Тихий уголок

               

                1.
     Не один раз и не два в любую погоду, разумеется не в дождь и не в метель ходил я на хутор Войтково, который называл своим вторым отеческим местом на земле, где жила бабушка Шура, мама моего отца. Посещал её могилу на хуторском кладбище. Чистил её от сорной травы, вымахивавшей за сезон мне до пояса. Стоял после в некоем душевном смирении. Вёл одностороннюю беседу. Делился накопленными новостями, коих у меня, разменявшего седьмой десяток было огромное количество.
    Направляясь к месту покоя усопших душ по центральной грунтовой дороге, от асфальта, уложенного в начале семидесятых годов не осталось следа, кроме неглубоких рытвин, я поневоле замедлял шаг и смотрел на Войтково новым взглядом. Видел запустение и разруху старых дворов и всплывали тотчас перед взором яркие и солнечные картины уж совсем из далёкого детства и сравнительно недалёкой юности. Сравнивал увиденное и сопоставление шло не в пользу настоящему. Там, где кипела жизнь в хозяйских дворах, где раздавались человеческие голоса, где сновали, путаясь в ногах, куры, гоготали в птичнике гуси и крякали довольно утки, купаясь в невысыхающих лужах после дождя, царила завораживающе-гибельная пустота.
    Обочины от края дороги до заборов и калиток густо заросли дикими тонкими гибкими побегами плодовых деревьев. Кустарники дрока и норичника с нежной листвой напоминали ленивых стражников, уверенных, никто не рискнёт пробраться через густое переплетение стволов и ветвей. Плотно растущий репейник с толстым зелёным стволом и большими тёмно-зелёными листьями качался под лёгким жарким дневным бризом, лилово-пурпурные его цветки, окружённые иглами, обманчиво манили своей опасной красотой. Непроходимые гущи бурьяна высотой почти до двух метров и выше стояли крепкой, надёжной стеной на пути любого посягательства в двор извне.
    Беспрепятственно проникали во дворы дикие птицы, вия гнёзда на деревьях. Кошки, путешествующие сами по себе. Вездесущие собаки да расплодившиеся в последнее время по понятной причине лисы, гроза домашних птичников передвигались туда-сюда в поисках потерянного чего-то своего или чужого, находили здесь защиту от дневного жара.
    Отдельного слова заслуживают жилые подворья. Их на Войтково сохранилось от силы десятка полтора.  Утро в них начиналось с звонкого пения петуха, звона цепи колодезного ворота и плеска ведра о воду на дне колодца. Там проснувшиеся куры озабоченно ходят по двору со своим вечным кудахтаньем. Важные индюки царственными особами передвигаются вальяжно между корытами с кормом и водой. Там поминутно лают из будок разморенные ленью и сном собаки и зазевавшихся голубей щиплют за хвосты проныры кошки, выскочив из убежища. Здесь не выспавшиеся мужья что-то доказывают жёнам. Жёны активно возражают и лезут на рожон со своими доводами. Непроснувшаяся детвора радостно плещется возле колодца и торопится быстрей смыться с родительских глаз, пока не дали заданий прополоть огород, накормить птицу или накосить травы для коз.
    Меня притягивали мистичностью существования и нахождения одновременно в двух сопредельных мирах дома-руины. Просевшие крыши, напоминающие сёдла для огромных лошадей, если воображение раскрепощённое, можно увидеть кое-что поинтересней. Выбитые стёкла окон похожи на слепые глаза и в их глубине, из глубины пустого дома, из сырой пустоты развалин едва заметно тянет гипнотическим, завораживающим духом остановившегося времени. Сама же территория вокруг дома предстаёт жуткой сценой после батального сражения, где вперемешку с обломками серого, в жёлтых пятнах мха, шифера валяются пёстрые осколки битой черепицы, сухих веток и перегнившего рванья древней одежды.

    Однажды, июньский день обещал быть погожим, сделал оплошность. Поддавшись магии места и подавив интуитивное чувство самосохранения рискнул зайти в один из заброшенных домов и побродить в поисках, чего только и сам не мог правильно сформулировать, по участку. Лавируя между ветвей дрока и листьев репейника осторожно прошёл к границе участка довольный тем, что обошлось без материальных, порванной одежды, и физических, царапин и ссадин, потерь. Покосившийся, наклонившийся наружу и внутрь двора забор с посеревшими штакетинами в моём буйном воображении предстал неким доисторическим творением давно исчезнувшей цивилизации. Вдохновившись невесть чем, утопая по колена в траве, она очень ловко путала ноги и мешала двигаться, приблизился к калитке. Деревянная основа от прикосновения рукой рассыпалась в прах и мелкие щепки. Жалко скрипнули, очнувшись от тяжкой дрёмы ржавые петли. В глубине двора дико завизжали потревоженные коты. Из гущи крон снялась в воздух огромная стая ворон и сильно галдя, закружилась в воздухе мрачным тёмным облаком и рассыпая своё возмущённое «к-ка-ар!». Разлетелись воробьи и голуби по соседним участкам. Моё вторжение не прошло не замеченным.
    Не ожидая такого, скажем прямо, горячего приёма, я и сам ошалел. Повинуясь первому желанию решил ретироваться подобру-поздорову. Неизвестно, на какие ухищрения способны потревоженные духи этого места. Не всё так однозначно оказалось. При попытке поставить ногу назад, ощутил сильный толчок в плечо и полетел на землю. Смешались в кучу деревья и травы, птицы, небо и земля. Впервые на себе ощутил, что такое значит вверх тормашками. Вдобавок, вот уж точно чья-то месть, посыпались искры из глаз.
     По внутреннему определению, оказался где-то между мирами.
    Не Толкиенскими межземельями. Именно между мирами, в настоящем и в ином, сместившись векторной прямой градусов на сорок в соседнюю реальность. На моей груди сидела огромная, с дворового пса ворона и пристально всматривалась в меня чёрными зрачками. При этом смешно поворачивала голову в стороны. Внезапно она резко раскрыла клюв…
    Мастерски падать без вреда для организма научила жизнь. Как-то поскользнувшись в суровую оттепельную пору на тротуаре, дело было в одной крупной северной столице, упал лицом вперёд, приземлился на руки, спружинив ими в локтях, получился непроизвольный отжим от поверхности. Быстро поднялся и услышал, мол, вот так фокус. Рядом стоял мужичок в оленьей одежде. От него так сильно разило водочным перегаром, что пропало желание отвечать, но он сам продолжил, что тоже занимался акробатикой, однако – любимое словцо всех северных народов – так никогда не получалось. Вот и сейчас падение получилось точь-в-точь такое. Приземлился на согнутые руки. Поцеловался с матушкой-землёй кормилицей. В рот набралось всякой гадости. Пришлось сплюнуть собранное ртом богатство под ноги. Пару раз отжался, чем давно не занимался, и приятная боль разлилась по телу с мыслью возобновить утреннюю гимнастику в ближайшей временной перспективе. Передо мной густо, без видимого просвета стояла стена малиновых зарослей. Выложенная кирпичом дорожка с проросшими в щелях кустиками травы и повилики вела к дому. Блестели осколки пивных бутылок. Этикетки показывали пристрастия любителей пенного напитка, в разные прежние годы отдыхавших здесь.
    Заглядывая в окна, обошёл по периметру дом. Дыры в полу. Доски сняли ещё до царя гороха предприимчивые селяне, не пропадать же добру напрасно. Между лаг проросли сорняки. Из печи вывалились кирпичи. Внутренняя штукатурка дома осыпалась, обнажив саманные блоки стен. Несмотря на показную смелость, войти в дом остерёгся, зато решил подняться на веранду. Перед этим снаружи обследовав пристройку. Узор рамы хоть и с выбитыми стёклами говорил о высоком эстетическом вкусе бывших хозяев: геометрические фигуры, квадраты и ромбы, треугольники и даже полуокружности по верху синих рам. Я заметил эту примечательную особенность, синий цвет был весьма популярен в те далёкие годы.
    По деревянному, крашенному в коричневую краску крыльцу в четыре ступени, ставя ступни ближе к краю. Крыльцо оказалось на редкость музыкальным. На каждый шаг оно отзывалось скрипящим сопрано с отдалённой между-тактовой синкопой, присутствовали и другие фиоритуры: трели, глиссандо и прочие. Сопровождаемый этим музыкальным приветствием поднялся и стал на входе в веранду. Смотрю и резюмирую: так-так-так, уцелели частично толстые доски пола с выцветшей коричневой половой краской. Спугнутое, пища, разбежалось огромное мышиное семейство по углам в фундаменте, где, видимо, давно проделали скрытые лазейки наружу. Бросились в глаза, подвешенные к обнажившейся от оштукатуренного и частично провисшего потолка балке два трупа мумифицированных крыс с крупными камнями в оскалившихся пастях. Под порывами шуршащего ошмётками прошедшего времени ветерка трупы крыс покачивались и, как бы, своим видом говорили, мол, вот как в жизни бывает. Что-то мерзкое колыхнулось в груди. Сквозняк поднял сухую пыль, вместе с ней разложившиеся до пыли экскременты грызунов. Дышать сразу стало невмоготу. Глаза заслезились. Невидимые призраки былого встали передо мной в серых одеяниях с прорехами. От них явственно попахивало гнилью и прелью.
    Решение поселиться на Войтково появилось в тот день. И посещение руин древнего дома сыграло, может быть, какую-то роль. Не представлял себе окончательно своего существования и дома, хотя в общих чертах видел этакий абстрактный дом с черепичной замшелой местами крышей в три окна, выходящих на улицу. Обязательно выкрашенный белой водоэмульсионкой с синими объёмными колоннами на углах и обязательно с гнездом ласточки под крышей.
    Пробравшись наружу из заросшего сада, увидел дом, скажем так, не вполне соответствующей моей вмиг зародившейся мечты. Но стены были белы. Квадраты углов синие, три окна с рельефно выпирающими деталями по контуру того же синего цвета, смотрелись кокетливо на улицу и застенчиво поблёскивали стёклами, отбрасывая солнечные зайчики по сторонам. Один заяц угодил мне в глаз. Пока проморгался, видение прошло – солнце спряталось ненадолго за тучку. Уверенным, мне почему-то казалось, пританцовывающим шагом, от родившейся радости, вот оно, желаемое, я перешёл дорогу. Из-под ног брызнули, кудахча куры соседей. С бьющимся сердцем остановился возле, вот же везенье, синих ворот с проделанной в них калиткой. Краска местами вздулась от времени и от осадков, кое-где появились мелкие и крупные кракелюры, поверху ворот шёл из крупной проволоки растительный узор. Ну, как узор, кузнец-самоучка скрутил проволоку в длинные усики, закрутил спиралью, украсил крупными виноградинами. От границы участка и до соседей поверх забора и ворот прежние хозяева, во избежание незаконного проникновения таких как я любителей седой и древней седины, пустили скрученную кольцами колючую проволоку, тоже выкрашенную в синий цвет. 
    Отброшу ерунду, присущую чрезмерно чувствительным особам, в каждом душевном порыве видящих некий таинственный знак, скажу: в доме, в самом строении ощущалась некая энигматичная сила, притягивавшая к себе скрытыми неведомыми эманациями.
    Калитка, как и сами ворота запирались на огромный навесной замок и всю эту комбинацию, способствую не проникновению внутрь чужаков, художественно заканчивала со средними звеньями выкрашенная в тот же цвет цепь, на которых обыкновенно сажают дворовых псов заботливые хозяева.
    – Добрый день! – послышалось за спиной, и я развернулся к говорившему, кивнув ему в знак приветствия.         
    Это был мужчина лет семидесяти с большим загорелым лицом, покрытым крупными морщинами, складки напоминали полигональную кладку валунов майянской империи в широкой рубахе, расстёгнутой на груди до пупа и в поношенных клетчатых бриджах. Рядом с ним блеяли две козочки удивительно белого окраса.
    – Смотрю, вот, кто-то шарится во дворе Капустнихи. Думаю, кто бы мог быть? Детей у неё не было. Значит, злочинец какой-то. Добрые люди тут давно не бывали.
    – Собственно, я…
    Меня перебивают:
    – Я тебя давно заприметил. На кладбище был позавчера. У кого именно на могилке, не приметил. Теперь вот сегодня.
    – Да вы просто гений сыска, – говорю в ответ.
    – Кого ищете?
    – Просто гуляю. Интересно ведь. Вот зашёл в один двор, а там, надо же, никто не живёт. Смотрю, ещё один дом. Решил посмотреть.
    – Ага! А на воротах замок и просто так не пройдёшь. Правда? – серые выцветшие глаза мужчины хитро блеснули. Отозвались блеянием козы. Зазвенели колокольчики у них на ошейниках.
    Мужчина подошёл вплотную и посмотрел пристально в лицо.
    – Лицо знакомое. Кого напоминаешь, хоть убей, не могу вспомнить.
    – Зачем же убивать, – улыбаюсь и представляюсь по имени.
    – Точно! – озаряется светом лицо мужчины, оно оживает, появляется улыбка, – Я вспомнил твого батька! – мужчина перешёл на суржик, – и бабку Шурку помню. Ой, як добре помню! Гоняла меня лозиной…
    Слово за слово, завязалась беседа. Козы, блея, щипали травку, далеко не отходя от хозяина. Он поинтересовался за родителей. Вкратце обрисовал ему ситуацию. Афанасий, так он представился, вытер выступившие слёзы.
    – Всем мы смертны. Все под богом ходим. Знаешь, как говорят: сегодня вино и кроватка, а завтра цветы и оградка. А ты, что же тут дом присматриваешь?
    – Уже присмотрел. Где можно найти хозяина этого или его представителя?
 
                2.
    Квестом, иначе не назовёшь ряд событий, произошедших в последующие дни.
    Уж как ни пытались отговорить от дурацкой затеи покупки дома на хуторе сёстры, какие ни приводили доводы, не ставили перед фактом предпочтительности жизни в городе, в оплоте цивилизации. Где тебе и водопроводная холодная вода, и горячая, и туалет, и газ для готовки. Выслушивал стоически все претензии и продолжал отстаивать свою точку зрения, исходя из неё, жить на хуторе мне. Вовсе не им. «На что тебе эта хибара? – возмущалась одна сестра. – Дом саманный, обложенный кирпичом. Там на ремонт уйдёт деньжищ, не денег, уйма! У тебя лишние деньги есть?» – «Лишних никогда не было». – «А сад, а огород? – вопрошала вторая сестра, – это сколько трудов потребуется? Упаси бог от такого! Садить, поливать… Всё можно купить на рынке, что хочешь. Двор убирать, – добавлял её муж, сестра дополняла: – в доме порядок наводить. Сил не хватит». – «У вас же в своих хозяйствах сил и времени хватает?» – «Нашёл что сравнивать, – оппонировала первая сестра, – у нас – это одно! – весьма категоричное замечание, сделанное вовремя и как для отрезвления моих мечтаний: – У тебя – другое!» – «Войтково, – сетовала вторая сестра, – в городе домов мало, что ли?» – «Край земли, – поддакивала первая, – чёрт знает где! На куличках каких-то!» – «Всего пять километров от Каракубы». – «Пять километров, – хваталась за сердце первая сестра, – всего-то пять!» – «О, так туда ещё добраться надо как-то», – закатывала глаза вторая сестра. – «Доберусь как-нибудь». – «Как-нибудь, – иронизирует первая, – как-нибудь!» – «На чём? – не унимается вторая, – автобус туда, бог знает, сколько времени не ходит. Сами хуторяне ездят на своих авто. У тебя машины-то нет!» – «Пешком ходить буду, – резонно заявляю в ответ. – Полезно для здоровья. Или куплю велосипед». – «Ага! С моторчиком!» – «Можно с электроприводом и с коляской». – «Хорошо, – стихала сестринская экспрессия. – Стройматериал как привезёшь?» Объясняю: «Ремонт большой не планирую». – «А если большой?» – «Закажу в магазине товар с доставкой. С этим сейчас проблем нет». – «Кто будет делать ремонт? Мастеров сейчас раз-два и обчёлся. Опытные разъехались по более жирным местам. Остались ни рыба, ни мясо и такие суммы запрашивают!» Надоедает пустая болтовня и останавливаю вербальные потоки: «Чего зря раньше времени делить шкуру неубитого медведя. Куплю дом. Увижу масштаб работы. Прежде, нужно найти хозяина или его представителя». Пожелание оказалось предельно кратким и ёмким: «Хоть бы никто не отозвался!»

    Вести дело с риелтором в Каракубе оказалось иметь дело проще. Встретились с ней в небольшом обставленном офисной мебелью арендуемом кабинете в ТЦ «Каракуба» возле городского рынка. На двери красовалась строгая табличка с надписью: «Риелтор Оксана Григорьевна Грабовая».
    Невысоконькая, кругленькая, как детский мячик, с полным симпатичным личиком и пухленькими, как ароматные сдобные пышки щёчками, Оксана Григорьевна посмотрела на меня карими приятными добрыми глазами и голосом оперной дивы, сразу захотелось спросить, не пела ли она в школьной самодеятельности, взяла деловой стиль общения.  Предложила сесть на диванчик. На столик выложила объёмное порт-фолио с предложениями продажи недвижимости в Каракубе в частном секторе. Предусмотрительно, решил не раскрывать своего интереса заранее, сказал, что хочу приобрести дом.
    Риелтор поинтересовалась, желаю кофе или чай, пока буду рассматривать фото и знакомиться с описанием. Ответил, что не отказался бы от водки с копчёной осетриной, но с утра спиртное не пью. Она оценила мой юмор и занялась своими делами. Страницы листал внимательно. Первыми шли двухэтажные коттеджи в Каракубе, ближайших селах Сталинском и Урожайном. После них шли одноэтажные дома разных лет допотопной постройки. «Обратите внимание на этот дом, – указала риелтор пухлым пальчиком с ярко-алым ногтем и перстеньком с изумрудом, – очень выгодное предложение и не менее удачное приобретение. Ремонт, канализация, пластиковые окна, пластиковые трубы, надворные постройки, отдельно расположена баня». 
    Как сознательный покупатель, пока не представляющий масштабов будущего счастья владельца дома, как семейного гнезда, я внимательно просмотрел «выгодное предложение» за сравнительно невысокую цену. Оценил площадь комнат. Высоту потолков. Красоту плитки санузла и сантехники. «Заострите внимание: новый евроремонт». – «Евро?» – «Конечно, – деловито произнесла Оксана Григорьевна, – исключительно евроремонт. У нас в городе большое количество прекрасных мастеров». Её слова шли в разрез со словами сестёр, утверждавших обратное. «Мастера из Европы?» – «Почему из Европы? – нахмурила бровки риелтор. – Мне не понятен ваш сарказм». – «Ну, как же, Оксана Григорьевна, раз евроремонт и мастера обязаны быть из Европы». Риелтор весело расхохоталась. – «Нашим мастерам Европа не указ». – «Как тогда понять евроремонт? Словесная конструкция и всё? Или у ваших мастеров ходят в подмастерьях ученики из Средней Азии?»
    Риелтор ловко обходила острые углы расспросов. Уводила разговор в сторону. Переводила на другую близкую тему.
    Оксана Григорьевна вздохнула с видимым до безразличия облегчением, когда я перевернул последнюю страницу. Выждала театральную паузу. Затем поинтересовалась, на каком объекте я остановил свой выбор. «Как вы сумели убедиться, предложений достаточно на любой вкус, любой кошелёк, любое предпочтение. Все дома газифицированы. Уличный и внутридомовой водопровод. Дома с капитальным ремонтом (она не употребила евроремонт) и нуждающиеся, скажем так, в некотором эстетическом обновлении интерьера».
    С умным видом, – что-что, а уж умный вид напустить на лицо получится даже у дурака, – мечтательно, полу-прищурив глаза, промолчал. Пользуясь давним правилом, гласящим, что сразу отвечает глупец, выдерживаю небольшую фермату. Открываю глаза. Смотрю на риелтора. Вынимаю телефон. Открываю галерею фотографий. Нахожу нужную. Показываю. «Что вы скажете по поводу продажи этого дома? Хутор Войтково». Огромная гамма чувство пробежала по милому личику женщины. Быстро совладав с собой, попросила телефон. Посмотрела снимок. И другие с разных ракурсов. «Что я скажу, – начала она медленно, будто готовилась к тронной речи, – общее впечатление положительное. Как внутри, неизвестно. Хозяина, полагаю, надо разыскать». Киваю согласно под её пристальным взглядом. «Что ж, дело знакомое. Займёт некоторое время или чуть больше». Соглашаюсь с ней: «Несомненно». – «Чуть больше положенного или…» – «Учёл и это. С покупкой не спешу. Вас тоже прошу не пороть горячку». Риелтор улыбается: «Может улыбнётся удача». – «Как посмотреть». – «В будущее нужно смотреть оптимистично, – с некоторым укором, самодовольно произносит риелтор, – и – верить!» Всплескиваю руками. Прикладываю соединённые ладони к груди и смотрю на женщину умильным взором: «Верю во всё и даже в высшие силы». – «Это перебор». – «Согласен. Высшие силы тут ни при чём». Оксана Григорьевна записала в толстый наполовину исписанный блокнот известную мне информацию, поведанную Афанасием. Потом она снова попросила снимок дома, сделанный через забор. «Сразу хочу акцентировать один момент. Для выполнения наружных и внутренних отделочных работ у меня есть на примете прекрасная бригада ремонтников». Едва сдержался от вопроса, уж не те ли замечательные мастера евроремонтов из Средней Азии.
    Либо высшие силы взяли кураторство над моей судьбой, либо Оксана Григорьевна была отличным риелтором.
    По прошествии трёх дней она позвонила утром и поинтересовалась, не разбудил ли меня её ранний звонок. «Слушайте, что удалось узнать по вашему вопросу на сегодняшний день». Обстоятельно, будто доказывала у доски сложную теорему, риелтор поведала о проделанной работе. Во время поисков ей попался в руки архив старых домовых книг, замененных на новые в конце восьмидесятых годов прошлого века. Архив подлежал утилизации. Спасла случайность. Коробки с документами по каким-то причинам оставили на хранение в подвале здания домоуправления и забыли об их существовании. При помощи универсального средства, развязывающего язык и обновляющего память – денег – разыскала старого работника, заведовавшего хозяйством. Тот жаловался на память и говорил, мол, столько лет прошло. Но когда перед носом замаячили три прекрасным крупных банкноты память его восстановилась. Как риелтор попала в забытую кладовую, попросил опустить, но искомая книга оказалась в верхней коробке. Последним домовладельцем являлась Секлетея Онуфриевна Кодо. На момент смерти вдова. Детей не было. Близких родственников тоже. Имелись недостоверные сведения о наличии двоюродных сестёр, проживающих на тот момент в Краснодарском крае. В итоге, цепочка расследований привела из Каракубы на Дальний Восток к внучатой племяннице Ирине Во. Риелтор с ней связалась. Объяснила ситуацию. Та, по словам риелтора, не очень-то обрадовалась внезапно появившемуся наследству в виде старого разрушенного дома (Оксана правильно сумела поставить вопрос), отказалась от этого счастья. Заверила, претензий на наследство предъявлять не будет. Вышлет отказ и генеральную доверенность на риелтора вести от её, Ирины Во, имени все дела. Другими словами, дальше шла рутина. После подписания договора купли-продажи, после получения всех документов и проверок на отсутствие обременения и прочие юридические тонкости совершилась сделка. Я передал деньги риелтору за дом. Она при мне перевела их из ККТ-Банка на счёт Ирины Во. Там же, в помещении банка передал конверт с суммой за работу Риелтору. «Шампанское пить не предлагаю, – заявил женщине на улице. – Можно скрепить сделку дедовским способом: обмыть разведённым спиртом во дворе моего – уже моего – дома».
    Нужно ли говорить, когда щипцами по металлу разрезал металлическую цепь, крепко державшей оборону более четверти века от посягательства разных лиц, меня охватила некая дрожь. Перекушенная цепь со звоном упала под мои ноги. Я распахнул калитку. Пригласил риелтора первой войти во двор. Перед домом на импровизированном столике я разлил спирт по рюмкам и выложил на тарелке бутерброды с колбасой. Оксана Григорьевна ограничилась рюмкой водки без закуски, – вот же сильная женщина, – за рулём и ждёт ещё работа в офисе. А вот мне, сказала, нет ограничений и пить могу, сколько влезет. Садясь в машину, женщина пожелала долгих счастливых лет в купленном доме, сказала, возникнут дела или вопросы, обращайтесь и звоните.         

                3.
   
    Проводив риелтора, она попрощалась со мной длинным и протяжным гудком клаксона, вернулся во двор. Внезапно установилась, как без гипербол, вселенская тишина. Стоя посреди двора, чувствовал, меня окутывают покровы чужих тайн и судеб, живших прежде в этом доме людей. И в самом отдалённом уголке подсознания возникли алым пламенем утренней зари слова – тихий уголок. Тихий уголок – так окрестил я своё приобретение. Тихий уголок – точнее не придумать. На душе тотчас потеплело. Налетел слегка душный ветерок откуда-то из степи. Зашепталась, судача о чём-то своём, листва вишни и яблонь. Лёгкая прозрачная вуаль пыли всколыхнулась над бетонным покрытием. Встрепенулись голуби и заворковали, поглядывая искоса на меня, одобряя мою покупку. Из кустов чёрной смородины, росшей у соседей за забором, за происходящим во дворе внимательно следили жёлтые кошачьи глаза. Ушастая голова кота смешно торчала между штакетин.
    Подумав, решил осмотреть дом завтра. Сегодня поставил задачу разобраться с летней кухней и примыкающими к ней дворовыми постройками. Дверь, в кракелюрах выцветшей краски, в летнюю кухню подпирала палка. Не велико препятствие. Убрал его. Дверь медленно отворилась. В лицо ударил застоявшийся воздух, присутствующий в нежилых помещениях. Небольшие сени с полками на уровне головы. Чуланчик с деревянными стеллажами. Рассмотрел с порога лестницу, ведшую на чердак. «Ого! – воскликнул про себя, – работы предстоит много. А сколько всего интересного можно найти? А? чердак всегда служил местом складирования ненужных предметов и вещей, вышедших из употребления». От предвкушения интереснейших находок зуд появился в руках и ногах. Сразу представились сундуки и чемоданы, набитые книгами, фотографиями, вещами. Быстро прогнал лишние думы и прошёл в кухню. Она оказалась просторной. Хотя с улицы визуально смотрелась игрушечной. Типа рождественского имбирного пряника. Поразила какая-то неестественная чистота. Печь выбелена. Дверцы покрашены в сурик. Стол застелен клеёнкой, потёртые углы свидетельствовали о долгой эксплуатации. На небольшое время показалось, что хозяйка дома навела чистоту перед тем, как покинуть дом за минуту до моего появления. Встряхнул головой. Думать можно всякое, не воспрещается.
    Проверил на прочность два стула с чёрным потрескавшимся дерматином на сиденьях и спинках. Сел. Они скрипнули, вес мой героически выдержали.
    Широкий топчан покрывал широкий самотканый ковёр-покрывало из полосок материи разного цвета, некогда эта мода путешествовала из дома в дом в сельской и иногда в городской местности. Такой же замысловато-узорчатый ковёр висел на стене. Осторожно надавил руками на топчан и понял: вещь добротная, изготовлена на века. Решил, на нём лягу и прикорну на шестьсот или больше секунд. Лежать не смог. Что-то мешало. Что-то недоделанное до логического конца. Посмотрел на печь. Теперь всё понятно. Надо проверить, как она себя поведёт во время топки. В чулане на глаза попалась стопка газет «Труд» за 1975 год. Скомкал пару газет. Сунул в топку. Поджёг и печь загудела хорошей тягой. С едва ощутимым свистом в трубе. «Хорошо-то как! какой же ты молодец! – нахваливаю себя, снова укладываясь на топчан. – А теперь баиньки! Баиньки и ещё раз баи…»
    Погружаясь в ласковое небытие дрёмы, подумал ускользающей мыслью, что газеты можно было поберечь для истории. Почитать передовицы и статьи, узнать, чем жила тогда страна.   

    Бег давался тяжело. Невероятная тяжесть и боль во всём теле. Отяжелевшие ноги двигались с трудом. Я бежал от ворот. Нечто невероятное огромное аморфное косматое попятам преследовало меня. Гналось попятам. Прелым и гнилью отдавало его дыхание, оседающее на выбритом затылке. Грудью упирался в уплотнившийся воздух. Обречение на некую казнь, несправедливостью своего наказания терзало сердце. Я не сдавался. Напрягался. Переставлял ноги. Мокрая солоноватая взвесь мешала дышать. Глаза застилал ледяной, режущий кожу пот. Мысли спутались. Перемешались. «Шаг… ещё шаг… – билось в голове, отражалось в каждой вене, и каждая вена от высочайшего напряжения могла в любой момент лопнуть. – Шаг… Как тяжело… Как трудно…» Вот середина двора… Вот заветная середина, пересечь её и всё сумрачное, невероятное, страшное останется позади! Мышцы ноют. Стонут кости. Прикосновение к затылку чего-то мерзкого, липкого, влажного… Тонкие невидимые нити проникают через череп, пронзают кость, разрушают…
    Слух из пустоты вылавливает знакомое звучание. Родное. Тёплое. Не раз слышанное… Нити сворачиваются в черепе клубком. Разделяются пополам. Выдавливают глаза…

     Лохматый серый кот, вытянувшись на полу, следил зелёными глазами на хитрой мордашке за бегающим рядом с ним солнечным зайчиком. Иногда резко выбросив лапу пытался его ею накрыть. Очередная попытка пленить зайца провалилась. Кот повернул ко мне голову с неким кокетством и жеманством согнув шею, на холке моментально взъерошилась шерсть.
    Любуясь животным, задался про себя вопросом: «Как тебя, киска?» Кот раздвинул челюсти, показав острые клыки и сказал: «Василий» – и лизнул языком нос. Уже вслух произношу ошарашенно: «Ка-ак?!» – «Василий! Плохо слышишь?» – «Хорошо, – сажусь на топчане, – и слышу, и вижу». Медленно, вальяжно, делая кому-то одолжение, Василий поднялся на лапы. Потянулся. Выгнул спину дугой. Прыгнул на ускользнувшего зайца.
    Как отличить явь ото сна? Просто: ущипните себя за нос. Во сне щипка не почувствуете. Наяву – будет больно. Щипаю за мочку; боль растекается по голове до макушки и уходит в космос. Оставив после себя послеболие, если есть такое слово, если нет – я его придумал.
    «Какой же ты Васька…» – окончить не успеваю; меня перебивает детский немного хриплый, будто владелец недавно перенёс ларингит, голос: «Я всегда такой» – ударение на последнем слове, сказано с вызовом. Поворачиваюсь к окну. В нём вихрастая светлая голова мальчика лет десяти. Светло-карие глаза на слегка удлинённом веснушчатом лице. «Ты кто, мальчик?» – «Васька. Василий!» Кот зашипел: «Это я – Васька. Ты самозванец. И назвали тебя в мою честь!»
    «Ерунда, – думаю, – говорящий кот. Животные не разговаривают». Кот свернулся клубком. Завертелся на месте, пытаясь схватить свой хвост, показывая всем видом безразличие.
    «Это тебя назвали моим именем, – заявляет Василий в окне, стекло в один слой легко пропускает звуки. – Самозванец – ты!» – лицо Василия за окном пунцовеет, светло-карие глаза задиристо вспыхнули.
    Кот Василий разгадал мою хитрость, коварный и проворный гад, выскочил на улицу и скрылся в малиннике, отчаянно и протестующе визжа. Выхожу из кухни. Подхожу к мальчику. «Давай знакомиться, как тебя зовут знаю, – представляюсь и говорю, что он может ко мне обращаться дядя. – Я теперь здесь живу». Рукопожатие детской руки крепкое не по возрасту.
    В эту минуту, – как известно, в часе шестьдесят минут, – во двор входит, мне или показалось, или от того, что солнце слепит глаза, через калитку в воротах, не открывая её, среднего роста приятная женщина в просторном светлом летнем платье. Походка легка, словно плывёт, нет, парит над землёй. Женщина принесла с собой волну вечерней – хотя до вечера далеко – свежести, звуки пчёл на цветках в поле, невероятный аромат нездешних мест, окутанных многовековой неразгаданной тайной. И некое мистическое наваждение. Когда оно сошло, рассмотрел гостью. Тёмные волосы завитыми локонами струятся по плечам, спадают на грудь и за спину. Черты лица сродни мальчишечьим, жёлто-карие глаза, и веснушки – на щеках, на плечах, на предплечьях. «Мать Василия, – ясно как божий день, – вот так соседство!»   
    В голове у меня, разменявшего седьмой десяток лет и не потерявшего вкус к жизни человека, разу закрутились-завертелись очень игривые, весьма даже неприличные, крайне фривольные мысли. Да так, что они, наверняка, отразились на лице. Сродни этому возбуждение охватит любого мужчину при виде инфернально красивой женщины.
    «Анна Генриховна, – улыбнулась инфернальница и протянула узкую ухоженную кисть руки. – Вы можете не представляться. Признаюсь, стояла за воротами, подслушивала ваш разговор с Василием. Интересно же, кто наш новый сосед. Васька с Васькой тоже проведали. Как вы к этому относитесь?»
    Прихожу быстро в себя, собираю волю в кулак, стараюсь сильно не пялиться на приятные мужскому взору округлости форм соседки. «К тому, что шпионили – отрицательно. – Говорю, а голос еле-еле дрожит, вон оно как подействовали её чары! – К визиту – положительно. Бесконечно рад, Анна…» – «Можно по имени». – «Бесконечно рад, Анна, нашему приятному знакомству. Водку предлагать не буду – моветон. Чаю?» – «Отчего же моветон? – очаровательно улыбается женщина; обнажается жемчужно-белый ряд верхних зубов. – С удовольствием хлопну, как здесь говорят, рюмочку».
    Импровизация – королева любого спонтанного застолья. Особенно с красивой гостьей. Столиком послужил стул, на крытый яркой салфеткой. Поставил две рюмки и тарелку с закуской. От предложенного бутерброда с колбасой Анна отказалась. Импозантно, отставив мизинец, взяла рюмку и медленно выпила водку не покривившись. Лишь слегка прищурила глаза, будто в самом деле испытывая неземное блаженство от напитка. «Комильфо или нет?» – спросила гостья, вернув рюмку на стул. Отвечаю: «Комильфо», – и выпиваю тоже. Без лишних спецэффектов. Развернувшись на месте, подол платья взвился, Анна подошла к вишне, сорвала пару ягод. Съела. «Кисловата», – улыбнулась она сдержанно. Развожу руками – от бутерброда не надо было отказываться. Колбаса бывает кислой исключительно в редких случаях.
    Анна смотрит на меня. Я на неё. Повисает мучительно пауза.
    «Не боюсь показаться пошлым, Анна, вам знакомы до горечи слова, которые навязли на моём языке. Тем не менее, я скажу». Анна улыбается, подбадривает меня, старого сыча. «Звучит не совсем оригинально. Анна – вы очень красивая, сильнее – чертовски красивая женщина!» Анна засмеялась. Слегка откинула назад голову и прикрыла рот ладошкой. Что-то незримо в её образе изменилось. Что, не могу сказать, но оно произошло. Не успеваю переварить изменения, продолжаю, вот правду говорят о языке, как о враге человека: «В средние века, задолго до Ренессанса, в жуткое маргинальное средневековье таких красивых женщин объявляли скопцы и монахи-импотенты ведьмами, служанками Дьявола. Жгли прилюдно на центральных площадях городов».
    Черты лица Анны обострились. Она на минуту посерьёзнела.
    «Меня жгли и не раз», – светло-карие глаза потемнели, как небо перед бурей, в них загорелись и запылали, клубясь, странные огоньки. Дышать сразу невмоготу: «И… что…» – «Стою перед вами». – «Не получилось сжечь?» – несу полную чушь. – «Вы сами сказали: ведьма, служанка Сатаны. Огонь не сожжёшь огнём…»
      
                4.
     Как прекрасно тихое летнее сельское утро!
    Вчерашняя жара сменилась свежей прохладой. Горячая пыль улеглась и серой матово-прозрачной плёнкой поблёскивает на придорожной траве и на больших листьях лопуха, разросшегося на обочине.
    Высокое синее небо с небольшими комочками кипенных облаков, чуть розоватых снизу, подсвеченных солнечными лучами висит над крышами хат и над дремлющими садами. Ещё не проснулись певчие птицы. Ещё в птичниках клюют клювами на насестах куры, гуси и утки топчутся во сне. Ещё в стойлах стоят коровы, ожидая выпаса на зелёном лугу. Позвякивают мерно колокольчики на шеях коз. Ничто не нарушает пока что этой простодушной, сельской прелести.
     Эта пастораль разнежила душу. Захотелось чем-то или как-то продлить это восхитительное состояние. Долго не думая, взял баян и начал исполнять одну народную, немного грустную песню о неразделённой любви. Тихая, спокойная мелодия лилась над спящим садом. Потревоженной птицей взмывала в утреннее небо, навстречу солнцу. После первого рефрена добавил в мелодический рисунок внутри и межтактовые синкопы. Мелодия зазвучала шире, протяжно. Осторожно ввёл ещё фиоритуры. Чередуя крещендо и диминуэндо, развивал тему, заставляя звучать в импровизированном симфоническом исполнении. Умело используя оттенки звучания мелодии от пиано до форте, добился того наивысшего звучания. Расчувствовавшись, остановил исполнение. Смахнул набежавшую слезу. Услышал хлопки ветра и аплодисменты крыльев проснувшихся птиц. Диссонансом этому великолепию со стороны улицы, из-за ворот послышалось громкое, просящее попискивание и грустное, жалостливое мяуканье.
    Отложив баян, пошёл к воротам. Под ложечкой противно засосало. Уже не было для меня загадкой: четвероногие друзья человека, фавориты и баловни, соперничали в высоте издаваемых звуков. Перед калиткой на земле в большой коробке из-под сапог вертелись три весёлых медно-рыжих в молочно-белую полоску котёнка.      
    Под коробкой лежал сложенный пополам тетрадный в клеточку лист. Осмотревшись, не заметив никого постороннего взял лист. Развернул. Быстро окинул написанное. Детский почерк не вязался с изложенными взрослыми мыслями. Понятно, ребёнок писал под диктовку взрослого. Записка гласила следующее: «Если ваше сердце не лопнет от жалости к этим трём милым созданиям с симпатичными милыми мордашками, вы не оставите их без своего участия. Судьба этих милых крох в ваших руках. Они не станут жертвой жестоко-сердечных обстоятельств и жестоковыйных людей. Спасите котят! Осчастливьте себя. Добродушные доброжелатели».
    Меня дико возмутило от послания, от котиков, от повторов: «милых», «жестоко», «добродушных». Пыхтя от злости, только пар не валил ноздрями и ушами, намагниченной походкой вышел на дорогу. Посмотрел в сторону Каракубы; в это раннее время на ней ни единой живой души. Развернулся в сторону хутора; окинул взглядом дорогу, упирающуюся в кладбище – никого!
    Наружу так и рвались нецензурные потоки, из которых можно привести более-менее литературные: «Какая… Сентиментальная натура… Вдруг…»

                5.
    Внезапно нахлынула волна смутных неприятностей.
    Ледяной холодок прошёлся по спине. Я вздрогнул: снова появилось мерзкое липкое ощущение, что за мной кто-то подсматривает или следит. Что интересно, точка слежения, интуицию не обмануть, находится под самым носом. Где? Например, развалины дома через дорогу. Следить удобно из зарослей. Незаметно расчистить сектор осмотра – и вуаля! – смотри, пока глаза не выпадут. Или… Что за чертовщина! Кожа на плечах сжалась, будто некий невидимка пальпирует невидимыми перстами. Затем резко задвинул клейкую от пота длань за шиворот рубашки и начал противно так гладить между лопаток. Втянув носом полную грудь, невесело подумал, стоя перед воротами своего участка: «Вот тебе, Захар, и тихий уголок!» Страх и ярость смешались. Коктейль эмоций получился клёвый. И тут снова раздался кошачий писк, будто невидимка не наигрался и решил дальше дразнить меня. Снова в груди закипело. Меня раздирало на мелкие клочья. «Выйди! – зло прошипел я сквозь сомкнутые зубы, – покажись, задам тебе по самые тестикулы!» И внезапно услышал ответ, такое же шипящий, как змеиный шип: «Что, сжиженная грязь, не нравится? Ха-ха! Погоди, то ли ещё будет!» Клиническое чувство страха сжало горло, и я едва не задохнулся, таким крепким оказался спазм мышц.
    Будто прорываясь через разросшиеся тернии, вырвался из невидимых пут, аж дышать стало легче и посмотрел злым взглядом на дорогу. Хутор если и жил, кипя тайными страстями сельской жизни, то она, жизнь, никак не проявлялась открыто. Дорога оставалась безлюдной. За исключением домашней птицы. Важно ходил, щеголяя золотисто-коричневыми перьями петух, тряся красным гребнем и посматривая на кур властным взглядом и изредка на них голосисто покрикивая: «Куд-куд-да! Тых-тых!» Гуси и утки перемещались стайками от одной лужи к другой, галдя своими длинными глотками, издавая пронзительно-жуткие гортанные звуки. Опустив крылья к земле, кидался на всех подряд индюк, защищая индюшку с птенцами.
    «Кто? – билась в голове мысль без ответа, – кто подкинул котят?» Тем не менее, кто-то же провернул сей восхитительный кунштюк! Ну не куры же с индюками!
    Кроме детей, – иного варианта не было, – никто бы на это не сподобился. Взрослые, этакие тайные любители розыгрышей, охотники подурачиться, наблюдая за объектом своих шуток. Да полная ерунда! Всё упиралось в то, что кроме Василия, сына Анны, с другими гипотетическими подростками познакомиться не успел. Ровно также, как не смог с ними, опять же, гипотетически поссориться, чтобы они решили отомстить мне так ухищрённо, подбросив этих милых рыжих дьяволят.
    Решение пришло спонтанно, как поступить с подарком судьбы: разбросать по одному котику под ворота дворов, где живут хуторяне. Я даже взбодрился от этой мысли. Ну не топить же их, этих милых друзей человека, в глубокой заболоченной балке за огородом. Не брать грех на душу. Мелкий радостный озноб охватил меня всего. Хватаю коробку. Иду. Думаю, справедливо: «Коли меня обрадовали. Почему бы мне тоже кого-то не обрадовать».
    Решил для конспирации пропустить пару дворов, тем более в одном жила Анна, другой – заброшен. Анны не оказалось дома. Таинственно пусто и заброшенно показалось мне в первое мгновение. Налетевший ветер развеял не устоявшуюся грусть. Погнал по двору пыль. Зароптала листва яблонь и груш. Пришли в движение густые заросли крыжовника и высаженные в два ряда цветы, вот уж в чем никогда не разбирался, будто танцуя, повернули свои яркие головки.
    Первому рыжему котику повезло. Возле третьего двора у раскрытых ворот двое сереньких мохнатых котят игрались с матерчатым алым бантом, привязанным к ореховой ветке длинным куском верёвки. Ветер гнул и крутил ветку. Бант прыгал вверх и вниз. Котята старались, становясь на задние лапки или неумело и смешно подпрыгивая поймать острыми коготками бант, вцепиться в материю. Первый рыжик смело кинулся на неуловимый бант, войдя на общих правах в свою котячью компанию.
    Второго рыжика посадил в ведро с углём возле распахнутых ворот. Котёнок быстро выбрался из ведра и пустился во двор за какой-то живностью, мелькнувшей у него перед носом. Тотчас раздался собачий незлой лай и властный женский окрик: «Да заткнись ты уже, дармоед!»
    Внезапно меня окликают. Разворачиваюсь на голос. «Ба! – восклицаю мысленно, не меняя выражение лица, – Панас!» Безусловно, я удивился сему явлению среди утренней изнеженной пасторали. Сдвинув сурово брови, Панас стоял, скрестив ладони на невысоком посохе, положив на них подбородок. Застиранная безразмерная футболка, в серую клетку бриджи, сандалии на босу ногу – обычный наряд для человека, живущего в селе и занимающегося хозяйственными делами. В противоречие вступала глупая улыбка, гуляющая по не выспавшемуся мятому лицу.
    Подавляю игру своих лицевых мышц. Махнуть приветственно рукой мешает коробка. И начать разговор первым не спешу. Не стоит проявлять лишнее любопытство. Глаза Афанасия в какой-то момент посветлели или в них отразился случайно солнечный лучик. Он встряхнул плечами. выпрямился, выгнул спину. Голос его показался гулким, каркающим, будто звуки проходят через некое горловое препятствие. «Наблюдаю за тобой, Захар, и в толк взять не могу: чем занимаешься. Вижу, ходишь с картонной коробкой с утра пораньше. От одного двора к другому. Чешу потылыцю и мудрую: неужто Захар побирается по соседям? Неужели все гроши пошли на дом?» С чего бы злиться? В вопросе и намёка нет на подвох. Но чувствую, начинаю закипать по новой. Хочется зло ответить, мол, тебе-то какое дело, хожу я, летаю, ползаю или побираюсь. Инвективы так и стремятся сорваться с языка. В сторону подбросивших котят, в сторону ни в чём не повинного Афанасия. Спасает меня быстрая отходчивость, это первое. Второе: хочу сказать, что какая-то нелюдь подбросила котят под ворота, кошу взгляд в коробку, в ней покоится скомканный лист цветной бумаги для детского творчества. В голове, наконец, что-то щёлкает, назойливо так, щёлк-щёлк, будто кто балуется тумблером в голове и дёргает его туда-сюда. Набегает спокойствие, яко волны от кипарисового древа и охлаждают сердце успокаивающими ароматами. «Почему сразу – побираться, Опанас? Вот, нашёл на горище над летней кухней хорошую коробку. Мне не пригодится. Дай, думаю, пройдусь по соседям, поинтересуюсь, может кому в хозяйстве пригодится. Как думаешь, Панас? Чего молчишь? Думу обо мне думаешь нехорошую? – улыбаюсь, спросил-то с подвохом, – а вот зря, хорошая вещь, коробка хорошая, согласен, в любом хозяйстве пригодится. Если с умом подойти к процессу».
    Афанасий с равнодушной подозрительностью окинул меня с коробкой размытым взглядом. «Дай поглядеть, може, мени пригодиться», – сказал и подошёл ко мне, остановясь в полушаге, будто опасаясь, чего. Взял протянутую коробку. Покачал в руке. Рассмотрел со всех сторон. «Не, Захар, не треба. забирай». Сказал и возвращать не торопится. «Сам-то что в неё будешь складывать?» Панас будто не слышал, что я сказал о ненужности коробки для меня. «Гроши?» Улыбается Панас хитро. Я тоже растягиваю в улыбке рот. «Какие гроши, Панас! Ты сам сказал: ушли все на дом». Панас качает указательным пальцем: «Не та ты людына, Захар, не та. А всё же, что хранить будешь?» Оглядываюсь по сторонам, машу ему пальцами, приблизься и шепчу на ухо: «Только по большому секрету, Панас. Если что, сам понимаешь…» – оборвав речь, многозначительно округляю глаза и смотрю вверх. Панас быстро налагает на себя крест: «Молчать буду, як рыба! Вот те крест, Захар!» – «Смотри, – говорю ему с нажимом, – проболтаешься…» – «Нет!» – «Золотые слитки». Панас едва не поперхнулся воздухом и не выронил из рук посох. – «Золотые?» ничего не отвечаю, пора заканчивать цирк шапито. «Ладно, Панас, прощай». Панас засуетился: «Захар, погоди, погоди, Захар… Хотел с тобой поговорить…» Резко отрубаю: «Потом поговорим. Приходи после обеда. Почаёвничаем». – «Когда?» – «Повторяю: после обеда». – «Сегодня, Захар?» Задумываюсь ненадолго. – «Давай лучше после дождика в четверг». Шуток Панас не понимает. «А если дождя в четверг не будет, тогда как?» – «Будет дождь, – успокаиваю Панаса. – Обязательно будет». Панас облегчённо вздыхает: «Тогда, бывай, Захар». – «И тебе не болеть».
    Помахивая коробкой и насвистывая какой-то марш, чтобы легче шагалось, направился домой. Идя, ощущал прожигающий взгляд Панаса, будто он хотел выжечь дыру между лопаток. Потом ветерок донёс слова: «Не было у бабы забот, купила порося».
   
                6.
    В розовом от заката небе резвились ласточки, щебеча и со свистом распарывая крыльями вечерний, пронизанный дыханием дневной жары воздух.
    Чудесный день сменился такой же чудесной ночью. Высокое степное небо украсили зёрна звёзд. Полумесяц сиял завораживающе мягко и загадочным бледно-серебристым светом отливали стёкла окон, листва деревьев и прозрачные тени, вместе с шорохами ночи, едва заметно перемещающимися с горних высей, продолжали таинственный путь по засыпающей земле.
    Спать улёгся на улице на топчане. Его заблаговременно вынес из летней кухни. Поставил под стену. Натянул брезентовый тент. В стене остались вбитые крючья. Старые хозяева тоже любили сон на улице в тёплые летние ночи. Дождь всезнающие синоптики не обещали. Погода зачастую идёт вразрез с их уверениями и дождь вполне мог пройти ночью или под утро и напоить землю влагой.
    Волнами накатывали с улицы ароматы лета. С дальних огородов долетали тонкие струи зелёной картофельной ботвы, бахчевых, политых грядок. Из степи ветер доносил резкие запахи сухой земли.
    Сон не шёл. К пагубной практике считать баранов или обезьян не прибегал никогда. Находились друзья и советчики, убеждавшие в стопроцентном успехе этого способа.
    В голове вертелись строки из стихотворений, входящих в школьную программу и запомнившихся позднее быстро и просто. Звучали слова песен, современных шлягеров и из забытой прекрасной старины. Они налетали вороньём, вязли на языке, клеились в голове, колыхались обрывками тканей на ветру памяти. От всего этого наплыва невозможно было отвязаться и отмахаться лопатой, как говорил мичман на срочной службе.
     Падая в пропасть сна, убеждённо и страстно шептал: «Мы шагаем… по песку и по гравию…»
    Взмывая из гулкой, липкой и вязкой темноты, напевал: «Ямщик, не гони лошадей…»
    То погружаясь в бездонную пучину, вторил невидимому хору с звонкоголосым солистом: «Динь-дон, динь-дон, слышен звон кандальный…», то выныривая из ледяных вод, горланил во всю мощь: «Расстаёмся… мы не будем злиться…»
    Может быть, эти погружения и всплытия, эти бесконечные ныряния и стремление выскользнуть из вод и повиснуть, левитируя и продолжались бы до бесконечности, но хитрый дядька Морфей со своим батькой Гипносом таки окутали прочными путами, лишили воли, и я заскользил по спокойной глади реки сна в уютной ладье. Повисшие паруса едва колыхал чуть заметный ветерок. Шелест прозрачной невесомой ткани убаюкивал. Плеск волн погружал в сон. Напоследок, я всё ещё пытался что-то сказать, воспротивиться…
    «Спи, моя радость, усни», – нежно запел незнакомый женский голос, теплые длани прошлись по челу, сознание моё померкло и мои уста украсила лёгкая улыбка забвения…
 
                7.
    Огненная метель рассвета полыхнула над горизонтом. На огромной скорости солнечные лучи двинулись сквозь мрак отступающей ночи.
    Под утро приснился Панас. Он стоял, согнувшись в три погибели под навесом, зудел про бабкины проблемы и заботы и смешно хрюкал, безымянным пальцем поднявши кончик носа, изображая свиной пятачок.
     Я выспался. Я продрог, утро свежее, воздух чистый и прозрачный. Я ощущаю прилив сил. Я готов ко всему, к чему надо быть готовым человеку, перешагнувшему порог семидесятилетия. К одному готов не был – встать, сделать зарядку, чем-то заняться. Чем-то определённым не хотелось. В моём новом хозяйстве выше крыши срочных дел. Отчаянно хотелось вздремнуть минут тридцать по вселенскому времени, чтобы секундная стрелка не неслась оголтело, как убегающий от волка заяц.
    По двору пронёсся сквозняк. Столкнул меня с топчана. Завихрилась пыль. Тент заколыхался, хлопая парусом, одобряя моё пробуждение.
    Утро – какая прелесть. Стою и потягиваюсь. Хрустят суставы. Стыдливо-робко поёт где-то в листве какая-то птичка, печалясь или радуясь. Волны ароматов окружают со всех сторон. От балки тянет сыростью и гнилью. Со степи – приближающимся жарким полуднем. От соседей – свежим домашним печёным хлебом. Тотчас в животе что-то шевельнулось и заурчало. Сколько помню, бабушка в очень редких случаях пекла украинскую паляницу, хлеб покупала в магазине сельпо или я приносил, наведываясь в гости из города. Паляница всегда получалась настолько вкусной, что мы, внуки, съедали половину ещё не остывшего хлеба.
    Делая гимнастику по системе йогов, составил приблизительный план работы на день. В нём всего один пункт – поехать в Каракубу. Цель поездки не придумал, обозначится в ходе дня. Снова порыв ветра донёс головокружительный запах домашнего хлеба и напомнил о продуктах. Вот и цель: посещение городского рынка; дальше – по обстоятельствам; а уж им-то только дай волю, такого наворотят, лаптем не разгребёшь! Наскоро перекусив килькой в томате, оседлал своего железного коня – старый велосипед «Украина», хорошее средство передвижения и на ходу; бывший хозяин с трудом расстался с велосипедом, но ему внук подарил электровелосипед и он увлёкся новыми ощущениями. После покупки я смазал цепь, посмотрел каретку, смазал, проверил переднюю и заднюю втулки, проделал те же манипуляции. Накачал камеры и после проверочной езды, сказал, как же это всё хорошо.
    Поскрипывают педали. Вертится цепь. Поют шины. Ветерок обдувает лицо мягкими струями, щекочет нос. Верчу по сторонам головой. Сами по себе начинают в голову лезть разные мысли. О вечном и прекрасном. О бездонности неба и конечности человеческого бытия. Чтобы как-то сбавить градус минора начал декламировать вслух стихи. Милое дело: едешь и во весь голос читаешь полюбившиеся и запомнившиеся, частично, не полностью, строки.
     Это занятие сменилось другим. В голове появились новые, незнакомые слова. Одно слово притянуло другое. Третье сразу подоспело и нате вам, товарищ Захар, первая строка стихотворения. Рифмоплётством занимался от скуки и на срочной службе. Писал стихи неглубокого философского содержания. Частушки и прочие рифмованные мысли. Многим офицерам и друзьям нравились мои неприхотливые опусы. С моего, часто без моего разрешения стихи разносились письмами по всей стране. Да я был рад этому. Какая-никакая известность. Офицеры прочили мне литературную деятельность. Отшучивался, смеясь, мол, это всё не серьёзно, мол, из меня поэт, как из дрозофилы пуля.
    Вспомнил. Усмехнулся. Почесал затылок. А строки-то потекли! Потекли, родимые, как молоденькие скакуны за резвыми лошадками!
    «Сердце томится неясной духовностью, – ничего так себе начало; минутный перерыв и сразу продолжение: – Что пролегла между временем пропастью… – не ахти, но всё же! пауза и срочно нужна вербальная фиоритура: – Свечи горят. Оплавляются живо… – представил маленькую келью, столик с книгами и свечной огарок с трепещущим пламенем и сразу необычное окончание, заверение, кода всему предыдущему: – Тень на стене легла косо и криво».
    Почему тень легла косо и криво, и не одно ли это и то же, задумываться не пришлось. Спешился. Крутой подъём на пригорок уже на велосипеде не одолеть и цепь жалко. Поднялся с велосипедом в руках и задохнулся от восторга. Какая всё-таки красивая земля Донбасская! Лежит она передо мной огромная во все стороны. Вот Войтково, колхозные поля, зелёные купы деревьев, крыши домов, даже свою хату рассмотрел. Налево Старобешево и Новоекатериновка, чуть далее видны заводские трубы городских заводов.
    Отёр тыльной стороной руки пот и выступившие слёзы – расчувствовался не в меру – и сказал: «Сальве, Каракуба! Здравствуй, Родина!»
   
                8.
    Подобно пчелиному, над городским рынком висел людской гул. Междометия соревновались в скорости с суффиксами; глаголы побуждали к активным действиям, приставки вели игру «и нашим и вашим»; в итоге всем было хорошо. Покупатели спрашивали. Продавцы отвечали. Покупатели интересовались товаром. Продавцы показывали его «лицом».
     В промышленных рядах имели место эти разговоры: «Примерьте вот эту блузочку. Очень идёт к цвету ваших глаз». – «Какое вам дело до моих глаз. Видите, размер не мой». – «Постираете – растянется». – «Ой-ой, просто не верится, эти чудесные туфельки будто сшиты на вашу ногу». – «Не надо льстить». – «Да упаси бог».
     Совсем иначе складывались отношения в гастрономических ларьках: – «Вот, попробуйте буженину». – «Скажи, что она ещё вчера хрюкала». – «Буженина из индейки». – «Какая же это буженина! Колбаса обычная». – «Проходите мимо, женщина, не отпугивайте покупателей». – «Посмотрите на эту колбаску. Свежий завоз». – «Свежий? Почему так странно пахнет?» – «Разбираетесь, как должны пахнуть колбасы? Идите мимо, если шли. Свежая колбаска!»
    В рыбных рядах царит совершенно другое настроение, там, где запахи копчения перебивают ароматы солений: «Что вас интересует? Рыбка? Свежая, соленая, копчёная? Ой, ты моя ласка, ты пришла именно туда, куда надо. Копчёная макрель… Что? Конечно, нет, моя цаца, скумбрия, конечно, скумбрия. А может, и селёдочка малосольная нужна? Всё есть у меня, моя хорошая. Всё самое свежее? Малосольная нужна? По какому ГОСТу малосольная? По гостовскому!»
    Хаотичное движение покупателей. Рябь в глазах от пёстрой летней одежды. Мужчины соревнуются с женщинами по открытости волосатых ног и рук; у того мини шорты, у другого майку назвать нельзя ею; третий с отросшим ниже ватерлинии пузом ежеминутно натягивает короткое поло и дышит аллергически.
    Волны дешёвого контрафактного парфюма женского и мужского перемешиваются, вползают агрессивно в нос, травмируют обоняние. Очень не везёт людям с тонкой душевной организацией, им категорически не полезны водочный застарелый и свежий табачный перегары от лиц обоего пола, состязания по количеству выкуренных сигарет продолжаются в режиме «нон-стоп».
    И повсюду тонкая взвинченность продавцов абстрагируется от громкой сдержанности покупателей. Что поделать – рынок! Рынок. Место, где два дурака всегда противостоят друг другу через прилавок. Один дуралей продаёт, другой дурачина покупает. Вечное недовольство товаром, услугой, словами, полученной купюрой для расчёта и мелочью сдачи. Ничего не меняет тот факт, что по обе стороны прилавков-баррикад стоят закоренелые друзья или близкие родственники, съевшие совместно не один пуд спелых кислых вишен с косточками и вылившие на голову соперника не одну сотню флакончиков тройного одеколона. Вот что такое рынок. Он был таким совершенно недавно и сотню-другую лет назад и таким же точно остался.

    Истеричный громкий спор возле чебуречной, той самой прославленной ОРСовской чебуречной, где жарили самые вкусные чебуреки не только в Каракубе, но и во всём Старобешевском районе, отголоски волн славы иногда доходили и до Донецка и оттуда приезжали любители классических чебуреков и греческих чир-чиров, привлёк внимание всего люда.
    От истового ора слетают воробьи с дремлющих тополей. Кружат галки и сороки, любительницы всего острого от хлебных крошек до человеческих новостей.
    «Так с чем у тебя чебуреки?» – «С мясом!» – «С каким мясом?» – «Мясным!» – «Тогда объясни, почему в чебуреках сок зелёный! Жареное мясо даёт чистый прозрачный сок!» – «Это по-твоему какой сок? Не чистый? Где ты увидел зелёный! Он прозрачный!» – «Чистый? Прозрачный? Люди добрые, эта мерзкая харя держит меня за дурака! Харе втюхивать лажу! Твои чебуреки…» – «Очень интересно, с чем же мои чебуреки!» – «С луком – твои чебуреки! Мясом в них и не пахнет!»
    Вполне предсказуемо, словесная перепалка закончилась бы восхитительной по жестокости дракой. Воздух над мужчинами кипел от дьявольски повышенной температуры; висел над головами собравшихся любителей мордобоя раскалённым облаком, источающим флюиды ненависти.
    «Всем молчать! Не двигаться! Закрыть рты, пока их не заткнул кляпами я сам!» – окрик неожиданно подошедшего участкового Тараса Юрьевича Походняка восстановил прежнее этическое и эстетическое равновесие рыночной ауры.
    Холодная отчуждённость и скрытая враждебность клубилась адскими завихрениями пламени в взглядах мужчин. Владелец чебуречной пыхтел паровозом. Лысый большой череп, жгуче-карие глаза, тёмная кожа лица и эллинская наружность выдавали с головой горячего «финского» парня, единственным недостатком которого являлся низкий рост. В противовес ему, споривший с ним мужчина с недельной щетиной на вытянутом загорелом лице с впалыми щеками, был олицетворением скандинавского типа людей, голубые холодные глаза, узкий рот, искривлённый ехидной ухмылкой, острый подбородок, вся явная и скрытая мимика мужчины, последнего наследника Одина и просторных лугов Валгаллы. Эллин и скандинав продолжали мучительный спор о мясе и луке, но уже на более высоком, возвышенном, почти божественном уровне, где Зевс-громовержец наклонил голову с пышной шевелюрой, сжав рукой сноп молний, уничтожая огненным взором стоящего перед ним такого же мифологического персонажа Одина, сжимающего крепкой дланью Гунгнир.
    Тарас Юрьевич провёл ладонью круг, пас миротворчества для пространства, затем сказал сыну эллинского народа:
    – Пантелей, дай чебурек на пробу.
    Пантелей дёрнулся, было, но участковый одёрнул:
    – Из той самой горки уже готовых. Не люблю горячих. Обожаю остывшие.
    Сын эллинского народа побледнел:
    – Зачем остывший? Пожарю свежий, просто объедение будет, – нижняя губа Пантелея предательски повисла, дёрнувшись.
    Толпа с появлением участкового уплотнилась более, чем можно. Каждый дышал впереди стоящему в затылок. Всех раздирало любопытство, что скажет участковый, отведав чебурек Пантелея. Все в Каракубе знали, он сильно разбавляет овощами мясной фарш и льёт без меры воду.
    Пантелей торжественным шагом вышел из чебуречной, держа в подрагивающей руке тарелку с остывшим чебуреком. Постоял на крыльце, глядя на собравшихся любителей острого перца в обрыдлой рутине повседневности. Взгляд выразительно говорил, мол, придёте вы все ко мне чебуреков отведать, а я вам…
    Участковый разорвал чебурек. Тёмно-зелёный сок вытек на тарелку и густой дух измельчённого пережаренного лука в тесте закружился в воздухе опавшими прошлогодними воспоминаниями и ударил резко в нос всем стоявшим близко и поодаль, травмировав существенно органы обоняния.
    «Сжиженная грязь, – послышалось за моей спиной, говоривший, несомненно был тем же самым невидимкой, сказавшим эти слова скрипучим голосом на Войтково, – и тут норовят вместо мясца ерунду втюхать».
    Развернуться сноровисто в густой плотной толпе дело трудное. Пока развернулся, выслушал много лестных эпитетов. Нашлись шипевшие, мол, если не интересно, незачем соваться в первые ряды. Лицом уткнулся в трёх мордастых розовощёких тёток, одинаковых с лица. Одна так и плюнула в лицо, дескать, чё зенки вылупил. Она старалась разжечь ссору, лишённая удовольствия лицезрения чужой перепалки. Не позволил этой хабалке втянуть себя в конфликт. Молча протиснулся мимо и покинул сие энергетически нестабильное место.
    Скупился в одном месте, у знакомой в ларьке. Перекинулись парой слов. Она спросила, что был за шум без драки. Вкратце рассказал суть. Она усмехнулась, сказав, что у этого хитрого грека всегда один лук чебуреках и посоветовала, если голоден, подкрепиться в пельменной.
    Пельменная оказалась вместительным киоском с стеклянной витриной. За широким прилавком стояла приветливая женщина чуть младше бальзаковского возраста с приветливой улыбкой на широком скуластом лице, красивые синие глаза и приятный взор сразу расположили к ней, возникла некая симпатия на кармическом уровне. Не очень склонную к полноте фигуру облегал чистый белый халат, светлые волосы спрятаны под шапочкой. Рядом, под навесом худенький хлопчик вертел шампуры с мясом на раскалёнными углями. Перед киоском стояли три высоких столика; салфетницы, солянки, перечницы.
    – Желаете отобедать? – приятным звонким голосом поинтересовалась продавец и, уловив мой кивок, начала перечислять: – Шашлык из свинины, из курицы, кебаб из курицы, хлеб входит с стоимость блюда, есть сибирские манты. Альзо?
    Больше всего из всего перечисленного мне понравилось это самое, легко соскользнувшее с её алых уст «Альзо?» и я сказал:
    – Самолёт хорошо, пароход хорошо, а пельмени лучше!
    – Для мужчины с вашим аппетитом… – начала женщина и я её перебил: – Миль пардон, мадам, вы правы, с моим аппетитом и моей немного не дотягивающей до корпулентности комплекцией одна порция пельменей – слону дробь под хвост. Так что, расщедритесь на две.    
    Женщина улыбнулась:
    – Приятно встретить не унывающего человека.
    Даже не пытаясь расшаркиваться, отвечаю с почтением:
    – Глядя вокруг, с прискорбием замечаю, жизнь и так штука кислая, маленькая порция юмора внесёт в неё немного флёра радости.
    – Становитесь за любой столик. Пельмени сейчас принесу.
    Женщина поставила на стол добротную тарелку, видимо из старых столовских запасов с надписью «Общепит» по верхней кромке, с дымящимися пельменями, положила на салфетку вилку из нержавейки и, улыбнувшись, налила в гранёный стакан водки, объяснив мой недоуменный взгляд словами, мол, от заведения; я понял от неё самой и ушла в киоск.
   Не успел осушить стакан крепкого напитка, с жаждой давно не пившего человека, завязавшего на неопределённо-долгий срок с алкоголем, как меня сильной ладонью схватили за плечо и развернули на сто восемьдесят градусов. В лицо ненавистью мне дышала жирная бабища, неряшливо одетая в какой-то старый-престарый ситцевый халат, подпоясанная грязным передником. Тихая злоба кипела в её глазах. Полное прыщавое лицо украшали пунцовые пятна ярости. Полные губы тряслись, с уголка рта стекала слюна.
    – Вы только полюбуйтесь на этого красавчика! Он здесь жрёт водку стаканами, а дома шаром покати!
    Неясная тень налетела на небо. Рынок погрузился в зыбкий туман, он сразу рассеялся. Экстерьер рынка поменялся. Исчезла пельменная, столики. Пропали люди. Глаза заслезились, и я погрузился в вязкое, вызывающее тошноту забытье…
                9.
    По заснеженной равнине сильный ветер волочил длинные ленты снега, и снежная пыль висела почти до небес.
    Едва различимо вдали из-за усиливающегося снегопада просматривалась серо-белая полоса леса. Ещё дальше, уж и не видно, если не напрячь зрение, над куполом центральной усадьбы на высоком флагштоке, диссонируя с окружающей серо-белой блеклостью рвался алым полотнищем флаг сильным ветром на длинные тонкие полосы.
    Никакого волнения. Абсолютно. Ни чувства холода. Ни опасности от рыщущих вторую неделю в окрестных лесах волков. Слухи полнят испуганную землю: появилась банда под предводительством беглого каторжника Немого Слепца. Жесток вожак. Ни к кому сочувствия. Греха на душу не берёт, не лишает сам с побратимами жертву жизни. Остановит повозку с богачом. Кучера отпустит. Самому богачу и с женой донага прикажет раздеться и отпустит. Говорит: «Ступайте с богом на все четыре стороны». Те ему слёзно: «С каким богом? Околеем ведь. Морозы стоят лютые да ветра метельные. Смилуйся!» Немой Слепец им: «Со своим богом ступайте. Которому в церкви свечи ставите и во имя, которого с попом после в доме, натопленном водку хлещете да яства сладкие ядите». Пытаются разжалобить вожака, мол, денег дадим, да он им в ответ: «Зачем мне деньги, я и так у вас взял. Не мелите понапрасну языками. Ножками быстрее двигайте, пока до дому доберётесь, не замёрзнете».
    Ветер с придурью в обнимку возьмут да улягутся у ног снежным валиком. Пыхну на него трубкой, табачком угостили знатным, холландским, со специями восточными ароматными. Ветер и успокоится. Поначалу непривычен оказался вкус табака, опосля свыкся и даже нахожу удовольствие. Шалит ветер, не угомонится. Шалят волки, воют, дрожь по спине. Шалит Немой Слепец.
    Мне будто того и надо: чьей-то шалости чужой. Пусть в ней и чувствуется что-то иное, опасное. О! слышен вой протяжный, долгий, недобрый. То ли волк от скуки дерёт глотку, то ли ветер имитирует волчье горловое искусство, то ли незнамо кто в трубу иерихонскую мехами воздух нагоняет и тревожится труба, и жалостными звуками рассыпается. 
    Как ни стараются волки да ветер, да слышатся мне слова. Произносят их будто дурачась и играя, идиотски растягивая гласные: «…то-о-о… …то-о-о… …ы-ы-ызо-о-о-и-и-те-е…»

    На лице ощущаю приятную жидкую прохладу. «Глаза! Глаза, смотрите, открывает!» – «Разойди-итесь, дайте больше воздуху!» – «Очу-ухался, болезный, эко его расколбасило-то». – «Понятное дело, не выдержал… Жара стоит… В тени за …дцать зашкаливает». Знакомый сигнал машины сирены скорой помощи. – «Рас-сту-пи-тесь! Быстро по сторонам! Что сбежались, никогда не видели?» И тут же спокойным голосом: «Давно это с ним? Час? Чего долго ждали? Не могли дозвониться? Целый час?! Фантастика!» Чьи-то нежные пальцы гладят мои ланиты. Раскрываю веки. «Вы меня слышите, мужчина?» Голос очень знакомый, щемит в душе. «Кивните или моргните». Делаю и то, и другое. «Сейчас сделаем укол. Боитесь уколов? Кивните. Да или нет. Моргните. Минуточку». Запах спирта щекочет ноздри. Под нос суют ватку с нашатырём. В голове проясняется. Открываю широко глаза, двигая бровями и веками. «Укол, мужчина. Всё в порядке. Сейчас приложим ваточку». Полностью прихожу в себя, в теле мандраж, будто в меня влили литр живой воды. Надо мной склонилась Анна. «Вы? Что вы здесь делаете, Анна Генриховна?» – «То же самое хочу узнать у вас…»

                10.
    Пока ехали в такси, вели беспредметный разговор.
    Анна, чтобы отвлечь меня от недавно пережитого, болтала не умолкая. На меня накатывало головокружение, и лёгкая эйфория развязывала мой язык, я плёл всякую пришедшую в голову чепуху, лишь бы услышать её голос.
    – Как вы оказались на рынке, сосед?
    – Приехал за продуктами. Восполнить запасы того и сего.
    – Хорошо, что не за спичками, – усмехнулась игриво Анна.
    Понимаю намёк, фильм-то известен и смеюсь.
    – Смеётесь – прекрасно, Захар Станиславович! Не всё потеряно у вас и для вас.
    Водитель вёз аккуратно, не спешил. Постоянно ловил его взгляд в зеркало дальнего обзора. Встретившись с ним глазами, улыбался, мол, всё в порядке. Он кивал в ответ и слегка давал газу. Высадил таксист нас возле моих ворот и быстро умчал обратно, поговорив с диспетчером по рации.
    – Как самочувствие?
    – Намного лучше. Спасибо, Анна.
    – Насколько знаю, читала и повсюду говорят, стакан сладкого мёда с лимоном не повредит.
    – Забыл купить, – сокрушаюсь, прикрыв глаза и покачивая головой.
    Анна кладёт мне руку на плечо, слегка пожимает.
    – У меня есть. Принесу. Пока ставьте чайник.
    Не позволяю уйти Анне, не настойчиво заставляя находиться рядом:
    – Вообще-то в таких случаях говорят, не у меня есть, а – у меня завалялся.
    – Как коробок спичек за диваном? – прыснула Анна, прикрыв рот ладошкой.
    – И как бутылка водки за холодильником.
    Чай пили неторопливо. Почти по-купечески, с блюдца. С конфетами и мёдом.  Наливал небольшие порции на блюдце и маленькими глотками втягивал в себя прекрасный напиток. Когда пила Анна, иногда раздавался тихий свист. Тогда соседка вспыхивала. Щёки украшал приятный нежный румянец. Я, как человек воспитанный, молчал, потому что и сам иногда выдавал такого соловья, пив чай из чашки, что свист соседки казался обычным молчанием. Поэтому понимал её смущение.
    После обеда потянул лёгкий бриз и принёс на своих крыльях лёгкую пряную прохладу. Лазурь небес незаметно, на полтона сменила окрас. Подгоняемые ветерком, то тут, то сям в разных местах разместились облака, те самые ностальгические «белокрылые лошадки».
    Анна повернулась в сторону Азовского моря, интуитивно угадывая его географическое расположение.
    – К вечеру натянет дождь. Смотрите, Захар Станиславович, стрижи закружили. Посвежело опять-таки.
    Поливая чай соседке, подумал вдруг, что очень чертовски приятно быть заботливым и внимательным хозяином. Анна, видимо, прочитала мои мысли.
    – Вы радетельны, очень приятно. Сейчас не каждый может вспомнить… Впрочем… Расскажите лучше про ваши приключения на рынке. То, что вы отправились и за спичками тоже, я поняла. Дополните картину восприятия бытия. А то сижу и теряюсь в догадках, что вас так удивило или испугало… или ещё больше…
    Кашляю.
    – Никакого ещё больше не было. Вам, понимаю, во всех подробностях.
    Анна кивнула.
    – Развёрнуто, со всеми деталями.
    – Ну, что ж, Анна, готовьтесь выпить не одну чёртову дюжину кружек чая.

    Начал с покупки дома. О первых впечатлениях. Сравнил приобретение с тихим уголком, где встречу спокойно старость, пусть и не в окружении многочисленной родни, внуков и правнуков. Рассказал о первой ночи. О первом пробуждении, об ощущении умиротворения и гармонии, про музицирование на свежем воздухе, где в прозрачной абсолютности звуки плавно распространялись вокруг. С не меньшей экспрессией подошёл к подкинутым рыжим котятам в обувной коробке, об охватившей злости, как решил устроить сюрприз соседям и разнести милых пушистиков на радость всем. О внезапной встрече с Афанасием и о том, поведал немного сконфуженным, что вместо третьего котёнка в коробке оказался скомканный цветной лист бумаги для творчества.
    Анна выслушала внимательно и, когда я замолчал, неожиданно рассмеялась.
    – Похоже на сон, Захар Станиславович, или прекрасную выдумку.
    – Могу показать коробку и, если захотите, выйдем со двора, пока, где она лежала.
    – Вы выдумщик, сосед, большой выдумщик. Как мой Васька. Нашкодит и сразу: мам, я не виноват и дальше устанешь слушать его фантазии.
    – Даже не знаю, какие привести доказательства, Анна.
    – Признайтесь, захотели произвести впечатление и рассказали сон, выдав пригрезившееся за правду. Это так?
    Молча развожу руками, думайте, что хотите. Приволакиваю коробку с смятым листом бумаги.
    – Этот аргумент стоит опровергать?
    Анна недоверчиво, внезапно посерьёзнев, осматривает коробку и лист бумаги.
    – Где нашли коробку?
    Показываю на чердак над кухней. Анна поджимает губы и молчит.
    – Точно в такой коробке в прошлом году купила себе зимние сапоги. Она сейчас находится дома. Не здесь, там, откуда приехали. И эту красную полосу фломастером написала продавец. Как же она очутилась у вас?
    – У прежних хозяев. Я без году неделя, как вступил в права.
    Анна меня не слушала. Взяла скомканную бумагу.
    – Даже при самом воспалённом воображении трудно представить этот бумажный клубок котёнком. Или что-то происходит во сне…
    – Хочу сказать, соседка, пока могу отличить явь от сна.
    – В том то и дело, что пока, – очень странно произносит Анна, – мне часто кажется, что день и события являются закономерным продолжением сновидений. Порой всё пригрезившееся так правдоподобно, что начинаешь сомневаться, не живёшь ли второй, более насыщенной жизнью во сне, а проснувшись, маешься от скуки.
    Резко меняю тему разговора.
    – Анна, вы замужем?
    Прежде, чем ответить, Анна помешала ложечкой чай и посмотрела исподлобья, слегка прищурясь и обаятельно улыбнувшись:
    – Захар, вы имеете на меня виды и желаете прямо сейчас сделать предложение руки и сердца?   
    Машу рукой:
    – Обычное любопытство. Скажи сейчас, что в детстве у нас в классе была девочка, похожая на вас и она мне нравилась, вы мне поверили бы или нет? Или скажете, что я всё выдумал?
    – Именно это я и сказала бы. Вы выдумщик.
    Продолжаю:
    – Добавлю, эта девочка моя первая школьная любовь и у неё такое же имя, как и вас – Анна.
    Анна прикрыла ладошкой рот, милый и значительный жест, и откинулась на спинку стула.
    – Рассмешили вы меня, Захар, честное слово. Молчите, иначе потеряю нить… – соседка помахала перед лицом руками. – Фу… Всё… Успокоилась. Нет, верю во всякие совпадения. Бывали случаи. Ничего сверхъестественного в этом не вижу, не стоит набрасывать покрова таинственности и мистики на вполне естественные вещи. Детство, симпатии, первая сексуальность. Образы размываются временем. Оно накладывает свой отпечаток. Никакой трагики. Лирики тоже. Поэтому, встретив случайно некую симпатичную незнакомку на улице в чужом городе, вы стоите потрясённым, так как она напомнила вам… Память наложила свой отпечаток на свежий взгляд и – вуаля – готова картинка. Встреченная незнакомка кажется копией той самой повзрослевшей девочки из детства.
    Аплодирую и говорю:
    – Версия прекрасна. В ней есть один большой минус – вы возрастом не дотягиваете до той девочки Ани из моего детства.
    – Откуда вам, Захар, известен мой настоящий возраст? Может, прекрасный вид, молодая кожа и прочие тонкости — это вмешательство косметического хирурга. Очень опытного с большой практикой.
    Скрыть удивление не смог: с уст говорящей Анны срывался морозный парок маленькими, мгновенно тающими облачками.

                11.
    Заметив эту аномальную странность, я, видимо, заметно для Анны поменялся в лице. Она внезапно, сверхмеры оживилась, вспыхнули глаза, появилась нервозность, присущая экзальтированным особам.
    – Захар, как поняла, вы любите музыку.
    – Как люблю… – неопределённый жест двумя руками. – Не фанат одного течения. Ни в современном преподнесении музыки и исполнительства, ни в классической. Вопросы спорные возникают при прослушивании и того, и другого. Композиторы… Тут тоже неоднозначно. У каждого есть своя, так называемая «лебединая песня», произведение, любимое всеми исполнителями, дирижёрами и публикой.
    – У вас какое, если не секрет.
    – Какой тут секрет. Запросы мои музыкальные весьма далеки от предпочтений мэтров и истинных ценителей. – Я повертел чашку с остывшим напитком и залпом выпил. Подцепил ложечкой лимон. Съел. Не скривился. – Скажу искренне, соседка: затрудняюсь сразу ответить. Нужно подумать.
    Анна согласилась. Взор её, показалось, проникнул в мой череп и начал сканировать мои мысли. Я был словно под гипнозом её очарования.
    – Подумайте, Захар Станиславович, – она через раз называла меня по имени и добавляла отчество. – Подумайте хорошенько! – она чарующе засмеялась, – я строго спрошу. А пока, схожу переоденусь. – Она повела зябко плечами: – Свежеет, не так ли? А когда вернусь, с великим удовольствием послушаю вашу игру на баяне. Думаю, за несколько минут моего отсутствия у него не сломается гриф и не отлетят кнопочки баянные? – она снова лукаво, с неким намёком на что-то улыбнулась и ушла, махнув рукой.
    Соседка ушла. Я сидел на стуле. Сидел и твердил себе, что это сон, что это непрекращающийся ночной сон, сон, длящийся всю жизнь. Однако, чашка со следами губной помады говорила об обратном. Соседку не ждал скоро. С давних времён усвоил простое правило, если говорит, мол, я вернусь скоро, настраивайся ждать на долгое время. Я уже пожалел, глядя на баян, о своей несдержанности. «Нашёл чем хвастаться, старый повеса! – укорял сам себя, – распушил хвост перед миленькой дамой. Ах, играю на баяне! Ох, давно, не помню точно, с детства! А будь на её месте другая, твоего возраста, с таким же азартом бросился на амбразуры благосклонности?»
    За этими размышлениями не заметил возвращения Анны. Ей очень шёл свободный сарафан из тонкой джинсовой ткани с бретельками и воланами.
   – Я не долго отсутствовала?
   Решил сострить, благо, к тому располагала атмосфера установившихся дружеских отношений:
    – Как говорят в аристократических домах Лондона и Парижа: я не заметил пролетевшего времени.
    – Вы там были?! Серьёзно?!
    – Где именно?
    – Лондоне и Париже.
    – Только в своих дерзких мечтах. – Сказал и продолжил: – Пока принёс баян. Пока разыскал ноты. Пока настроился на исполнительское настроение, пока поймал музыкальную волну.
    – По памяти ничего не исполняете, Захар? Маленькие пьесы. Миниатюры.
    С сожалением стучу себя указательным пальцем по лбу и с не меньшим сожалением, голос сделал слегка проникновеннее и тише, даже приперчил хрипотцой:
     – Годы, милая Аннушка, годы, будь они неладны. Годы дают о себе, Аннушка, знать с каждым днём всё чаще и чаще. Вот здесь, в кладовой памяти много чего хранилось и вспоминалось сразу же, и выдавалось наружу, без ошибки, без остановки, без каких-либо задержек. Сейчас быстро выдувает сквозняк забывчивости. Приступим?
   
    Анна отодвинула стул от стола на пару метров. Объяснила взглядом, так лучше слушать, как в концертном зале, где от сцены зрителя отделяет свободное пространство и приготовилась внимать музыке.
    – Перед началом выступления, возьму небольшую роль конферансье, произнесу вступительное слово. Анна, исполнитель и баянист я аховый. Годы, опять же подвижность в пальцах не та. Всё это отражается на качестве игры. И к тому же, виртуозом, как Виктор Гридин, не был, как и Юрий Казаков и многие другие, достигшие высот в музыкальном мире своим исполнительским мастерством. 
    Анна внимательно выслушала, изредка кивая, мой яркий вступительный спич.
    – Захар, вы начинайте играть. С того, что вам ближе в данный момент. А какой вы исполнитель, плохой или виртуоз, думаю не главное. Я слушаю. Начинайте, пожалуйста!
    Меня подстегнули слова женщины. Исполнительское вдохновение накрыло меня с головой, едва взял первые аккорды одной любимой народной песни. Вариации на её тему написал много лет назад. Дальше пошло лучше. Быстро скользили пальцы по клавишам правой клавиатуры. Вдохновенно выдавал целые предложения на басовой клавиатуре, хотя мой баян и не был оснащён переключателем на готово-выборное исполнение. Меха гипнотически расходились и сжимались.
    Следом сыграл экспозицию из «Аллегро» сороковой симфонии Моцарта.
    Увлёкшись, ушёл с головой в музыку. Жил каждой нотой. Дышал синкопами и трелями, бредил глиссандо и фонтанировал фиоритурами.
    Сверху, из отяжелевших туч заморосил дождь в момент, кода начал исполнять «Бурю» Бетховена. Чудовищный оползень реальности соединился с мистическим флёром гениального произведения. Молния бесновалась в небе. Разрывала на тонкие полосы потемневшее небо. Острые золотые копья вонзались в землю. Взметались вверх тонкие дымы. Дрожала почва. Разъевшимся котом урчал раскатисто гром. Сытой отрыжкой звучали утихающие в зарождающейся смертоносной природной стихии грозные отголоски.
    Анна вскочила со стула. Сарафан местами потемнел от капель дождя. Она схватила ноты и кинулась в кухню. Следом влетел и я, прикрывая инструмент руками. В маленьком пространстве мы едва не столкнулись нос в нос. Анна встревоженно улыбнулась. В её глазах отразилась мелькнувшая молния.
    – Крик… Слышите крик? Этот восхитительный до жути крик? Так может кричать одинокая душа, тоскующая по своей потерянной Родине…   
   
                12.
    Дождливая ночь переросла в моросящее утро, затем в туманный, зыбкий полдень.
    Дул ветер. Покрытые матовой патиной тумана листья шуршали полумёртво, как бумага. Звуки таяли в тумане. Звуки дробились и множились. Размножались, чахлыми тенями ложились прозрачной плёнкой, отражая общий минор и плакучее диминуэндо.
    Дождливая сонливость обычное явление для любой плаксиво-израненной дождём погоды быстро испарилась. Глаза мои обрели чистоту взгляда, будто и они промылись оздоровительными небесными струями, не забрызганную маленькими деталями очень и очень престранного сна.
    Заваривая кофе, прокручивал и переваривал увиденное и не мог увиденное отнести к какому-либо событию предыдущего дня.
    Заметив снижение интенсивности дождя и увидев усталый взгляд Анны вызвался проводить её домой. Ушли молнии. Гром сменил гнев на милость. Грозовой фронт направился в направлении Ростова-на-Дону. Из ящика под топчаном вытащил неровно обрезанный лоскут целлофановой плёнки.
    – Вместо зонта. Ничего другого нет.
    Анна усмехнулась устало:
    – Ну, что ж, на безрыбье и рак форель. Знаешь, Захар, так даже романтично. Как в молодости. Снимешь туфельки или босоножки и айда босиком под дождём по лужам. Знакомо?
    Киваю согласно:
    – Да. По лужам любил ходить и по морю, укрощая большие волны.
    – Смеётесь над бедной девушкой?
    – Никак нет, мэм! – прикладываю руку к голове. – Ведите меня сквозь бурю и шторм! 

    Анна шла босой. Наступив в лужицу или намочившись водой с куста по-детски ойкала. Прижималась ко мне.
    – Боюсь темноты с детства. Знаю, ничего страшного в ней нет, а вот боюсь. Всему есть научное определение: все наши страхи и радости родом из детства.
    – Знаю, читал Фрейда в школе. Занятно писал дедушка.
    Анна непринуждённо вскрикнула:
     – Фрейда, того самого Фрейда?! Тот милый лысый старикашка на рынке, который торгует сигаретами? Так он ещё и книги пишет?!
    Анна не скрывая кокетничала. Чувствовалось по интонации и умелой игре голосом.
    – В основном труды по философии.
    – Надо же, какая странная коллизия. Казалось бы, что общего между торговлей сигаретами и философскими трудами. Фантастический дуализм увлечений. В этом что-то есть, Захар.
    – Что именно? В торговле или философии? Торговцы увлекаются размышлениями о вечном. Философы курят сигареты для оживления затормозившего подсознания. Так в чём заключается это ваше что-то?
    – Во всём. Представить сложно, но самый простой выход на деле прост до смеха. Ой, снова намочила ноги! К слягу с инфлюэнцией. К утру будет температура. Кто окажется виновником? Захар? Молчите? Вы будете виноваты.
    Её удивил мой смех.
    – Анекдотичная ситуация, Анна. Если в двух словах: сноха роняет на пол дорогой сервис и орёт. Сбегается семейство: кто, кто виноват? Снова пальцем на невестку – она!
    Анна хлопнула меня по груди.
    – Какой вы всё-таки несносный человек! И выдумщик отменный. И баянист. За меня не беспокойтесь. Закаляюсь давно по системе йогов. Мы пришли.
    Как и у всех проживающих на Войтково, ворота приоткрыты и ночью, и днём. Двор погружён в влажную ночь. Окна дома чернеют провалами, будто и нет стёкол.
     – Вы заметили, Захар, удивительное несоответствие? Всё вокруг блестит, будто некто вымазал всё жидким оловом?
    Где она заметила своим ведьминским взором блеск жидкого олова и на каких предметах? Высоко в небе ветер разогнал тучи. В окошко выглянула луна. И всё тотчас заблестели и заиграло в неоновом лунном свете, фосфоресцируя.
    – Красиво? – слегка наклонив голову спросила Анна.
    – Красиво.
    В диком ознобе и с температурой я проснулся утром…
 
                13.
    Отрицательная сторона одиночества – никто не придёт на помощь в трудную минуту. Никто не проявит заботу. Никто не нальёт малинового чаю. Никто не поинтересуется самочувствием. Никто не бросится искать по ящикам комода завалявшийся где-то здесь или там градусник. Никто не поинтересуется, что дать попить, куриного бульона или налить тайком от всех сто грамм водки для поднятия настроения. Никто не будет толпиться возле кровати с видом всё давно понявших родственников, дескать, дни твои сочтены, но, насколько можно держись (чем и за что?) и крепись (это уже ближе к делу), если что, придём всей оравой на помощь и оглянуться не успеешь, организуем, судя по ситуации, или новый день рождения или похороны с поминками.
    Положительная сторона одиночества – никто не придёт на помощь в трудную минуту. Не подаст стакан воды, потому, что пить на смертном одре совершенно не хочется.

                14.
    В последующие дни река жизни текла свободно и привольно.
    Спроси меня кто, мол, дружище, как твои дела, ответил бы на галльский манер: «Merci. Rien». И обязательно пожал бы плечами. Этакий ритуальный жест.
    Лежал под навесом на топчане. Лёгкий сквозняк освежал тело и думы. Много читал. Новости в новостной ленте «Вестник» в мобильном телефоне. С упоением вчитывался в каждое слово, смакуя каждую букву на вкус, ощущая забытое наслаждение от печатного слова: читал газеты за 1977-1983 годы «Труд», «Правда Донбасса», «Шахтёрский край». В самом глухом, завешенном старой паутиной углу чердака летней кухни наткнулся на укрытые брезентом перевязанные бечевой годовые подписки почти тех лет, что и газеты советских журналов. Глаза разбегались от разнообразия: «Роман-газета», «Уральский следопыт», «Человек и закон», «Работница», «Крестьянка» и с десяток польских журналов о моде с красивыми фотографиями моделей.
    Увидев сие литературное великолепие, с трудом справился с волнением и облегчённо, спустя время, вздохнул: распирало изнутри от удовольствия и радости. Как же было мне не радоваться, как же не волноваться, если такое богатство, несоизмеримое в денежном эквиваленте сокровище литературное попалось мне в руки, досталось в наследство вместе с купленным домом. Совершенно другие мысли пошли по новой непроторенной стезе, отличные от тех, что зародились в моей голове в минуты скорбного душевного мимолетного упадка, когда подвергся некоей ментальной панике. Действительно, моё приобретение – мой тихий уголок оказался кладом, бесценным и золотым кладом литературных произведений, бесценной сокровищницей.
    После обеда в час сиесты, когда солнце замирает в зените и не торопится уйти с этой незримой точки небесной сферы, в минуты жесточайшей жары, когда зной выжигает землю и дремлет в спасительной тени садовых деревьев под убаюкивающий благовест листвы самый прожжённый и отъявленный перфекционист, который в другую минуту и на месте не усидит, будто сапожное шильце щекочет афедрон, лишь бы чем заняться, спокойно дремлет, я взял за привычку совершать велосипедную прогулку. Экипировался соответственно для смягчения экстремального воздействия высоких температур: на голову надевал перфорированную шляпу из мягкой проклеенной светлой ткани, для спасения от агрессии тела от солнечных испепеляющих лучей купил белую муслиновую просторную рубашку, специально взял на размер больше и широкие льняные брюки со вставками по бокам из сетчатой ткани завершали ансамбль. Обувь проста – сандалии. Продуманны наряд создавал необходимый комфорт в жаркий летний день. Скоростная езда способствовала охлаждению тела. Движение вызывало возникновение завихряющихся потоков воздуха. Полощется рубашка в встречных потоках. Широкие гачи аплодируют с характерным резким хлопком. И где та жара! Ты во власти свежей стихии, только и знай, что крути быстрее педали и подставляй лицо ветру.   
    В одну из таких спорадических поездок беспечный ветер странствий занёс меня далеко от Войтково.
    Ленивый лай собак сопровождал меня на всём недолгом хуторском шляху. Одна псина, представлялось, благословляла в дальний путь нелёгкий, другая – желала собрать все разбросанные потерянные за многие-многие годы гвозди и прочие острые предметы.
    Ехал я и за мной тянулся густой шлейф пыли, поднятый колёсами велосипеда с грунтовки.
    Возле кладбища свернул налево и по старому заброшенному пути покатил прочь от хутора среди бывших колхозных полей, где когда-то колосилась пшеница, оранжевые головки подсолнухов украшали скудный степной пейзаж, а теперь – степь да степь круго-ом…
    Во время езды вертел головой по сторонам. Земля изменилась. С детства много воды утекло. И дождевой и талой и не один ливень пролился и не одна метель пронеслись над моей Родиной. Скольких моих знакомых и чужих мне людей смыло водой забвения.
    Всё также, как и прежде, росли и зеленели лесопосадки, пограничники полей. Сдерживающие порывы ветра и задерживающие снег для полей. Зелёно-серые ниточки тянулись в разные стороны.
    Ближе к обеду набрёл, – не сказать же, что наехал, – на одно место, заинтересовавшее руинами строений, возведённых из подручных материалов в недалёко далёкие годы. Это был полевой стан, где трудившиеся в поле работники могли пообедать и отдохнуть в тени деревьев или освежиться в ставке. Сохранилась кирпичная печь с трубой. Поломанный стол и лавки выглядели так, будто через этот стан пронеслась дикая орда вандалов. Старый сарайчик порадовал бы художника-руиниста: дощатые стены и проржавленная крыша сложились внутрь, создавая обманчивое впечатление творения скульптора-импрессиониста. Сквозь трухлявые доски проросла робкая нежная зелень дикой яблоньки и зелёная борода разросшегося можжевельника. Семена его когда-то занесла птичка и они прекрасно ужились на новом месте.
    Пустые консервные банки и битое бутылочное стекло пивных бутылок – доказательство посещения этих мест человеком.
    Жуткий мороз продрал меня всего от этого. Время неосторожно поцеловало его, не рассчитав сил и эмоций. Опрометчиво было бы судить обо всём однобоко, но чем дальше я ехал по дороге, тем более заброшенными и пустынными выглядели поля и заросшие молодняком среди старых трухлявых деревьев посадки. И тем чаще приходила мысль о негативном влиянии гомо сапиенса на окружающую среду.
    Пару раз вспугнутая мною заячья семейка пересекала огромными прыжками дорогу и скрывалась в высокой спасительной зелени травы.
    День этот был днём печали. Ещё два бывших колхозных полевых стана встретил на своём пути. И всюду царило одно и тоже: разруха и запустение.  Солнце прошло зенит. Пора было подумать о привале. Останавливаться в энергетически неблагополучном месте, всё равно, что устраивать пикник посреди пожара.
    Решил проехать вперёд. Разведать место. Совсем недалеко нашёл небольшую поляну, окружённую акациями и каштанами. Тихо шумел ветер в кронах. Выбрал дерево с толстым стволом. Уселся на землю. Опёрся спиной о ствол и закрыл на мгновение глаза. Сделал пару дыхательных упражнений по системе йогов. Прана восстановилась. Разошлась живительной силой по каждой клеточке тела. Густая тяжёлая дрёма буквально свалила с ног.
    Издалека послышался звонкий собачий лай. Ветер доносил неразборчивую человеческую речь. Голоса будто терялись, прятались в тумане.
    Себя обнаружил сидящим с ружьём в густом кустарнике. На солнце настоящее пекло. С меня градом катился пот. Лоб, лицо покрыты липкой влагой. В теле напряжённость, внутри тревожное ожидание чего-то. Лёгкий шум, треск ветвей или скрип растущей рядом осины сводили с ума и заставляли нервно вздрагивать и загнанно озираться.
    Неладное ощущал вокруг себя и не мог найти причину этого нервоза. Перекатился на новое место из своего убежища, в глубокую яму с застоявшейся дождевой водой и с невозможно рвотным запахом застоявшегося воздуха с примесью испарений гнилых растений. Яма по окружности поросла невысоким кустарником с крупными тёмно-синими ягодами.
    Собачий лай и человеческие голоса приближаются.
    Осторожно выглядываю из ямы и замираю: длинная цепочка рассредоточившихся людей в военной форме с собаками на поводке идёт в мою сторону. Собаки лают, натягивают поводки, пытаются вырываться из рук.
    Один из военных остановился. Сложил ладони рупором. Приложил ко рту и что-то крикнул.
 
                15.
    Жидкий, мерцающий тускло ядовито-изумрудный туман тонкими полосами висел в полуметре над землёй и выше. Касаясь открытых мест на лице и кистей рук от вызывал ощущение острой боли, как при химическом ожоге.
    – Милий! Вот ты где! – радостно окликнули меня из темноты. Я оглянулся – из тумана ко мне уверенным скользящим шагом подошла Анна в необычном одеянии, похожем на безразмерное пончо.
    – Как ты меня назвала? – справившись с удивлением, спросил её.
    Глаза Анна на мгновение вспыхнули внутренним огнём. Она приложила палец к губам.
    – Объясни, что за конспирация, Анна?
    – Тише! – резким шепотом она оборвала меня, – в тумане звуки разносятся далеко.
    Вот удивила, ежа бритвой!
    – Это на реке. Мы то…
    Анна, повернув лицо вправо чутко вслушивалась в туманно-изумрудную тишину.
    – Анна…
    – Тс-с… Почему не был на оговоренном месте? Милий, ты слышишь? Пришлось в поисках тебя рыскать по всему город. Это небезопасно. Милий! – уже требовательно обратилась ко мне.
    Знать не знал никакого Милия или Милого. Подумал, лона с кем-то меня перепутала. Бывает, плавали.
    – Идём отсюда, – приказала жёстко Анна. – не мешкай. Могут засечь преследователи наши следы. И так идут по пятам не только одной нашей группы.
    «Интересная заварушка, – усмехаюсь про себя, – преследователи, группы. Что ж, подыграем даме, коли она хочет. Чем бы дама ни занималась, лишь бы…»
    Анна была в своей роли, так мне казалось. Кивнула на дома.
    – Стукачей тут пруд пруди. Всяк норовит выслужиться. Да идём же скорее, Милий! – с вызовом произнесла Анна, схватила мёртвой хваткой за запястье и потащила за собой.
    – Теперь ты, Анна, объясни, где мы и в какие интересные игры вляпались.
    В голосе Анны послышался скепсис.
    – Быстро же у тебя память отшибло. – И ещё сильнее, попробуй тут упираться, поволокла за собой сквозь туман. Изумрудные капли жидкости оседали на пончо и тонкими ручейками стекали вниз, оставляя на ткани слабо мерцающие тающие следы.   
    То, что мы в городе, указывало много факторов. Одноэтажные кирпичные дома фасадом выходят на улицу. Тротуары широкие и мощены плиткой. От дороги тротуар отделяла узкая полоса казавшейся в изумрудном тумане ядовито-чёрной растительности, похожей на большие клочья ваты с выступающими острыми длинными иглами.
    Противоположная сторона улицы плотно декорирована туманом и рассмотреть что-либо невозможно.
    – Иди за мной, Милий, и не пялься по сторонам. Ориентиров знакомых нет. Не поможет.
    Наглухо закрытые кирпичные дома. Двери сливаются со стеной. Окна с закрытыми ставнями из какого-то матового металла. Один из домов оказался с большой стеклянной витриной. Замедлив шаг, в отражении витрины увидел своё, не принадлежащее мне лицо с длинной бородой, с усами и вздрогнул.
    – Что застыл, Милий? Никак на себя не налюбуешься? Придём домой, смотрись в зеркало до отупения. А сейчас – ходу! Ходу, Милий! – Внезапно Анна замерла. Я врезался ей в спину, услышал, как с досадой она прошептала, свистя через сомкнутые зубы: – Вот и всё. Картина Пинера «Приплыли».
    Отследил взгляд Анны. Пусто, но не из простого любопытства она смотрит напряжённо туда, откуда уже через какие-то секунды из изумрудного тумана появились размытые фигуры. Шедший передовым остановился. Осмотрелся. Продвинулся вперёд. Поводил головой по сторонам. Не оборачиваясь, махнул рукой – следуйте за мной и пошёл, аккуратно переставляя ноги, будто исполняя ему одному известный танец. Напрягши зрение рассмотрел длинные предметы, видимо, аналог здешнего военного оружия. Уверенно и осторожно цепочка фигур приближалась к нам.
    На противоположной стороне такая же группа двигалась возле домов, скрываясь в их тени. Всё происходило в полной тишине.
    Вязкая тишина. Свист в ушах. в глазах круги от зелёного тумана. Смотрю на Анну, как она справляется со всем этим и увидев её спокойное симпатичное лицо, проникся той же безучастной, если можно так сказать, сдержанностью.
    Неожиданно воздух потяжелел. Атмосфера наполнилась лёгким электрическим треском. Яркие ослепительно зелёные, размером с вишню шарики опустились сверху. Окружили плотным роем Анну. Закрутились спиралью сверху вниз вокруг меня. Шарики с тихим треском лопались. Вспыхивали. Атмосфера искрилась. Запахло металлической окалиной, будто неподалёку некто проводил сварочные работы.
    – Они не могли уйти далеко, – прозвучал властный командирский голос от группы фигур, следующих в нашем направлении. 
    – Скоро на помощь подоспеет команда с розыскными собаками, – послышалось из глубины цепочки фигур.
     – В штабе кое-кого тормознуло не по-кадетски, – раздался звонкий весёлый голос.
    – С самого начала операции и дебилу было ясно, сжиженная грязь (меня всего передёрнуло), без собак не обойтись.
    Послышался смех.
    – Издавна повелось, в штабе дебилы как раз и банкуют.
    – Без собак, сжиженная грязь, поимка этих (прозвучало неразборчиво, но почему-то понял, речь идёт о нас с Анной) дело тухлое.

    Внезапно Анна сжалась, стройна фигурка женщины почти превратилась в тонкую тросточку и широко раскинула руки. Пончо раскрылось огромным, почти идеальным кругом и стало прозрачным. Группа преследователей остановилась в этот самый миг возле нас, и все начали осматриваться.
    – Где их (снова неразборчиво) дели? Ведь приборы показывали их наличие.
    – Здесь они, здесь… – рассерженно проговорил обладатель командного голоса. – … чую, здесь.
    – Этим местом другое почувствуешь, – усмехнулся весельчак. – Сорвётся поимка, по головке не погладят. Или суши мандрагоры, или…
    Группа теней рассредоточенной цепочкой двинулась дальше. Медленно расстояние между нами увеличивалось, пока туман полностью их не поглотил.
    Анна первой нарушила молчание, хотя мне очень распирало желание узнать, как она сей кунштюк провернула.
     – Теперь домой, Милий! Шевели пятками. Расспросы после.
     Почему-то вместо голоса Анны я расслышал другой. Чем-то обеспокоенный. Женский, с тяжёлой отдышкой, любительницей курения:
     – Кажется, мы напали на след. И Айва идёт уверенно.
     – Первый, это Шестой.
     – Я Первый, слушаю Шестой.
     – Обнаружено место лёжки. Старое. Окурки. Спички. Пропавший курит?
     – Я Первый. Подобной информацией не обладаю.
     – Первый, это Третий. Нашёл кое-что интересное. Ленточки из цветной ткани. Шнурки. Старая рваная газета.
      – Я Первый, Третий. Принято. Продолжаем поиск.
      – Первый – Киносу.
      – Кинос на связи.
      – Вместе с Айвой выдвигайтесь в голове группы.
     – Первый – Сигнальщику.
     – Сигнальщик – Первому.
     – Подать световой и звуковой сигнал. Общая тишина. Внимательно слушать.

    Проводив последнего преследователя Анна опустила руки. Пончо сложилось мелкими частыми складками.
     – Домой – это куда? Объясни, Анна.
     Анна ответила чуть погодя.
     – Нет. Всё меняется. Милий, слушай внимательно. Действуешь по запасному варианту.
     – Вариант Б?
     Она прикоснулась указательным пальцем к моему лбу, и я не смог шевельнуть ни единым членом. Завернувшись плотно в пончо, растворилась в тумане, оставив меня в одиночестве наедине с моими думами. Постепенно проходила скованность.
    – Кминек! – динамик громкоговорителя искажал мужской голос до неузнаваемости. – Захар Станиславович! Это я, командир поискового отряда Колымняк. Захар Станиславович, ели слышите меня – отзовитесь!
    Не сразу дошло, что обращаются ко мне. Захотел подняться в яме, однако некая противодействующая сила вдавила в зловонную лужу, и я едва не задохнулся едким амбре. Мысли понеслись мустангами по горно-пересечённой местности. «Кто это может быть? Какие спасатели? Что они делают здесь? Зачем объявились именно сейчас? Почему меня разыскивают?»
    Сведённые спазмой челюсти разжал с трудом. Вместо слов из уст в них потекла тухлая вода.
    – Захар, чуешь, то я, Опанас! Захар, отзовись!
    Во рту что-то неприятно шевелится. Сплёвываю с отвращением. На край ямы летит нечто осклизлое, чёрное, лоснящееся, подвижное с большой головкой, как у головастика. Желудок просится очиститься. Открываю рот…
     – Захар, ты шо, онемел? Це я – Панас!
     Содержимое желудка вязкой зелёной массой толчками извергаю наружу.  В горле неприятная горечь и ощущение наличия в нём ледяного шарика с острыми шипами.
     И неожиданно:
     – Захар Станиславович, это Аня! (Как, уже? Успела ускользнуть от преследователей?) Отзовитесь, пожалуйста! Захар Станиславович, где вы? Подайте знать о себе.
    Почему-то в груди знакомое злорадство, мол, ага, вспомнила, как зовут. А то, Милий да Милий.
    Возле ямы шум. Задрожали кусты. Поднимаю голову. На меня смотрит умными глазами немецкая овчарка с прикреплённым к ошейнику передатчиком. Овчарка громко залаяла.
    – Захар Станиславович? Это вы?
    Радостно хрипло кричу:
    – Да-да-да…
    Растёт шум, будто через заросли ломится лось. Тень упала на склон ямы. Сил поднять голову нет. Кто-то съехал вниз. В лицо брызнул водой. Похлопал по лицу.
    – Жив! – радостно сообщает кому-то по рации, – давайте ремни, будем вытаскивать.             
    Сижу на пеньке. С укоризной на меня смотрит Анна.
    – Как же так?
    Судорога дёргает лицевые мышцы.
     – Вы спаслись, Анна?
     На лице женщину недоумение. Моё лицо корёжит серия судорог. Сводит щёки. Нос. Веки. Сильный озноб сотрясает тело. Появляется слабое ощущение эйфории и по телу распространяется сладкая истома слабости.
     Трое в гражданской одежде стоят рядом. Поверх курток надеты ярко-оранжевые жилеты с полосами светоотражателями. Они меня вытащили из ямы. Оскальзываясь подошвами кроссовок по сырому склону ямы медленно выбирается Анна. Мужчина в форме капитана МЧС помогает ей, протянув руку.
    Вокруг меня суета. Суют в руки стаканчик с горячим чаем. Укутывают в плед. Волонтёры. Сотрудники МЧС. Кинологи. Разбрасывая пригоршнями тревогу подъезжает машина «скорой».
    Что-то липкое и мокрое падает на лицо из листьев кроны. Рефлекторно смахиваю с лица упавшее. В нос ударяет запах птичьих фекалий. С веток срывается стая ворон. Смотрю на грязную ладонь и усмехаюсь: говорят, если птичка нагадила на лицо, то это к богатству.

                16.
    С астральным любопытством рассматриваю своего, как он выразился, незваного гостя, который, судя, по расхожему мнению, хуже татарина.
    Афанасия я заметил в конце своего огорода. Яко нашкодничавший кот, я возвращался на хутор огородами. Повернул за кладбищем и пошёл низиной зарастающей травой балки. В ней сыро и воняет перелой листвой и корнями, но не жарко. Затем вышел на старую объездную дорогу. По ней уже лёгким шагом уставшего человека, почувствовавшего, что близок конец пути подошёл к своему огороду.
    Фигуру Панаса заприметил сразу. Показался он высоченным, сгорбленным, как каланча. Ходил резко по двору и не менее резко размахивал руками, будто кому-то что-то доказывая. Тихо приблизившись, окликаю и вижу с большим удовольствием, как Панас бледнеет, хватается за сердце и говорит:
    – Тьфу, ты, скаженный! Разве можно так пугать людей, а, Захар?
    – А ты не сказився? Какого чёрта в чужой двор без спроса запёрся?
    Афанасий не нашёлся, что ответит. Махнул рукой. Затем его лицо озарилось светлой улыбкой, будто он что-то важное вспомнил.
    – Захар, я к тебе по делу пришёл. Понимаешь, в чём оно. Местное общество на тебя в большой обиде. Говорят люди справедливо: заехал новый хозяин в хату, а гостей не позвал. Познакомиться чтобы. Выпит чарку-другую горелки. Поговорить по душам. Понимаешь, Захар, в чём твоя ошибка?
    – Кто о чём, Панас, а вшивый о бане, – смеюсь сдержанно. – Думаешь, сразу не догадался, гость ты мой незваный, который хуже татарина, с чем припёрся. У тебя всё на лице написано. Выпить тебе хочется, да не с кем. Или, что вернее, не на что. На «шарика» хочешь выпить и повеселиться. И о каком обществе идёт речь? По-твоему, я не ходил по хутору и не видел, что кроме птицы да коз, никого больше нет. И в каком таком большом доме сидят твои гипотетические хуторяне, обиженные моим невниманием и ждут моего приглашения на новоселье от нового хозяина Захара Кминека?
    – Как ты сказал? – насторожился Панас.
    – В какой части? Конкретизируй.
    – Фамилия твоя? Повтори. – Панас всё ещё пребывал в состоянии эйфорийной возбудимости.
    – Кминек моя фамилия. Чем-то не угодила тебе или слух режет?
    Панас расслабленно улыбнулся и почесал макушку.
    – А моя фамилия – Кмин. Понимаешь, Захар? Кминек – Кмин. Чувствуешь звучание? Выходит, мы с тобой дальняя родня? Так получается, если рассуждать, по справедливости. А по поводу людей… Да, правда твоя. Мало народу на хуторе. Обмельчало Войтково за последние четверть века, как ручей весенний в летнее пекло. Разбросало кого куда, там и кости их лежат. Я тебе, Захар, чем не компания? Много пожил. Много узнал. Не довелось, как некоторым, поблукать по белу свету. Так у каждого своя судьба. Фатум, как говорили древние. Думаешь и рассказать мне нечего? Раньше молчуном не слыл, а уж сейчас-то, на старости лет тем более за словом в карман не лезу!
    Ночь незаметно опустилась на землю. Вызвездилось небо. Вышла луна. Холодный зеленовато-сизый свет залил природу. Сгладил краски. Полутона.
    Мы выпили немного. Затем перешли на чай. Я зажёг фонарь, старую керосиновую лампу, найденную в сарае. Живой приглушённый желтый свет лёг пятном под навесом. Не скажу, что сказанное Панасом о наших фамилиях оставило равнодушным. Но я слушал своего гостя. А он говорил, негромко, так, чтобы слушать не напрягаясь. Поведал кое-что про отца, и это оказалось для меня новостью. О бабе Шуре. Удивляться было чему. Слушая Панаса, я размышлял о своём.
    Налетал порывами ветерок. Лунной музыкой отзывалась листва. Серебряная мелодия мелкой россыпью нот опускалась на листья.

    Панас резко сменил тему. Ностальгическая романтичность воспоминаний отхлынула отливной волной и обнажила другие страсти, доселе тихо кипевшие в нём. Он резко наклонился ко мне. Его речь стала иной. С почти ментального tranquillo она резко перескочила скакуном, берущим высокое препятствие на напряжённое agitato. Впрочем, что-то такое мне представлялось.
    – Захар!.. Захар!.. Откинув прочие сомнения… Я не зря размышлял, пока, тут расчувствовавшись изливал душу… Пришёл к неоднозначному выводу: мы с тобой не просто гипотетические родственники… Да-да-да… Не перебивай!.. О чём это я… Так, вот… Созвучие фамилий связано с местами конкретного происхождения наших далёких предков. Ну послушай же, Захар, как созвучно произношение Кминек и Кмин! (Грешным делом, я думал, Панас забыл о своей теории родства душ и фамилий.) Отсюда следует, Захар, это же не поверишь, как замечательно, мы с тобой самая настоящая родня! Правильно ведь, Захар!
    Меня ажно в жар бросило от этих слов. По спине будто стадо мамонтов протопало, массируя дельтавидные, или какие там есть спинные мышцы.
    – Погоди, Панас…
    – Да чего там годить-то, Захар! Чего годить! Ведь наши фамилии обозначают одно…
    – Прекрасно осведомлён, что они означают. Но разделить… э-э-э… Не скажу откровенно, что очень рад новому – пока под сомнением – родственнику. 2ты утверждаешь, хорошо знал моего батька.
    – Чем угодно поклянусь.
    – Преждевременно не стоит клясться на крови и прочих ритуальных атрибутах. Если знаком давно, отсюда следует, ты знал его фамилию - Кмитек.
    – В одном хуторе все друг друга знают.
    – Почему ты к нему, в пору вашей весёлой юности, не бросился с пылкими объятиями, не повис на шее, мол, Сташек, да мы с тобой братья. Чего ждал?
    Панаса мои слова не смутили.
    – Тут дело такое, Захар… – в голосе Панаса послышалась звенящая слезливая нотка. – Тогда, по молодости, сам был молодым, чего тут открывать Америку, тогда я не придавал значения многим вещам.
    – Сейчас следуешь инструкции Экклезиаста: сначала разбрасывал камни, теперь решил собирать. В этом нехитром направлении мыслишь, Панас?
    Сник как-то Панас. Странно посмотрел на меня. Из чего сделал вывод, он не понял отсутствия моей радости, связанной с нахождением потерявшегося родственника. Глаза его будто дымком недоверия прикрылись, мол, не рано ли он раскрыл душу перед непонятно кем.
     С отрешённым взглядом, будто не для меня, для кого-то другого, присутствующего незримо здесь он начал медитативно, размеренно перечислять уехавших. С пугающей точностью произнося имена, отчества, фамилии. Это их оставленные и разрушенные временем, осадками, любителями взять оставленными без присмотра вещи сейчас смотрели слепыми окнами на центральную пустую улицу хутора. Это эхо их голосов иногда слышится в глухую тёмную ночь, когда даже тать не решается выходить на улицу, из-за боязни быть утащенным в мрачное тёмное царство ночи. Говорил Панас не останавливался. Упомянул одного, вот он устроился всем на зависть, как вареник в масле катается. Второго упомянул вскользь: не повезло, не исполнилась мечта дурака, за что ни возьмётся, всё из рук валится, с хлеба на воду перебивается.
    Грустью веяло от этих слов и холодом забвения, душевной зимой, льдом, сковавшим чувства и эмоции…   
         
                17.
    Всем, кто когда-нибудь расставался с родным домом, с семьёй, друзьями или любимой, знакомо горькое ощущение потерянности, внезапно сжимающее горло, вслед за которым накатывает беспросветная грусть, что ею оказываешься болен, как неизлечимой болезнью до доски гробовой.
    Именно этой болезни отблеск я приметил в глазах Панаса. Он неопределённо вздохнул. Помассировал ладонями лицо и сказал:
    – Вопрос не в тему, Захар. Ты при знакомстве упомянул, когда я спросил, работаешь или нет, что второй год как на пенсии. Хорошо запомнил эти слова. Избирательной амнезией не страдаю. Добрая выпивка в кругу друзей лишь её обостряет и укрепляет. Та-ак… Значит, ты пенсионер – добре. Однако слишком молодо выглядишь для пенсионера. Чем объяснишь?
    – Наличие инопланетных генов, Панас.
    Лоб внезапного гостя собрался глубокими морщинами. Тараса заметно качнуло, будто под ним в точке земной коры произошёл мульти-тектонический сдвиг. Всё же Панас удержался на табурете. В то же время он направил взгляд за мою спину и лицо его неприметно изменилось. Я сидел спиной к дому, и причина изменений крылась в этом. Глаза Панаса расширились, будто он увидел расцветший розовый куст с огромными сиреневыми бутонами и это экстраординарное событие вывело его из психосоматического равновесия. Еле шевеля губами, он произнёс:
     – Их ферштее кайнен шайсс!..
    Головой указав на дом, справившись с первым волнением лихорадочно проговорил:
    – Это… Там внутри… Тоже имеет отношение к инопланетным генам?
    В зрачках Панаса сияло отражение светло-зелёного пламени. Не вставая с табурета, развернулся, помогая ногами к дому. В трёх окнах, выходящих на улицу, переливалось, фосфоресцируя, светло-зелёное сияние. Оно то усиливалось, будто некий неизвестный игрался с яркостью света, то интенсивность падала, но сияние полностью не исчезало. Яркие зелёные лучи скользили внутри комнаты. Поведение их казалось странным: натыкаясь на стёкла окон, лучи не выходили наружу.
    Вслед за Панасом, справившись с волной первого удивления, говорю и я:
    – Их ферштее кайнен шайсс!..
    Следом произошло следующее, поразившее нас ещё больше. Фосфоресцирующее сияние проникло через шифер на крыше. Собралось в одной небесной точке в огромный зелёный шар. Повисело на месте. По всей его поверхности летали искристые маленькие зеленоватые молнии с диким шипением и треском. Воздух внезапно наполнился густым ароматом нездешней флоры. Пряно-сладкие волны забивали мне и Панасу, он широко раскрыл рот, дыхание. Но мы неотрывно смотрели на шар, поддавшись некоему инфернальному непонятному гипнозу.
    Повисев, шар вытянулся в длинный светло-зелёный шлейф и, курясь зеленовато-ультрамариновым дымком уплыл со двора. Перетёк через дорогу. Повис над заброшенным участком. Преобразовался огромный купол, разделённый на сегменты разной интенсивности сияния зелёных тонов.
    – Это что же там такое, Захар?
    Хоть я и понимал, о чём речь, но спросил:
    – Где – там? Через дорогу?
    – Через… – говорить Панасу удавалось с трудом, – … дорогу… у Зозули…
    – Зозули? Ты не ошибся? Ты называл другую фамилию соседки-хуторянки.
    Будто находясь под воздействием гипноза, Панас говорил медленно и растянуто:
    – Да-да-да… Называл… Капустниха, Домна Власьевна, добрая, ласковая женщина… Зозуля – её девичья фамилия…

                18.
    – Как же здесь душно! – пожаловался женский утомлённый голос.
    – Осталось недолго, Аханнаха, – мужской голос ответил ей мягким баритоном, будто обволок мягким туманом. – Потерпи. Дольше длилось всё это.
    – Начинаю забывать, Рахар, восхитительный вкус свежего воздуха, ранним утром стекающего с хрустально-бирюзовыми струями с изумрудных склонов заснеженных гор. Часто думаю: происходящее с нами – это кара, наказание нам за чьи-то повинности и задаюсь вопросом: когда же этому придёт конец?

                19.
    Тяжёлое зелёное мерцание становилось заметнее, будто наливалось внутренним огнём.
    Ещё длится ночь и неистовый ночной аромат неизвестного мне мира мягкой волной вливается в грудь и освежает.
    Зелёное пламя отражается в красивых глазах Анны.
    – Моя Родина живёт, подобно божеству, Рахар, в моих снах. Только в них, я могу снова и снова ощутить себя самой собой, частичкой неотъемлемой от всего, дорогого для меня. Трудно передать, какое счастье быть вместе с своим народом и жить счастливо под ласковым солнцем родной земли.
    Стремительно всё меняется в небе. Размывается тяжёлая зелень мерцания и вот уже над нашими головами чистое светло-изумрудное небо невинно и просторно. Пленительные вихри незнакомых звуков обрушились на меня. Мягким, изумрудно-малахитовым пламенем внезапно вспыхнул рассвет и тонкий пронзительный свист, будто разгулялся ветер в гуще тонких высохших ветвей, прикосновением плавным очистил зрение, смыл накипь сновидений, отмыл память от неловких и ненужных, громоздких воспоминаний о прошлом.
    – Со временем, Рахар, ты адаптируешься ко всему, с чем столкнёшься в моём, для тебя отныне ставшим твоём мире. Привыкнешь к преобладающим зеленовато-интенсивным и изумрудно-разреженным тонам и оттенкам. Полюбишь прелесть зелёного рассвета и, наравне со мной, будешь восхищаться им.
    Недолго ярко-зелёный ковшик молодой луны лил тихий, нежный свет на притихшие деревья, мягко обливая изумрудно-фосфоресцирующим угасающим огнём притихшее перед пробуждением пространство.
    Тотчас тем же зеленоватым светом начала куриться поверхность лугов и вдали виднеющейся речки. Далёкий горизонт вспыхивал мятежно короткими изумрудными вспышками молний.

                20.
   «Их ферштее кайнен шайсс!» засело в голове, и я повторял это выражение его, лёжа на кушетке, обдуваемый ароматным ветерком, меняя слова местами и не удивляясь своей решительной словесной смелости. «Шайсс их кайнен фершее» или «Кайнен их ферштее шайсс!»
    Рядом на кушетке спал Панас здоровым сном человека, которому недоступны в силу его ментальности никакие рефлексии или посторонние размышления. Он булькал носом. Похрипывал. Дрожали губы. получались иногда интереснейшие по звучанию трели.
    Ночное небо подобно шатру, чей свод украшен разноцветными лампочками. Звёзды в своей бесконечной перспективе черствы и безучастны к происходящему на крохотной, в вселенских масштабах, планете земля.
    Ветер стих. Листва, кое-где потревоженная птицей, затаённо вздыхала. Донбасская ночь дышала летним покоем. Схоронясь по закуткам, кузнечики безжалостно мучают свои скрипки. Летучие мыши, будто ночные разведчики тайной державы, беззвучно рассекают ароматный сгустившийся, как перед затяжной грозой, ночной воздух.
     Очертания предметов и деревьев сгладились ночной тьмой. Если очень напрячь зрение, можно рассмотреть нечёткие контуры тех или иных строений или густых древесных крон.
    Тонкий месяц турецкой саблей красуется в загадочном сверкании хоругвей редких прозрачных облачков, окрашенных в таинственные цвета.
    Сон сродни морской волне накатывал на берег дремлющего сознания. На самый кратчайший миг ощущалось интимное прикосновение крыл Гипноса. Мнилось, он берёт за руку и уводит за собой в свою страну необыкновенных грёз.
    Глаза упрямо слипались и резко чесались. Хотелось сильно потереть их, помассировать пальцами для снятия кожного зуда век. И будто омытые целебной студёной водой пробуждения очи раскрывались. И я снова лежал на кушетке. Лёгкие весёлые думы, похожие на детские цветные воздушные шарики, крутились в голове. Одни мысли улетали. Другие прилетали.
    Шорохи ночи, то звучали крещендо, то обрывались на восхитительно-взрывной синкопе, после непродолжительной ферматы, звуча диминуэндо. Проникновенно и меланхолично.
    Я ворочался с боку на бок. Тепло от земли и вечерняя прохлада воздуха пеленали в тревожащее ощущение мистики. Я слышал сонный короткий лай спящего на цепи пса Буяна дальних соседей Фарницких. Ночью звуки слышны далеко и отчётливо. Кажется, они раздаются рядом с тобой и источник этого шума находится рядом. Затем слышался скрип покачивающегося колодезного ворота во дворе Петрищенко. Даже не мог себе представить, пока не столкнулся сам с этим фактом, до Войтково приглушенные расстоянием долетали весёлые аккорды молодёжной музыки из городского парка Каракубы. Едва заметные всплеск воды, будто льющейся с тёмной бездны неба, и шлёпанье чьих-то босых ног по жидкой грязи были маленьким дополнением ко всему, что происходило вокруг.
    Внезапно в эту разноголосицу звуков и мелодий ворвался вкрадчивый чёткий подростковый шепот с ощутимой ломкой голоса. «Думаешь, он спит?» – «И думать брось, – другой мальчишеский звонкий голос, – спят оба, как убитые». Смешок короткий и одобрительный. – «Скажешь, тоже». Повелительные нотки расширили темноту ночи. – «Скажу и не такое. После литровки (я фамилии или клички изготовителя самогона не разобрал) первача, настоянной на… (снова неразборчивое слово какого-то растения) ушатает и слона, не то, что этих. Спички захватил?» – «Были где-то». – «Где-то? Как понимать?» – «Нет, нет. В заднем кармане завалялись». – «Кроме спичек больше ничего не завалялось?» Отчётливый звук трения головки спички по тёрке. Тихая ругань. Короткая вспышка в кустах малины со стороны улицы. Огромный шар высветил в изломанных ветвях согнутые фигурки, сидящих на корточках. Потянуло табачным, сладко-горьким дымком. – «Какая зараза!» – «Курить надо уметь. Учись, пока я жив, салага!» – «Батько узнает, три шкуры спустит. Обещался зубы выбить». – «Шкура новая отрастёт. Зубы вставишь, когда вырастишь». – «Он серьёзно грозился, не шутил, мол, узнаю, выбью зубы!» Ехидны смешок растекается в пространстве и гаснет. Смеётся владелец ломающегося голоса. – «Мой грозился не только зубы выбить и губы отрезать». – «Что же ещё?» Какой-то интимный шепоток с придыханием и грустными восклицаниями. – «Да как так! Как же тогда… Он-то не зубы, новый не вырастит». С ломаным голосом самодовольно рассуждает. «Как хочешь, так и выкручивайся. Ладно, докуриваем скоренько и по домам. Не дай бог, этот проснётся. Настучит, падлюга». – «Ты утверждал он спит». – «Спит. Может и проснуться. Вдруг его она позовёт?» – «Кто позовёт?» – «Дятел, кто моет позвать, подумай? Природа!»
    Осторожный шорох в кустах. Всё стихло. Встал и подошёл к калитке. Открыл. Выглянул на улицу. Пусто. Отчётливо пахнет табаком.
    – Не спится? – от голоса Панаса подскочил на месте.
    – Панас, ты всех живущих на хуторе знаешь.
    – Верно. Как свои пять пальцев.
    – Охарактеризуй мою соседку. Молодую женщину Анну с сыном.
   
                21.
    – Какую женщину, Захар, с каким сыном?   
    – Разведённая или…
    – Все женщины с детьми на хуторе замужем, и никто не осмелится и не подумает идти в гости к мужчине, пусть ты и немного не молод и привлекательности почти не потерял. И женщин не так уж и много. Всех знаю. Некоторые при мне под стол пешком ходили. Выросли на моих глазах. Из соплюшек настоящими красавицами паненками стали. Вышли замуж здесь же и здесь живут. У нас, если ты заметил, Захар, здесь нечто вроде как закрытого клуба избранных, в который никто из посторонних по своей дорой воле вступать не спешит. Мы, Войтковчане, из ныне живущих последние мастодонты. На нас закончится история хутора. После нас останется первозданная земля, густые заросли съедят и переварят все следы цивилизации и присутствия человека, дома, руины, заборы. Будет здесь, на этой благодатной земле дикое буйнолесье.
    Чувствую, если Панаса не остановить, сам он не остановится.
    – Эта женщина, Анна, они живут с сыном Василием, мальчиком лет десяти в соседнем доме.
    Панас сплюнул с злостью и тихо выругался.
    – Повторяю: соседей у тебя нет и быть не может, Захар. Там больше века…
    – Образно?
    – Конечно, образно. Хутору всего… да, ладно уж. Не спешу тебя разочаровать.
    – И осчастливить тоже не замедлишь.
    Панас не заметил иронии или пропустил мои слова мимо ушей. Его глаза странно блеснули. Мне показалось, внезапно мир вокруг нас: и луна, и звёзды, и погружённая в мрак ночи природа незаметно изменились, будто с ними произошла кратковременная болезненная трансформация и всё сразу вернулось назад.
    – Поверь на слово, Захар, – голос Панаса зазвучал глухо, – и дом и подворье не жилые. С конца или даже с середины печально известных событий 80-х годов прошлого века.
     – Погоди, Панас. Как никто не живёт! Я сам знаком с сыном Анны Василием. В недавний дождь провожал её домой, когда за полночь засиделись за разговором. Пришли к соседнему участку. Некоторое время постояли под зонтом. Поговорили. Потом она, смеясь, сказала, что приличные девушки в такой поздний час не приглашают мужчин на чай или кофе – это не комильфо.
    – Как это не комильфо?
    – Хорош придуриваться, – вырывается у меня с досадой. – Знаешь ведь это слово.
    – Знаю, потому и придуриваюсь.
 
                22.
    – Давай, пойдём и проверим! – я начал терять терпение.
    Панас ответил с вызовом:
    – Пойдём и проверим! Прямо сейчас!
    А я ему ехидно, с усмешечкой такой ядовитой:
    – Не-ет! Криво и потом.
    Услышанное сбивает Панаса с толку.
    – Ночь на дворе, – ни с того, ни с сего скомкано говорит он, но не чувствуется, что готов идти на попятную.
    – Лунная.
    – Темно, Захар. Можем отложить назавтра. Если, конечно, ты темноты не боишься.
    Цитирую давно вычитанные слова и запавшие в душу:
    – В не озарённой светом тьме могут таиться чудовищные опасности. Нам ли, отважным потомкам шляхтичей их бояться!
    – Сам придумал про опасности?
    – Сам вычитал и запомнил. Люблю читать нужные книги.
    – Х-хо… Память крепкая, да?
    – Не жалуюсь.
    – Тогда пошли, Орфей, – блеснул эрудицией Панас.
    Не ударяю лицом в грязь и я:
    – Тогда веди, Вергилий!
    
                23.
    Под дождём мне казалось, что с Анной шли дольше до ворот её дома. Хотя, именно, что казалось. Не успев сделать двух затяжек, останавливаемся возле низких ворот, покрытых вместо листов железа широкой транспортерной лентой, местами выщербленной до армированных волокон.
    – Пришли.
    – Вижу. Вижу, что темно в окнах. Думаю, спят. Время, Панас, позднее.
    Панас шарит рукой по воротам. Слышится металлическое позвякивание.
    – Ворота на цепи. Днём увидишь и замок. Они прилично заржавлены. Ключом не открыть. Можно только перерезать дужку.
    Не сдаюсь.
    – Это другой участок. Там была высокая калитка с узором из проволоки, спирали, круги, даже крест ладонью нащупал.
    – Нащупал! Уж не на шее ли дамочки? Чуть ниже кое-что у них более привлекательное по части пощупать! – мечтательно проговорил Панас и с большим сожалением состарившегося ловеласа и повесы.
    – Ха-ха-ха… Не смешно, Панас. Повторю: это не тот дом.
    – Другого рядом с твоим нет.
    Верчу головой и заявляю:
    – А вдруг есть?
    – Без фонаря не разобраться.
    – Могу принести. – Панас кивком согласился подождать, пока сгоняю за фонарём.
    Ясности помощь фонаря не внесла. Я понял, столкнулся с чем-то необычным, что принять категорически нельзя.
    – Забор другой был. Каменный. Из плит карьерных.
    Панас закряхтел с сомнением, глядя на меня.
    – Другие ворота и калитка! Понимаешь?
    – Да не ори так, Захар, скотину криком потревожишь. Направь лучше луч во двор. Та-ак. Уже лучше. На дом. Дом тот же?
    – Дождь в тот день шёл. Очертания были размыты. Помню, в одном окошке горел свет. Жёлтый такой, неестественный.
    – Вот же Фома неверующий! – полушепотом выругался Панас. – Ступай за мной, Орфей! След в след ступай. – каким-то более противоестественным образом Панас прошёл сквозь ворота, не нарушив их целостности. Проскакиваю следом. Сделав два шага, оборачиваюсь. Ворот и зарослей не увидел – утонули в тьме.
    Идём к дому осторожно и начинаем обходить по периметру. Противно скрипят стёкла под ногами. Подсвечивая фонарём закончили обход. Направляю луч света в дом. Проваленные полы. Обветшавшие занавески на окнах и остатки гардин. Истлевшие половики. Старая рухлядь. Развалившаяся печь.
    – В таких условиях твоя Анна не могла жить с сыном.
    – Но я же…
    – Согласись, увиденное наводит на мысль, люди здесь давно не живут.
    – Кто тогда? – говорю и вскрикиваю. Напуганные светом и шумом летучие мыши проснулись и с шумом и писком начали покидать привычное жилище через окна.
    – По домам?
    Устало отвечаю, что, да, по домам. Сильная усталость и опустошение от неясности ситуации выбили из привычного состояния уверенности.
    – Завтра смени обстановку. Езжай в Каракубу или Донецк. Развейся, Захар.
    Благодарю за совет и спешу к своему тихому уголку.
   Утром ни свет, ни заря, по бодрому холодку поехал на велосипеде в город.
                24.
    Острота глаза и восприимчивость красоты окружающей притупляется, словно режущая кромка ножа, когда видишь одно и тоже изо дня в день. Смазываются краски. Смываются мягкие и резкие переходы. Округляются острые грани. В один распрекрасный день замечаешь монотонность приевшуюся и расстилающийся перед взором ландшафт похож на безвкусную картину, написанную одной свинцовой краской, или на небрежный рисунок, сделанный китайской тушью.
     Размышления сродни сим навеяли на меня роковую инфантильность неоднозначности. И под скрип колёс, под услужливое шуршание покрышек по асфальту и много чего другого втуне вдруг просыпались на дорогу буквы, сложившиеся при ударе о дорогу в слова. Подпрыгивая и недовольно бренча, слова сложились в мрачные драматичные строки:
 
                В короткие утренние часы
                Не будет трава тяжелеть от росы.
                Колдунья не будет колдовать у плиты,
                Забудет на клумбе полить цветы.

    К сожалению, от лирического вдохновения отвлекло удалённое гортанное пение и темнокрылое одиночество вдохновенно и легко окружило меня и вознесло над землёй…

                25.

    Ужин начался поздно и затянулся далеко за полночь.
    Успели завестись и заплестись, воспламениться и остыть непонятные шумы и звуки. Атмосфера очистилась до первозданной пронзительной чистоты, когда кроме спокойных облаков и грозовых туч, кроме грязи и пыли, выброшенной из вулканов ничто, не засоряло её.
     Волны восхитительных ароматов нахлынули тончайшим шёлком со стороны Азовского моря. Проснувшийся ветер, вздремнувший в смертельно-знойный летний полдень, подул предположительно из африканских пустынь, взявши с собой изумительную прохладу оазисов и губительную притягательность фата-морганы. Или ветер совершив круговой облёт, принёс с собой из ледников Гренландии суровое совершенство простоты. Или к всеобщей загадке ветер дул одновременно с пряного востока и винного запада, а скорее всего, он дул со всех сторон сразу. Встреча ожидаемо закончилась бунтом стихий. Прогремел азиатской неуклюжей арбой гром. Изрисовали тучи арабески молний. Строгие скандинавские руны проступили фатальным предсказанием на мокрых листьях и суровый лик Перуна выступил из тонкого плетения дождевых нитей.
   
                26.

    С трудом удалось убедить сестру поставить под стеной летней кухни раскладушку.
    «Обещали дождь. Смотри, намокнешь». – «Не сахарный – не растаю». Усмехаюсь про себя. – «Гляди сам, лучше постелю на веранде». – «Не будет дождя. Уже не пойдёт». – «Откуда ты всё знаешь». – «Да вот, знаю».
    Сырость, пахнущая абрикосами и сливой, свежими завязками огурцов и зреющими помидорами на кустах убаюкала быстрее коктейля из водки и пива, выпитого за ужином.
    Во сне я видел себя отроком-школьником. Мчался на велосипеде от дома по грунтовой дороге по направлению к объездному шоссе, над которым пламенной жёлтой лентой тянулась осенняя якутская тайга и сверху с чистого сентябрьского неба смотрели облака, «белокрылые лошадки» нашего детства. Чем сильнее крутил педали, тем недосягаемее была тайга. От напряжения устали икры ног, окаменели бедренные мышцы, свело спину, пот залил лицо. Обида, ощущавшаяся во сне стократ острее и сильнее, чем наяву, горечью напитала меня изнутри и выплеснулась наружу проснувшимся вторым дыханием. Сильнее и сильнее, целеустремлённо кручу педали. Кручу, потому что хочу доехать до желто-лиственных берёзок и ольх, до тополей и рябин, будто в том лесе, как за волшебной чертой откроется что-то ранее мне неведомое, тайное, притягательное и волнующее. Листья, – я видел отчётливо, будто находился возле деревьев, – с упорядоченной хаотичностью двигались, создавая нелепые и фантастические картинки.
    Неожиданно листва покрылась поверх желтизны лёгким налётом медной зелени. От краёв к середине, от середины листа к краям расползалась живая, притягивающая внимание зелень. Она казалась бархатной, собираясь в одном месте на острие листа, свисая лохматой переливающей, мерцающей каплей.
    Синее небо, знакомое и родное, внезапно стало чужим и опасным. Первые мазки вымарали его в зеленовато-желтые тона. Последующие усугубляли глубину, проявились малахитово- охряные тонкие и широкие полосы, заплетающиеся в спирали или рассыпающиеся в легчайшие лепестки. Изумрудными красками красились облака. Неподвижные, они неожиданно приходили в движение. Спокойное и размеренное оно ускорялось и убыстрялось. Облака перемешивались, будто в гигантском котле, и затем выплескивались ярко сияющими безобразными кляксами.
    Зачарованно смотрел на сие волшебство не переставая крутить педали. Не заметил, как передним колесом угодил в неглубокую рытвину и слетел с велосипеда, расцарапав коленки и локти, появившиеся ссадины жгли, будто смазанные раствором кайенского перца.
   
                27.
    Когда шум в голове исчез, появился другой. Перебивающий шорох сохнущих трав, шуршание листвы, скрип стволов, глухое ювелирное трение песчинок и пыли. Новые вплелись гармонично и зазвучали непривычно. Я повернулся в сторону шума. Первым по окружной дороге из длинной процессии, её увидел, будто на мгновение воспарил над землёй, показался мрачно-зелёный, густой, вьющийся туман, из которого выскакивали длинные мерцающие внутри языки. Длинные малахитово-бледные щупальца расползались по самой земле по сторонам дороги, поглощая собой гальку, траву, кусты. Это возбуждающе-ужасное зрелище сопровождалось унылым гнусавым пением, от вязкого баса до молниеносного альта или сопрано. Солировавший выводил высоким сухим баритоном удивительные пронзительно-крикливые ознобляющие звуковые фиоритуры, мало похожие на пение в привычном его восприятии человеческим слухом.   
    Идиотский вокал дополняло глуховато-мрачное пение закрытым ртом малой группы исполнителей. Численностью ста человек. Почему-то именно это число мне пришло на ум в первую очередь.
    Я потряс головой. Встал с колен, кривясь. Боль ссадин только вошла во вкус и не хотела уходить. Я смазал слюной пару листьев, похожих на подорожник и приложил к ранам. Приятная прохлада пошла по телу. Потряс головой вторично. Ущипнул себя за ухо. Видение и мрачное пене не исчезли.
    Из тумана, из переплетения щупалец выступила женская фигура, – сердце моё, почувствовал во сне, сильно ёкнуло, – на ней развелось ветром просторное газово-зелёное платье, слегка приталенное, на плечах женщины развевался лёгкий плащ. Она показалось не шла, а летела. Эту видимость создавал туман, скрывавший её ноги выше колен.
    Высокий вокал дополнялся частыми истошно-гортанными вскриками: «Аханнаха! Аханнаха!» Следом ещё выше брал солист витиеватые ноты. Ещё сильнее звучало мычание. И новые крики: «Аханнаха! Аханнаха!» – лишь усиливали контраст с окружающей средой.
    Постепенно из вязкого тумана показались первые ряды шествия. Высокие и низкие фигуры в плотных зелёных плащах. Как и женщина предводитель, они тоже казались плывущими в воздухе, туман клубился и вился в ногах и создавалось визуальное видение плывущих фигур в воздухе над землёй.
    Периодические крики «Аханнаха!» вызывали сильные воздушные вибрации. Ощутимые колебания распространялись вокруг и долетали до меня. Достигнув какого-то предела шествие остановилось. Та, к кому было адресовано «Аханнаха!» повернула ко мне голову. Затем начала приближаться, продолжая парить над землёй. Туман всё также скрывал подол широкого платья и плаща. Она остановилась на расстоянии вытянутой руки, так, что я мог почувствовать исходящую от неё неведомую, но не враждебную силу. Маска окаменелости сошла с её лица. Она улыбнулась. Я узнал Анну. И я уже не был отроком. Мужчиной зрелым стоял, держа в руках велосипед. «Анна», – едва проговорил я и сам не узнал свой голос. – «Аханнаха, – поправила она меня, – в моём мире моё имя полностью звучит Аханнаха. Как и твоё имя Захар, в нашем мире произносится - Рахар». – «Аханнаха, – посмаковал я слово, – знаешь, мне нравится оно. Но, почему такая странная встреча и при таких довольно необычных обстоятельствах?» Аханнаха улыбнулась и озорно загорелись её карие глаза. – «Иначе быть не могло, Рахар. Случилась неприятность, и я была вынуждена некоторое время провести вне пределов своего мира. Я узнала твой мир. Он мне понравился. Пришло время вернуться, как у вас говорят, на круги своя. Я предлагаю тебе пойти со мной, Рахар. Твой мир тебе известен. Узнай мой. Может, твой тихий уголок окажется именно в моём мире. Посмотри на следующих за мной. Кое-кто тебе прекрасно знаком».
    Зрение моё будто приблизило отдалённо стоящих людей. Я вздрогнул. Я узнал Панаса. Его глаза будто говорили, мол, не мешкай, решайся, ступай с нами. Рассмотрел своих друзей из детства и молодости. Мысленные позывы их звучали примерно также. С резкой болью в сердце узнал некоторых девушек, своей изменой и своими интригами оставивших на моём сердце незажившие раны. С радостью распознал сослуживцев по военно-морской учебке. Радость и одновременно тихая печаль поселились в моём сердце.
    Снова темнокрылое одиночество накрыло меня с головой.
    – Я должен уйти и оставить всё то, что люблю, что дорого с тобой, Аханнаха?
    Она приблизилась вплотную. От неё ошеломляюще пахнуло свежей луговой травой, усеянной росой и чем-то ещё исключительно новым. Взяла мои руку в свои и слегка пожала.
    – У тебя есть выбор, Рахар. Остаться со своими воспоминаниями здесь, закрыться как в капсуле и доживать дни в печали или уйти со мной. Врнуться вместе со мной на мою Родину.
    – Допустим, я решу уйти. Что я приобрету? Бессмертие? На что оно мне без того, что связывает меня с моей Родиной, с этими до слёз родными пейзажами, видами полей и лесов? Как покинуть то, что дорого мне?
    – Бессмертия, как и смерти в общем понимании нет. Стараться не буду расписывать прелести и достоинства моей Родины. Есть сполна всё. И недостатки тоже. Не думай, что буду уговаривать тебя. Просто выслушай меня и реши сам. Глухой не различит пение соловья от грохота камнепада. Слепой не увидит разницы между радугой и павлиньим хвостом. Как нельзя вдоволь напиться в предчувствии жажды, как нельзя вдоволь наесться в ожидании голода, как нельзя насытить око зрением и слух мелодией, так и я не могу провести грань между тем, что ты потеряешь и что обретёшь. Рахар, путь со мной, возможность увидеть мир с другой перспективы. Ты видишь недосягаемое величие горы, глядя на неё запрокинув голову и восхищаешься открывшимися просторами с её вершины.
    Анна замолчала.
    Два чувства боролись во мне.
    – Считай медленно до трёх, затем, либо оставайся, либо иди.
    Велосипед упал с обиженным металлическим дребезжанием. Слетела цепь с звёздочки. С свистом вышел воздух из заднего колеса.
    Я обернулся и увидел не дорогу, тающую в осенней дождевой завесе. Увидел высокое ночное небо над донбасской степью. Увидел исчезающие в тонкой линии горизонта широкие степи. Увидел стену летней кухни. Посмотрел на спящего себя…

                п. Глебовский, 9 апреля 2026 г.