я вернусь.

— Я буду ждать, — сказал Славка.

Она поцеловала его. При всех. Первый раз.

Славка покраснел, но не отстранился.

Поезд тронулся.

Славка стоял у окна, смотрел на перрон. Мать плакала. Отец махал рукой. Вовка улыбался. Алка стояла, не двигаясь, и смотрела ему вслед.

Поезд набирал скорость. Посёлок уходил назад — бараки, труба котельной, чёрный дым. Всё, что было.

Славка сжал в руке браслет — сине-белый, из ниток.

— Ты мне кто? — спросил он себя.

— Друг, — ответил он. — Настоящий.

Поезд уходил в новую жизнь.

На перроне, у края, стоял мальчик лет десяти. Он смотрел на уходящий поезд и держал в руке игрушечный пистолет. Славка поймал его взгляд и подумал: «Вырастешь — всё поймёшь. И про дружбу, и про предательство, и про правду».

Из репродуктора на вокзале — Высоцкий. «Он не вернулся из боя». Но это не о Славке. Он вернётся. Обязательно.

Последняя фраза, которую слышит Славка перед тем, как поезд уходит за горизонт: «Славка! Возвращайся!» — голос Аллы. Он запомнит его на всю жизнь.


ЭПИЛОГ

Декабрь 1974. Город Заводск. Посёлок Литейный. Зима.

Зима пришла в Заводск рано — в ноябре уже выпал снег, а к декабрю мороз сковал реку, завалил улицы сугробами, превратил чёрный дым котельной в белый пар, который поднимался к небу и таял там, не оставляя следа.

В бараке №7 на улице Угольной было тепло. Печь топили с утра, и воздух пах берёзовыми дровами, сушёной мятой и чем-то ещё — может быть, надеждой.

Мать Славки сидела у окна, вязала шарф — синий, длинный, с белыми полосками. Вязала не спеша, отсчитывая петли, и иногда поднимала голову, чтобы посмотреть на дорогу. Но дорога была пуста. Только сугробы да старый пёс Барбос, который спал у будки, свернувшись калачиком.

Отец вернулся с завода, скинул валенки, повесил тулуп на гвоздь. Прошёл к столу, налил чаю из алюминиевого чайника, сел напротив матери.

— Письмо? — спросил он.

— Нет ещё, — сказала мать. — Жду.

Отец кивнул, отхлебнул чаю. Помолчал.

— Придёт, — сказал он. — Не может не прийти.

Мать не ответила. Только пальцы её, сжимавшие спицы, дрогнули.

---

Пятый барак. Комната Серёги.

Серёга сидел за столом, делал уроки. В тетрадке в косую линейку выводил палочки и крючки — почерк был ещё неуклюжий, мальчишеский, но старательный.

— Мам, а Славка скоро вернётся? — спросил он, не поднимая головы.

Тётя Люба мыла посуду. Замерла, вытерла руки о фартук.

— Через год, — сказала она. — Или два. Армия — это надолго.

— А я хочу, чтобы он вернулся, — сказал Серёга. — Он обещал научить меня велосипед чинить.

— Научит. Обязательно.

Серёга улыбнулся. И снова склонился над тетрадкой.

На стене, над его кроватью, висел новый плакат — с Гагариным. Серёга сам купил его в киоске, на сэкономленные деньги. Смотрел на улыбку космонавта и думал о Славке.

— Тоже лётчиком стану, — прошептал он. — Как Гагарин. И как Славка.

---

Барак №4. Комната Димона — пуста.

Димон уехал.

В августе, сразу после суда, родители собрали вещи и перебрались в другой город — к тётке в Челябинск. Поговаривали, что Димон поступил в техникум, что учится на четвёрки, что завёл новых друзей.

Старые друзья его не вспоминали.

На стене в его бывшей комнате осталась вмятина от магнитофона «Нота», который так и не купили. И запах — табака, пыли, предательства.

Новые жильцы въехали в октябре — молодая семья с двумя детьми. Они выбелили стены, выбросили старые обои, повесили свои картинки. О Димоне здесь забыли.

Но Славка помнил.

Не зло — с грустью.

---

Клуб «Металлург». Танцы. Субботний вечер.

В клубе играла группа «Ритм». Света было мало — только лампочки над сценой да цветные прожекторы, которые крутились под потолком. Дым коромыслом — пацаны курили в фойе, девчонки кружились в вальсе, кто-то отплясывал твист.

Алка стояла у окна, смотрела на снег.

На ней было новое платье — синее, в горошек, с длинной юбкой. Коса до пояса, на шее — кулончик с сердоликом. В руке — тетрадка.

Та самая. Со стихами.

Она открыла первую страницу и перечитала:

«Твои глаза как Чусовая в половодье...»

— Глупые стихи, — сказала она вслух. И улыбнулась.

К ней подошёл Вовка. В спортивной куртке, в кедах, с неизменной кепкой набекрень.

— Письмо от Славки, — сказал он. — Держи.

Алка схватила конверт. Треугольный, полевой, с цензурными помарками. Разорвала край, вытащила листок.

Почерк Славки — неровный, торопливый, с кляксами.

«Здравствуй, Алка!

Служба идёт нормально. Командиры хвалят. Учимся стрелять, маршировать, охранять границу. Скучаю по дому, по матери, по отцу, по Вовке. И по тебе — больше всех.

Твои стихи перечитываю каждый вечер. Тетрадка уже зачитана до дыр. Знаешь, я понял здесь, на границе, одну вещь. Правда — она как граница. Её надо охранять. Каждый день. Каждый час. Иначе враг прорвётся.

Сарыча судили — дали два года условно. Мать писала. Сказала, он уехал к родственникам в деревню. Может, одумается. Может, нет. Мне всё равно. Главное, что я знаю: я не вор. И ты знаешь. И Вовка. И Серёга.

Серёге привет. Скажи ему, чтобы не боялся. И чтобы учился хорошо. Может, вырастет — станет лучше меня.

Жди меня. Я вернусь. Обязательно.

Целую. Твой Славка.»

Алка прижала письмо к груди. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала — пусть.

— Что он пишет? — спросил Вовка.

— Что скучает, — сказала Алка. — И что вернётся.

Вовка кивнул.

— Вернётся, — сказал он. — Такой не пропадёт.

Они вышли из клуба. Снег падал крупными хлопьями, укрывая улицы белым покрывалом. Фонари горели жёлтым светом, и в этом свете снежинки казались золотыми.

Алка подняла голову к небу.

— Славка, — прошептала она. — Я жду.

---

Конец 1974 года. Заставка.

Над Заводском опускается ночь. Чёрное небо, редкие звёзды, дым из трубы котельной. Бараки спят. Только в окне барака №7 горит свет — мать вяжет шарф. Только в окне пятого барака горит свет — Серёга делает уроки. Только в клубе «Металлург» гаснут огни — танцы кончились.

Где-то далеко, на границе, молодой солдат в зелёной фуражке смотрит на звёзды и думает о доме.

Он вернётся.

Не сразу. Не завтра.

Но вернётся.

И правда вернётся с ним.

Из репродуктора на столбе — тихая, грустная песня. Окуджава. «Ваше благородие, госпожа удача...» Слова тонут в снегу, но мелодия остаётся. И кажется, что она будет звучать вечно.

Алка идёт по улице, держа в руке письмо. Снег падает ей на ресницы, на плечи, на тетрадку со стихами. Она улыбается. Потому что знает: он ждёт. И она ждёт. И это — главное.