Кукушкины слёзки

              У меня на даче весь забор, который ещё покойным дедом был выкрашен краской весёлого зелёного цвета,  настолько густо и плотно утопает в цветах, что  казалось, что он не стоит на земле, а медленно, по-стариковски, опускается в мягкую, тёплую, бархатную подушку.

              Соседка моя, Людмила Семёновна, женщина с прямой спиной и таким же прямым взглядом на жизнь, как-то прошлась со мной вдоль изгороди и ткнула своим длинным пальцем: «Сорняк выведи. Ты же культурная женщина. А у тебя тут…. Развела дичь». И сказано это было таким тоном, будто дичь эта  — не просто цветы «Кукушкины слёзки», а нечто постыдное, почти безнравственное, вроде неубранной постели.               
 Я же, глядя на её палец — сухой, указывающий, как стрелка компаса, — вдруг ясно ощутила, что Людмила Семёновна права, ибо в её мире всё делилось на должное и не должное, на выведенное и не выведенное, и промежутка между этими состояниями не существовало вовсе.

              Я хотела было возразить, что дичь — это когда медведь по огороду ходит, а здесь так, лёгкое запущение, но промолчала. Потому что действительно — рука не поднимается. А не поднимается она, как не странно, не от лени и не от безволия, а от того самого чувства, которое удерживает человека вырвать страницу из старого дневника, даже если почерк на ней кривой, даже если слова написаны торопливо и с ошибками. Ибо страница эта — уже часть жизни, и жизнь, вырванная вместе с нею, оставляет рваный след. Так и здесь: каждое растение, каждый стебель, каждая бархатная подушка цветов — они тоже словно страницы, только не в дневнике, а в той самой тихой дачной жизни, которую не переписать заново. Вот и не поднимается рука. И, наверное, не поднимется.

              Вечером того же дня я подошла к ним, к этим «слёзкам», уже без Людмилы Семёновны. Присела на корточки, как в детстве. И  разглядела, что стебельки у них тонкие, почти невесомые, — такие, что, кажется, дыхни — и они полягут, но они не ложатся, держатся упрямо и нежно. А цветы… если хорошенько прищуриться, они и правда, похожи на крошечные лиловые фонарики.

              Народная молва гласит, что кукушка плачет о своём разорённом гнезде. Но я так думаю: слёзы бывают разные, и не только от горя. Вот моя внучка Катюша, например, плачет, когда интересный мультик заканчивается. А я в её годы плакала оттого, что лето заканчивается,— и те слёзы были тогда горькими, а теперь спустя полвека, вспоминаются как нечто тёплое и почти драгоценное, словно не слёзы вовсе, а светлые камушки, подобранные на дорожке. И кто знает: может быть, и кукушка плачет не от горя и не от разорённого гнезда, а оттого, что воздух так свеж, трава так зелена, а жизнь так длинна и непредсказуема, что дух захватывает, — и тогда слёзы эти, как и мои давние, детские, сами собой превращаются из горьких в благодарные?

              Как-то раз Катюша — современный ребёнок, не выпускающий из рук телефона, подошла ко мне и говорит:
— Бабушка, это же герань Роберта! Вот смотри, научное название.
Я посмотрела на умные буквы на экране, потом на её серьёзные глаза, а потом на эти лиловые фонарики и рассмеялась:
— Ну и пусть будет Роберт. А по-моему, этот Роберт, наверное, тоже когда-то плакал. От счастья, наверное, или от усталости после долгой и хорошей дороги.
Она, конечно, не поняла, покрутила пальцем у виска и побежала дальше — ибо, что может быть непонятнее для детского ума, чем слёзы без горя и радость с привкусом усталости?
А я осталась и подумала, что все мы немного «кукушкины слёзки». Кто-то считает нас сорняками в общем огороде жизни, и, надо признать, есть в этом своя правда: мы растём не по плану, лезем, куда не просили, цепляемся за старые заборы. Но кто-то знает, или хотя бы догадывается, что мы храним в своих глубинах каплю утренней росы, чью-то память, чью-то короткую, но такую яркую грусть. И, может быть, именно эта грусть и есть то самое, ради чего стоит расти, где попало.

              Так что пусть растут. Пусть утопает мой старый забор в этой тихой, бархатной, ни на что не претендующей красоте. Ибо она напоминает мне то, что я, прожив полвека, начинаю, наконец, понимать: слёзы — это не конец, это просто роса на полотне жизни. Высохнет — и останется только светлый след, такой лёгкий, что, кажется, его и не было вовсе, но он есть, и он греет. А завтра набегут новые, и это правильно. Это и есть  жизнь — не та, которую выстраивают по указывающему пальцу, а та, которая сама пробивается сквозь щели в старом заборе, не спрашивая позволения. И глядя на эти лиловые фонарики, я думаю: слава богу, что рука не поднимается. Слава Богу, что есть на свете место запущению, дичи и не выведенным сорнякам. Потому что без них — одна только прямая спина и пустой огород. А с ними — жизнь.