Возвращение в реальность, глава 2

Глава вторая

Четвёртая записная книжка.

В обиду себя

04.01.81.
Мы на работе. Воды в душе опять не было, хотя сегодня воскресенье, по наивной логике – «банный день». Весь день работали, с утра просто тяжело – таскали бордюры на носилках и на плечах к кабинету начальника цеха, который задумал реконструкцию. Потом носили песок, цемент. После обеда работы было немного, и время пролетело быстро. Совершил очередное «преступление»: сходили с товарищем в гражданскую столовую за сигаретами. Скинулись по 10 коп. на пачку «Астры». В кармане осталась 31 копейка. Надо купить конверты. Деньги текут струёй и не по делу. Саша Чернышев, дедушка-музыкант, как-то на противоходе занял у меня червонец. Может, и отдаст, но я с ним уже выпивал.
Приехал с побывки Григорян и сразу нашёл меня. Я сообщил ему о конфликте с Рачиком и К*, чтобы определить его позицию. Она меня устроила: он не встал в позу, а простовато-грубо успокоил меня, употребив крепкий армейский довод: «Ничего, ара, меня тоже обижали, да ещё как».
Дело было после отбоя, и я, будучи его капризом, «спатефонил» пару песен и отправился спать. Тут появился мой сосед по койке слева. Месяц служу, а его ещё ни разу не видел. Он работает на КПП и в роте бывает редко. По натуре он философ-пессимист. Зовут его Савельев. Минут за пятнадцать мы сошлись характерами и даже развернули дискуссию. Выкурил сигарету на плохое горло. Таков был конец 4 января.

5 января.
А сегодня утром снова убирали территорию и кубрик.
Сейчас послеобеденные секунды, я пишу и с ужасом осознаю: дни становятся похожими один на другой. Мыслей всё меньше. Сегодня...
Сегодня почти не курил. Потому что не было. А не было потому что хватило силы воли не бежать сломя голову в магазин, за тридевять земель, на гражданку, и выкидывать последние копейки. И всё равно стрелял. Раза три обращался к товарищам с сакраментальным «покурим?», так что курнул три раза по половинке и меньше.
На работе тоска смертная, настоящий сюрреализм – всё сонное, опасное, назойливое. И некуда деться. Выпадают минутки сделать запись, но стою на виду, иные спрашивают, иные косятся. До обеда время тянулось как никогда медленно. Казалось, что приближается вечер, а машина с едой всё не подъезжала. А сейчас – послеобеденное время. Оно легче: я уже второй раз вынимаю книжку. Вчера время как-то пожиралось перекурами, а сегодня их нет, может быть, поэтому так время тянется?
Меня стала обуревать страсть к деньгам. Она во мне и раньше проявлялась, но раньше находилось какое-то разрешение. А сейчас денег хочется, но их нет. Страдаю. Мечтаю о толстых посылках, отправленных домой, трясущихся по трудным дорогам и нетерпеливо ожидающих домашнего ликования. Мечтаю о многом, даже о несбыточном, и становится больно. Но это лучше, чем когда становится гадко.
Хочу курить, хочу сидеть в удобной позе, чистым, без сапог, хочу писать письмо домой, хочу много денег. Может быть, рублей десять. Я пишу искренне, но я не пишу «хочу домой», потому что если такое желание не задушить, можно запросто свихнуться. А так – все желания выполнимы. Помню, как-будто в далёком прошлом, что, бывало, страдал от отсутствия желаний. Не знаю, что лучше, но точно знаю, где лучше.
После ужина пошёл в музыкалку, написал письмецо Нине. Затем пошёл в роту, где меня уже нетерпеливо поджидали Григорян и Нурик Гаянов, сержант, красивый, как нарисованный, азербайджанец из армянской компании. Он служил при штабе в должности нормировщика, всегда ходил в парадке и редко бывал в роте. По его собственному признанию он – бывший участник ансамбля «Гая». Нас ждали две сносные гитары, на которых мы с Нуриком музицировали до вечерней проверки. После проверки Нурик лёг спать, а мне сказал, что я как хочу, так могу и делать. Этим он выразил то, что в этот вечер я застрахован от посягательств обитателей армянского кубрика. Тут я попал в нетрезвые объятия «деда» Пчёлкина, который с миллионом извинений пригласил меня поиграть на гитаре. После пары песен пошёл разговор за жизнь. Выкурил ещё одну, почти целую сигарету.

6 января.
В этом дневнике вслед за пятым января идёт шестое, а как хотелось бы, чтобы шло двадцатое. Такой скрупулёзный пересчёт дней сводит с ума. Какая разница, пятое или шестое число на календаре, если до дому всё-равно более пятисот дней. Сегодня вторник, и до Дня демобилизации  осталось ровно 73 недели. До дня выхода моего приказа осталось 444 дня, и это красивое число.
Коротко о делах: сносил своё больное горло в медпункт и променял его на один день освобождения от работ, что очень кстати. Днём я хлопотал о т. н. «льготном листке», который якобы даёт какие-то выгоды моей семье. Вертелся около штаба, где меня увидел как всегда громкий и сангвиничный Фазанов. Он бодро обозвал меня активистом и заверил, что «льготный листок» мне будет , стоит только напомнить ему об этом послезавтра. Это в его стиле. С такими же «послезавтраками» он переводит меня в первую роту. Так что, подойду к нему завтра.
Когда я проходил мимо лестницы своей казармы, ненавистный глупый индюк ара Варваштян протрещал: «Салабон, э-э! Сигареты есть»? Я мельком взглянул на него, буркнул «нету» и пошёл дальше, но было противно.
После ужина я улёгся в постель на правах больного и лежал так до тех пор, пока старшина Азербайджанов не удивился, почему я лежу. «Что, проверка?» - спросил я и, быстро одевшись, выбежал на плац. Оказалось, командование устроило «большие манёвры». Минут 15-20 нас гоняли строевой под оркестр, потом загнали всех в казарму, усадили по четверо в ряду перед телевизором и предложили нашему вниманию программу «Время». Лишь только начались спортивные новости, телевизор выключили, и всех снова вывели на плац на вечернюю проверку. Она проходила в напыщенной обстановке, замполит части Фазанов лично докладывал комбату Зюзе (фамилия изменена), потом музыканты кое-как сыграли «зарю» и гимн. Я уже не был в их числе, так как они все из первой роты. А я из третьей. Потом был отбой, и до утра всё было спокойно.
Интересно: всё одно и то же, но надежды никак не сбываются. А потому всё пишется и пишется... Вдали от любимой, когда не на что надеяться – это ли не смерть? Конечно, объективно я жив – от этого никуда не денешься. Но то, что оставлено в той жизни, не позволяет мне жить другую. Не в силах раздвоиться, я просто на 1,5 года прервал всё, что связано с понятием «жизнь», и таким образом обрёл некое противоядие, для того, чтобы перенести эту другую жизнь и вернуться в прежнюю. Так. 
Так вот. К Фазанову я так и не смог подойти, потому что прапорщик Колючкин (фамилия изменена) меня поджидал на выходе из музыкалки после развода. Он почти поругал меня, пожаловался, что ему из-за меня плохо живётся, и погнал меня на работу. Подойти к Фазанову он мне не позволил. Можно было упереться, но я не сумел.
И всё же что-то делается, может быть это только иллюзия, ведь видимых результатов нет, но по-моему, все мои маленькие дела работают на одно дело побольше – прощание с бетоном. Сама по себе эта цель недостаточна, ей должно сопутствовать освобождение от тяжёлого труда, увеличение свободного времени для минимума гигиены и чистоты.
А пока время подходит к обеду, я ещё ничего не делал, сижу у костра. Приспособился – быстро забываю о бродящих вокруг ловцах сил и времени. Как только о тебе забывают, приходит мечтание о всяких прелестях.
В музыкалке сегодня отмечают Рождество. Саша Чернышев обещал вернуть мне пять рублей и пригласил выпить. Я отказался: в дискуссии с Рачиком просто необходимо быть постоянно мобилизованным и не подавать поводов. Вообще, люди в армии не умирают с тоски, наверно, лишь благодаря постоянным конфликтам. Всегда приходится быть наготове.
После отбоя, прошедшего в несколько этапов: отбой-подъем-сколько дней до приказа-отбой, началась надоевшая щекочущая нервы шумиха вокруг гитары и меня. Григоряну играть я отказался, Пчёлкину тоже. Рачик Варваштян проорал на всю казарму мою фамилию и, поскольку я не отозвался, двинулся ко мне. Пчёлкин и товарищи его перехватили и стали успокаивать, уверяя, что я ужасно устал. Я лежал в соседнем кубрике и под шум телевизора выхватывал некоторые фразы из их разговора. Варваштян вроде клялся меня опечь (это моя транскрипция). Опекун, соответственно ортодоксу Ары – крайне правый радикал с выраженными унтер-офицерскими замашками. А потом я спал.
А сейчас – политинформация. Прапорщик Неязвицкий (фамилия изменена) как всегда увлекательно и уверенно излагает последние новости, густо сдабривая их откровенными сплетнями. Говорит просто, доходчиво, без ура-патриотических фраз, но Боже мой, врёт-то как! У него факт события в мире превращается прямо-таки в волшебную сказку или анекдот, обрастает на глазах домыслами и сногсшибательными цифрами, которые он берёт, ну просто не знаю, откуда, наверно из вдохновения. Его информации обычно слушают без шума и шалостей. Перед разводом подбежал к Фазанову, тот записал мои инициалы (в который раз). Сказал, что к вечеру всё будет готово. Он своё дело сделал, а моё дело известное – ждать у моря погоды.

08.01.81!
Восемь дней дурацкого восемьдесят первого я пишу себе в актив! 357 дней в пассиве. В 44 раза больше. Отслужил я 39 дней. Как смешно звучит! Даже до приказа о разгоне наших заевшихся, истосковавшихся и иссобачившихся стариков – и то 77 дней. Отслужил я 1/14 часть своей службы. Осталось приблизительно 13 раз по 39.
Сегодня формы не заливали совсем – сломалась тележка, на которой подвозят боёк с бетоном от загрузки к подъёмному крану. Так что, основной работы нет, плана тоже нет, денег тоже не будет, правда, когда работаем как проклятые, их всё-равно нету.
В чём наша работа? Мы работаем на полигоне – это большая площадка, с футбольное поле, где находятся пропарочные камеры, козловой кран, вибратор и металлические поддоны с формами. Форму кладут на поддон и заливают бетоном. Когда бетон застынет, получится какое-нибудь изделие – лестничный марш, например, плита, бордюр и т. п. Рядом с полигоном находится установка по приготовлению бетона. Подача бетона на полигон осуществляется при помощи тележки на рельсах с электромотором. На ней стоит боёк (бункер), в который заливается бетон нужной марки (если нет нужной, то ненужной). Полный боёк откатывается под кран, кран переносит его на полигон. Тем временем мы собираем форму, смазываем её эмульсиором (чтобы бетон не прилипал), закладываем арматуру.
Смазка – грязное и мокрое дело. Эмульсиор – жидкость, внешне напоминающая смесь мазута, солидола и экскрементов, находится в цистерне, расположенной метрах в ста от полигона. Также, эмульсиор находится на цистерне и вокруг неё, затрудняя подход и пачкая всё на свете. Эту жидкость мы черпаем поганым ведром и размазываем её по поддону подобием щётки – куском толстой проволоки, на конце которой подвешена тряпка. Брызги летят во все стороны. Мой бушлат всё более чернеет и лоснится. Сапоги у меня одни – на работу и везде. Они постепенно обдираются и деформируются. Когда бетон из бойка засыпают в форму, мы берёмся за лопаты. Разравниваем бетон, а потом утрамбовываем его на вибраторе. Вибратор – большой стол, который после нажатия кнопки начинает вибрировать. Важно вовремя с него соскочить, а если не успел, надо стоять на носках. Если стоишь на пятках, начинают вылетать мозги. Не всегда бетона ровно столько, сколько нужно для заливки формы. Это исправляется при помощи лопаты.
Когда форма готова, мы её стропим и закладываем в пропарочную камеру, где бетон обдаётся паром и застывает. Через пару дней изделие готово. Готовые изделия складываем тут же, где есть свободное место. Днём подъезжают машины, и мы на них грузим кому что надо. Плиты грузим краном, а такую мелочь как бордюры – ручками.
Процесс производства непрерывный, в две смены. Мусора много. Его убираем каждый раз по окончании смены и в перерывах. Много приходится стропить и расстроплять тяжести, таскаемые краном. В общих чертах это наша работа. Кран старый, ломается часто, формы, поддоны, крышки камер тоже изрядно побитые, крюки с зацепов порой срываются. Бывают случаи, после которых вздыхаешь с облегчением – пронесло! Поддоны кривые, бетон проливается во все дыры, пропадает зря. На бетонную работу в наказание посылают самых никчемушных. Вчера, например, в нашу бригаду пришёл один из таких. Но на глаза он попадается нечасто, так что, всё по-прежнему.
На повестке дня  главная задача – освобождение от бетонной работы. Сегодня – разговор с Фазановым, завтра, если сегодня не будет результатов, разговор с ротным Светловым (фамилия изменена). Если снова не будет результатов – медпункт, саботаж, выход на Зюзю.

Полоса неудач.

09.01.1981.
Вечером Варваштян вызвал меня. Когда я встал перед ним, он завалился на койку и минут пять допрашивал меня, почему я отказываюсь играть ему и его друзьям на гитаре, а также, материл, неумело, по-армянски. В смысле, по-русски, конечно, но некрасиво. Парализующе действовало то, что в кубрике находились человек десять, но никто не подал виду, что что-то происходит.
После отбоя я лежал и думал, думал, и вдруг понял, что все мои горести – не беда, не повод к тому, чтобы бить тревогу. Просто происходит ломка моих старых понятий о себе, а не о мире. Прибыл на Ару я с волей совсем нетренированной, но угодил как раз на прекрасный тренажёр. В эти сорок дней моей службы всё шло ничуть не отклоняясь от нормального хода стройбатовской службы, но я сам прямо таки балетировал, прыгая и тянясь за ажурными и дразнящими посулами, витающими вокруг. Ни один посул не реализовался.
Однако, с каждым днём я приобретал ценный опыт, закалялся, наливался духовной силой, а также, уже заметно, и физической, оптимизмом, всё больше находил маленьких свобод, защитных возможностей. Это дарило мне настроение. Таким образом, вечером 8 января я понял, что злого рока надо мной нету, а пощипывают меня чисто стихийно, проверяя мои рефлексы, поведение, манеры, сущность.
После работы, примерно полдевятого, мы выстроились на ужин. В это время подбежал Саша Чернышев и сообщил, что мне обязательно надо побывать на репетиции, так как в воскресенье мы едем на концерт в другую часть. Саша – не только активнейший участник нашего ансамбля, но и его духовный руководитель. Настойчивость, с которой он отвоёвывает меня для репетиций у арян, достойна восхищения.
При нашем разговоре присутствовал Григорян, он был дежурным по роте. Возражений от него не было. В девять часов я уже был в клубе. Там меня ждали два письма – от Нины и от Виктора Лабазова, институтского товарища. Дома было всё по-прежнему, Нина независимо от меня построила себе план жизни на ближайшие полтора года, похожий на мой. Виктор служит в Москве, тоже в стройбате, там всё так же. Различие лишь в том, что он в своей стране, а я в чужой.
Без двадцати десять в дверь клуба заколошматил Григорян. Он приглашал меня на вечернюю проверку. Вслед за мной выбежали Саша Чернышев и Андрей Блавута, наш киномеханик. Григорян звал меня, очевидно, не на проверку, а к Варваштяну, но по просьбе моих авторитетных друзей  я был отпущен ещё на 20 минут, к тому же, отпрошен на репетицию и после проверки и отбоя.
Через двадцать минут я прибежал в казарму, где завязался армянский разговор между Григоряном и Варваштяном. Победил... Юра Чуев, он подбежал с гитарой и увел меня в русский кубрик, где я без всякого дискомфорта попел. Рачик Варваштян ходил очень недовольный, орал хоть о чём, лишь бы сделать вид, что не слушает меня, не слышит песен и ужасно мной недоволен. Я его тоже презираю, и мне приятно понимать, что он из-за этого тоже переживает.
Иногда после отбоя моё лежание в кровати совпадает с появлением на соседней кровати моего чудесного соседа. Это Володя Савельев, туляк, старик по сроку службы, работает на КПП, спит в роте довольно редко, на всё чихал, работа – не бей лежачего, всех знает, все его знают, ценят, кругом блат и знакомства, на проверках не бывает, в город выходит запросто. Кроме того, любитель поболтать. Рассказывает мне о своей красивой жизни волшебную сказку. Я слушаю и так приятно засыпаю. А просыпаясь, улыбаюсь – восемь часищ пролетело, да так незаметно!
С утра была генеральная уборка. Стеклили пол – о, ужас – до обеда! После обеда же я сачканул. Когда пришла пора возвращаться в роту, возникли соответствующие мысли.
«А, наверняка никто ничего не скажет. Бригадир Экеев выступать не будет, всё-таки, он из Туркменистана, хоть и старослужащий, а если и выступит, то скоро успокоится. Мужики из соседних кубриков могут прикопаться, если моё отсутствие повлечёт для них какие-то неудобства. Но это маловероятно. Рачик может заметить, и уж тогда точно будет допрашивать и лаяться, но и он не очень внимателен. К тому же, пока он только обещает, но ни разу ещё не припахал меня. Неприятно, но я вынужден о Варваштяне размышлять, чтобы тратить на него меньше нервов и не делать тактических ошибок. А сейчас я иду в роту. Прогноз: если не будет заинтересованных лиц, смогу либо поиграть в шахматы-шашки, либо на гитаре».
А теперь, как было на самом деле. Уже заходя в роту я услышал громкий голос Рачика. Ёкнуло. Но я пошел мимо, собираясь с духом. А первым докопался Григорян, которого я про себя стал называть Хрипоряном за его красивый низкий голос с хрипотцой и за то, что он всё время забывает мою фамилию и называет меня Уткиным, хотя Уткин – это другой новобранец из соседнего кубрика. Мы здесь все такие похожие, салабоны. Хрипорян просто был сердит на целый свет. Он вякнул на меня: «Гдетыбыл», потом переключился на одного из туркменов и всю оставшуюся досаду отыграл на нём. Варваштян, как обычно, высокомерно задал пару почти уставных вопросов и тоже оставил меня, занявшись другим представителем моего многострадального призыва.
Потом Варваштян всё-таки ещё подходил ко мне и долго, но спокойно обвинял меня во всех грехах, на прощание пообещав меня гонять до дембеля. А потом мы пошли ужинать. Когда уже назначили дежурных посудомойщиков, Варваштян стал искать какого-то Виноградова, но оказалось, что это меня. Такой фамилии среди наших нету. А искал он меня, чтобы назначить посудомойщиком. Надо отметить,что Варваштян работает в столовой нарезчиком порций масла. Конечно, я готов был приступить, а какой у меня был выбор? Но Рачик почему-то изменил своё решение, и когда я вместе со своими пошёл строиться, крикнул мне вдогонку: «Что-то я тебя сегодня пожалел!» Вот. Снова он меня не припахал.

Примечание 1986 года:
Сейчас заметна неадекватная реакция моего героя на поведение Варваштяна и других старослужащих. Он сразу объявил их «врагами № 1», любое их действие оценивал как провокацию или покушение на собственное достоинство. Между тем, находясь под такой своеобразной опекой армян, он имел определённые преимущества, не замечая их. Во-первых, он не имел проблем в отношениях с другими стариками и даже с прапорщиками роты. Во-вторых, он вёл почти курортный образ жизни по сравнению с сопризывниками. Ведь Варваштян не очень строго спрашивал.
Но, если наш герой неадекватно воспринимал действительность, то самому себе он всё же был адекватен. Его протест и искренен, и справедлив.

12 января, понедельник.
Сегодня наконец-то появился тот «симпатичный парнишка», которому я отдал свои часы, испугавшись, что их у меня просто отберут.
Я у него прикурил, справился, не спешат ли, на что он ответил, что идут нормально. Как их взять у него, я не знал, а сам он этого почему-то не предложил. Позже, перед ужином ко мне подошёл Грачёв, тот самый, не желающий работать, пьющий, после неудачно дерущийся, дважды лежавший в госпитале с сотрясением мозга, не раз бывавший «на губе», ныне воин из нашей бригады бетонщиков (куда принимают на исправление самых отъявленных и безнадёжных хулиганов, но никто пока не исправился). Грачёв сообщил мне, что «симпатичный парнишка», а фамилия его Искандеров, вряд ли вернёт мне мои часы. И всё-таки, завтра я попытаюсь их взять.
Всё более нормализуется ход моих настроений. Уже нет больших расстройств, но нет и больших радостей. Может быть, самым трогательным моментом останется День Первых Писем из дому, когда... Но разве это передашь...
Какой же день был самым плохим? Это вспомнить труднее. Была у меня уже мысль: вот, сейчас хаешь, ругаешь свое непутёвое положение, а что останется, когда очнёшься дома? Опыт прошлых лет говорит, что после любых поездок, будь то стройотряд, картошка или турпоход, вспоминается только интересное, а плохое забывается или остаётся на втором плане.
Началась ночная неделя. Теперь не будет проверок, но будут дневные сны, неспокойные и недолгие. Будет возможность делать дневные дела: получать письма, переводы, посылки, ходить в магазин, кафе, медпункт. Дело за малым – иметь извещения, деньги, недуги. Сейчас, конечно, нужнее всего поспать. Но организм этого пока ещё не понимает: «Зачем спать, если можно сидеть в музыкалке, коротать время в весёлых разговорах, шабить «беломор», наслаждаться покоем и уютной позой? Неужели, предстоящая ночь предназначена не для того, чтобы спать и видеть чудесные сны о возвращении, а также о красоте и романтике грузинских гор и долин? О, разум, уж не сошёл ли ты с ума?» Так говорит организм моему разуму.
Ах, Нина! Я потихоньку отдаляюсь от тебя. Уже меньше гнетёт меня тоска по тебе, по семье, по дому, всё больше я закруживаюсь, вхожу в ритм арской толкотни. Вглубь души уходит светлая надежда, её час далёк. И нельзя иначе. Иначе или она меня растерзает, или я её измучаю, изведу, убью. Такие дела.
Будь проклято это гнусное заведение – стройбат, этот кровопийца, изувер, садист! Что я добавил здесь к своей картине смысла жизни? Я понял, откуда у людей берётся бессилие, неоправданная жестокость, слабомыслие и мещанское мировоззрение. Все мои мечты, желания, стремление делать большое дело перечёркнуты теперь одной неисполнимой, но изводящей страстью: домой, к маме, к жене, к дочери, домой – и больше ничего! Ничего мне не надо кроме прихотей неиспорченных родных сердец. И пусть безусловно правы те, кто утверждает, что армия полезна. Куда я приду с этой пользой? Где та жизнь, из которой меня выдернули как зуб? Да, зубу не больно, но мне больно видеть, сознавать, чувствовать, как зарастает то место в жизни, где меня уже нет. Полтора года это слишком много. Как травят душу бесплодные мечтания о несбывшейся службе на родной земле, где хоть палками бы меня гоняли, но я знал бы точно: дом рядом, все мои увольнения – домой. А здесь всё чужое. Я никому не нужен, хотя вроде бы нужен всем. Меня берут и пытаются применить то там, то сям. Причём, что такое «я»? Я как личность всё-таки никому не нужен. Но мой сон, покой, мои силы отбираются у меня самым бесцеремонным образом. То, что осталось от меня – уставшее, неспавшее, неприкаянное существо, ночью гоняемое инстинктом трудолюбия и игривыми начальниками по заколдованному Открытому полигону, днём то судорожно спящее, то что-то невероятное ищущее, то от чего-то прячущееся, то так же судорожно отрабатывающее какую-то очередную прихоть начальника.
Не раз в памяти всплывает далёкое, похожее на луну улыбающееся лицо Александра Александровича Дольского. Он приезжал к нам в город с концертом и останавливался у меня по причине... Впрочем, это другая история. Как я чувствовал себя высоко и высокомерно, глядя на него вблизи и видя, как никчёмна суета, деловитость, «концертность» и публичность его существования.
В какой я теперь пропасти, в какой дали от всего этого, какое страшное, губительное преимущество над легендарным бардом и похожими на него людьми я приобретаю! Преимущество, которое невозможно использовать, как нельзя доказать всему свету, что это не сон, что оно есть и ещё будет и будет. Нет, скажет редактор, это не книга, это бред. А бред у нас не печатают.

Примечание 1987 года.
Вот мощное доказательство фантастичности того моего существования, или, как я его называл – ожидания. Моя страна не допускала возможности такой ситуации. Ситуация, в которой я находился, была невозможна. Официально невозможна, а не просто так. Поэтому мир Ары – это бред, фантастика, а то, что я до сих пор не сомневаюсь, что всё это со мной было, можно расценивать как моё помешательство, не вполне ещё изжитое с той давней поры. Труднее, чем теперь выжить, мне будет забыть через тысячу лет весь свой ценный опыт Ары. А пока начинаю жить проще. Хватит искать всюду выгод и тосковать о деньгах. Эти стремления бесплодны.

Январь, 1981.
Ночная работа предполагает дневной сон. А у дневного сна такие недостатки:
а) он прерывается обедом;
б) он прерывается любым желающим.
Когда после обеда я лёг в постель, никакого сна не было, а голова пухла от тех мыслей, которые теперь изложены в записях. Что ещё не даёт спать? Где-то после Нового года каждую ночь раз, а то и два раза бегаю в туалет. А как пошли в ночную, вообще началось: за смену раз десять отливаю. После сна нет времени заправлять постель – быстрей в туалет!
Дни этой недели протекают по такому графику: с девяти вечера до семи-восьми утра на работе, затем завтрак, сон, обед, сон, с шести до семи вечера что-то вроде свободного времени для подшивки подворотничка, затем ужин, и до девяти ещё часа полтора свободного времени. Оно заполняется иногда, как сегодня, дежурством на кухне, мытьём посуды, чаще же музыкалкой, письмами, разговорами, записями.
Свою записную книжку я ношу вместе с авторучкой в левом внутреннем кармане гимнастёрки. Ложась в постель, я кладу гимнастёрку под подушку так, чтобы нащупывалась записная книжка. С тем и засыпаю.
Работа начинается с приятной церемонии поедания пайки (именно так, а не привычное «паёк»). Пайка положена только тем, кто выходит в ночь. В неё входит четверть буханки хлеба и поллитра молока, мацони или лимонада, смотря, что дают в кафе. Сегодня, например, нам с Вовкой Пономарёвым досталась литровая бутылка молока. Мы развели костёр, я вылил свою долю молока в миску и вскипятил его, чтобы подлечить горло. Потом появились начальники и – «айда-пошёл».
Как-то незаметно стал применять слово «ожидание» не как действие, а как способ существования. И точно, моё состояние на Аре следует называть не жизнью, а ожиданием жизни.

15.01.81.
Позади одна двенадцатая часть службы! Ещё одиннадцать раз по столько и – домой! Рабочей ночью состоялась «экскурсия». Ходили с Чудайкиным за лавашами в пекарню. Шли по ночному Тбилиси, опасаясь патрулей и вообще, людей, потому что были страшные, грязные до предела в своей рабочей одежде. Город мне нравился. Он удобно, комфортно и не тесно отстроен. Дома лёгкие, потому что зимы тёплые. В таких домах человеку легко. Наверно.
Город земной, а я – словно инопланетянин. Не спи он сейчас, наверняка отверг бы меня, задавил удивлением, омерзением, презрением, и был бы прав.
Лаваши были очень горячие и невероятно аппетитные. Но, так как они предназначались для общества, кушать их было нельзя. Чудайкин сначала подбивал меня выпросить без денег ещё один лаваш, но потом сделал это сам, причём, со второй попытки. Лаваш – это такая большая удивительная лепёшка, которую можно есть с удовольствием без ничего. А уж с маслом или с молоком – это верх блаженства.
Почему-то я совсем не пишу о том, что пытаюсь перевестись в первую роту. За меня активно хлопочут ребята из музыкалки. Однажды вечером в музыкалке сидел командир 1 роты Роснянский (фамилия изменена). Комсорг части Арян (фамилия изменена) представил меня. Роснянский тут же сообщил мне не без сарказма, что первую роту называют «маленький дисбат», что там проверки сто раз на день и гоняют там ужасно. Потом он вошёл в курс дела, узнал обо мне, моём семейном и общественном положении. Узнав, что у меня дочь, капитан пришёл в восторг и, поскольку у него сын, тут же согласился взять меня к себе в роту. Чёрт очкастый. В курс моего дела тут входили уже сто раз, и мне всегда было приятно сообщать свои безупречные данные.
На другой день замполит первой роты Свистунов (фамилия изменена) поймал меня, слоняющегося по части, завёл в радиорубку и прямо там написал рапорт о моём переводе. Кроме Свистунова рапорт подписал также и завклубом, штатский. Спустя пару дней комбат Зюзя собрал свой бат и заявил, что уходит в отпуск. Комбат был тем тормозом, который задерживал моё переселение. А теперь за него остался Фазанов, который переведёт меня, как и обещал, ибо оркестр – его прямая забота как замполита части.
Но сегодня вдруг у меня появилась другая мечта, прямо таки хрустальная. Я загорелся попасть в учебку крановщиков в Винницу. О наборе в учебку я уже слышал, но только теперь осознал, как это было бы здорово. В Виннице живут мои тесть и тёща, вторые мои родители, и это прекрасная возможность – четыре месяца жить в городе, где в увольнении тебя ждут. Свыкнуться, сжиться, сломать барьер отчуждения, естественный, так как с ними по большому счёту я почти доселе не общался. И возможность увидеться с Ниной...

Примечание 1987 года, сентябрь. Последняя фраза вызвала во мне протест, но я оставил её без изменений. Важно последовательно передать процесс самовнушения и аргументации моих дальнейших противоречивых действий.

16.01.81.
Работа затянулась, и я перенервничал, потому что узнал, что сегодня медкомиссия для тех, кого посылают в учебку. Мне нужно было сообщить ротному о своём желании учиться, получить его согласие, переодеться в парадную форму и ехать на медкомиссию. И всё это нужно было сделать полчаса назад. И хотя ротный отнёсся к этому скептически, хотя много ещё того-сего, но сейчас я нахожусь в госпитале, нежрамши, неспамши, едва умытый, в парадке с чужого плеча.

Клоака
Большое впечатление в прошлой жизни на меня произвёл фильм Андрея Тарковского «Сталкер». В нём картины природы после людей. Это странно: в кино бывает красиво то, что в жизни неприятно, а именно – грязь.
На Открытом полигоне, где я работаю, через дорогу у забора есть клоака, которую мне приходится посещать по делам. Там стоит цистерна с эмульсиором, жидкостью, которой мы смазываем поддоны и формы, чтобы бетон не приставал к металлу. Иной раз, когда подходит моя очередь, я беру ведро, тяжёлое, бесформенное, и иду с ним к цистерне за смазкой. Цистерна черна и неприступна. Вокруг неё в диаметре пяти-семи метров разлит эмульсиор, густой и коричневый под ёмкостью, и серовато-зеленый, смешанный с водой на краях. Большая лужа, источающая букеты неприятных запахов, перемежается кочками, островками, обломками причудливых железяк, по которым я пробираюсь к цели. Всё это грязно, мокро и скользко. Каждое прикосновение оставляет на одежде мазутный след. 
Чтобы добыть эмульсиор, нужно пройти в другой конец лужи к забору (по кочкам), затем подняться на цистерну по арматуринам, служащим лестницей, затем, зацепив ведро за длинный крюк, опустить его вглубь, где лениво плеснётся зловонная жидкость. Скользя по камешкам, по железкам, замазывая сапоги в туалетный цвет, я пробираюсь к цели; цепляясь за подвернувшиеся опоры, пачкаясь, влезаю, наполняю ведро и спускаюсь вниз, балансируя на трёх конечностях по живой лоснящейся спине «скотины», волоча в четвёртой тяжёлое и скользкое ведро. Иногда, сачкуя, я выгребаю грабаркой жижу из-под цистерны и собираю её в ведро. Каждый раз, возвращаясь из этой клоаки, я всё более теряю внешнее сходство с землянами и всё более увязаю в тягомотине Ары.

Следующая запись: обед, на котором я отсутствую.
Я ещё не спал. Виной тому драма в музыкалке из-за моей идеи помчаться в Винницу.
Чернышев начал резко, я бы сказал, ехидно, не избегая демонстрации стариковского превосходства. Он сообщил мне, что я никуда не поеду, потому что оставлен в этой части только из-за музыкальных способностей, которые теперь должен реализовать, а не бежать куда глаза глядят. Сейчас этот конфликт почти исчерпан, но для этого мне понадобилось столько сердцебиений, отчаяний, манёвров, такта, убедительных доводов, что я чувствую себя выжатым как лимон.
Я думаю, что переезжая на время в Винницу, я не теряю возможность сколачивать себе жизнь, а своим родителям я постараюсь причинить минимум беспокойств. Им тоже будет легче оттого, что муж дочери не пропал где-то без вести, а жив, рядом, и честно исполняет свой долг не только перед Родиной, но и перед семьёй. Для Родины моё дезертирство с семейного фронта – не меньший маленький урон чем с фронта музыкального. И дезертирство ли это? А не переход ли это на более важный участок борьбы за лучшую жизнь для человечества?

Собрание в музыкалке. Почти полный состав оркестра. Входит Бабочкин (это я).
Чернышев (из глубины комнаты): «Бабочкин, а ну иди ко мне!»
Бабочкин, шутливо чеканя шаг, подходит: «Товарищ дедушка Советской армии! Рядовой Бабочкин по вашему приглашению прибыл!»
Ч: Ты, говорят в учебку собрался?
Б: Да.
Ч: А что, о смотре ты уже совсем не думаешь?
Б: Саня, понимаешь, для меня этот вопрос имеет очень большое значение, мне просто необходимо попасть в эту учебку.
Ч: А что такое?
Б: В Виннице я смогу получить нужную в части специальность, а главное... там живут родители моей жены, следовательно, у меня появляется возможность хоть одним глазком взглянуть на неё и на дочь.
Ч: Ты находишься в армии, и в эту часть мы тебя взяли потому что ты музыкант, так что, нечего тебе сачковать, подводить ребят, срывать смотр.
Б: Пойми, Саня, смотр я не сорву. Все мои функции в ансамбле – это третий голос, а его найти легко; кроме того, кто из моих друзей станет мне препятствовать в таком жизненно важном для меня деле, как свидание с семьёй?
Ч: Спроси кого хочешь, кто за то, чтобы ты уехал? Никто тебя не отпустит! Красноленский! Скажи, ты хочешь, чтобы он уехал?
Красноленский: Конечно, не хочу. Но это его личное дело, и помешать ему я не могу.
Ч: Вот видишь, он не хочет! И никто не отпустит тебя отсюда.
Б: Саня, судя по твоим глазам, мы друг друга не понимаем.
Ч: У меня тоже была возможность уехать домой на Новый год. Но я остался ради концерта, да ещё и концерт этот не состоялся. А ты, чуть что засветило, сразу хочешь всех благ. Весело хочешь жить!
Б: Для меня давно не вопрос, что важнее, семья или работа в вокально-инструментальном ансамбле. А ребята все меня прекрасно понимают, и они не только не будут мне мешать, но даже будут рады моей удаче, хоть и грустно будет расставаться. И я на их месте также бы поступил.
Ч: В общем, Женя, никуда ты не поедешь.
Примерно здесь разговор прервался. Я в отчаянье судорожно размышлял, как исправить дело. Ребята из ансамбля подходили, успокаивали, ободряли, одобряли мой курс, прекрасно меня понимали. Я снова подошёл к Чернышеву и сказал, что надо сделать собрание музыкалки. Но он ответил, что делать его нечего, всё равно никто меня не ободряет, не одобряет мой курс, не прекрасно меня понимает. Тогда я на грани катастрофического возмущения спросил его, можно ли с ним хотя бы по-человечески поговорить. Он ответил, что можно. Затем случился перерыв из-за политзанятий. Я после ночной смены мог поспать, но сон не шёл из-за волнения.
После политзанятий к нашему разговору присоединился руководитель нашего оркестра Андрей Блавута. Он молча выслушал нашу уже спокойную беседу, в которой Саша предположил, что ему за это в свое время просто дали бы пи...лей, но я всё за своё: давил и давил своей логикой. Старикам – до лампочки, молодые – за меня, программу без меня сделать можно, специалисты-крановщики заводу нужны, для меня это чрезвычайно важно, и если всё сорвётся, мне будет не до концерта, вообще, после такой подлости я просто уйду из ансамбля. Андрей, выдержав паузу, сказал коротко и понятно: «Я скажу Фазанову, чтобы он тебя отпустил».

Прощай, гитара! Я тебя
Засунул в чрево шифоньера,
И недотрогу-шансоньера
Уже не строю из себя.
А всё, что мне ещё дано,
Я положу на стол кофейни,
И закажу себе печенье,
Конфеты, кофе и вино.
Довольно боли и борьбы
И никому не нужной правды,
Довольно непонятной барды
И ядовитой худобы.
Довольно ли... Или пока
Не все листы оттрепетали,
И непритворная рука
Ещё притронется к гитаре?..

Полоса неудач (продолжение) 18.01.81. Воскресенье.
Ночью, вернее, немного спустя после отбоя, Пчёлкин заменил мне удовольствие сна удовольствием прогулки по городу. Мы с Васей, неважно, каким, отправились за лавашами.
Свежесть путешествия, наутро добрый кусок лаваша с маслом – впервые мне обломился такой кайф. Но сон был плохим, организм ещё не верил в возможность спокойного ночного сна. Однако, утром я встал бодрым и не с плохим настроением.
Случайно перекинулся двумя словами с замполитом первой роты Свистуновым. Тот пообещал перевести меня в 1 роту до отправки в учебку, и вдруг поинтересовался, зачем мне эта учебка нужна. Это мне не понравилось, но я заученно проговорил, что, мол, моё инженерство здесь никому не нужно, а крановщики нужны везде. Потом был вкусный завтрак с лавашом, лапшой, яйцом и оладышком. Да и чай был чуть гуще обычного.
Сегодняшний день я посвящаю культурному отдыху. Начало положено: прослушана лекция какого-то подполковника. После десятиминутного перерыва местная заслуженная библиотекарша рассказала о некоторых советских военных книгах, причём, без особого анализа, а с этаким залихватским пересказыванием сюжетов. После этой лекции будет документальный фильм, а после обеда, в 4 часа будет фильм «Кузнечик», и я собираюсь его посмотреть. Вчера два раза крутили «Железный поток», можно было и его посмотреть, но мне было не до того.
Посмотрев документальный фильм, я пошлялся вокруг открытых в магазине и кафе недоступных мне роскошей прилавков. Без труда нашёл курить, так как Олежка Курноскин, да и другие пацаны накупили сигарет. Потом, продолжая политику дня, впервые отправился в библиотеку части.
Там был рай. Негромко работал телевизор, на столах для чтения покоились связки различных журналов. Книг на стеллажах было немного, из развлекательной литературы не было ничего, но стояли хорошие сборники стихов Пушкина, Лермонтова, Некрасова, некоторые интересные проблемные книги, а как балласт, обычный в любой библиотеке, красовались рядами книги по военному строительству, технические, солдато-воспитательские и т. п. Я выбрал себе толстый сборник «Русские повести 70-90 годов XIX века» 1955 года издания, уселся поудобнее и принялся читать.
Я не запомнил название повести, которую начал читать, но написал её некто Салов. Это гладкое и восторженное описание натуральной деревенской жизни – о рыбалке, охоте, ночных приключениях, вкусных чаях и водочках. Повесть я не дочитал, времени до обеда было немного. После обеда в ожидании кино сыграл партии три в шахматы с несильным соперником, а затем, наконец, просмотрел свой первый на Аре фильм «Кузнечик» про скверную бабу, которая потом стала хорошей.
Прошёл ужин. Я наелся до предела возможностей. Солдатская пища обладает обладает  такой особенностью: её можно съесть столько, сколько вмещает желудок, но через пару часов можно снова кушать с удовольствием.
Вечером в музыкалке я встретил местных пацанят, прибегающих в часть по выходным посмотреть кино. Они принесли бутылку кубинского рома. К столу подходил любой желающий и выпивал. Для меня была внове местная манера бухания, когда восьмиклассники пили девятирублёвый ром, вели себя при этом совершенно трезво, к алкоголю безразлично, и приложившихся к бутылке по пальцам не считали. Я тоже сделал глоток и убедился, что это действительно крепкий напиток.

19.01.81.
Понедельник, тяжёлый день. Днём два раза ходил в магазин, об этом рассказ.
Десять копеек я заработал на лавашах. Пять копеек мне подкинул Олежка. Ещё пять – сопризывник, рискнувший показаться на моих глазах с бешеными деньгами. Не хватало ещё десяти копеек до пачки «Мзиури», но на «Приму Тбилтабак» уже хватало. Надо сказать, эта «Прима Тбилтабак» - весьма жёсткое курево.
После обеда, воспользовавшись вынужденным перерывом в работе, я скинул бушлат, шапку и отправился с тёплым январским солнышком на шанхай в магазин, не зная наверняка, зачем. В плохом случае я рассчитывал купить «Приму», в сносном – наскрести ещё 10 копеек и купить «Мзиури», в прекрасном же случае попасть в какое-нибудь приключение или зацепить шабашку.
Я шёл по гражданке и мечтал – о том ли, чтобы посидеть на солнышке и выкурить хорошую сигарету, о том ли, чтобы разгрузить какую-нибудь машину и заполучить в руки драгоценную купюру, а может быть, ни о том, ни об этом, а о чём-то менее низменном, и потому глубоко затаённом.
Магазин оказался закрытым на обед. Я вздохнул и понял (а может быть, я понял это не тогда, а раньше или позже), что в магазин я шёл не за «примой», а посмотреть и помечтать, глотнуть вольного воздуха. Обратно я шёл, хлопоча закурить, но безуспешно, потому что было мало людей, а вообще-то здесь дают закурить почти наверняка. Спросил, который час у мужика стоявшего зачем-то на обочине дороги. Он не ответил, только указал на столовую напротив, вероятно, решив, что я ищу закурить. Я подошёл к этому заведению, взглянул и повернул обратно – уж больно чистым, красивым и гражданским показалось мне оно. Стыдно мне было соваться в стеклянную дверь с зыковской мордой в замасленном изодранном комбинезоне (его мне выделил бригадир Экеев, так как свою рабочую одежду – ВСО – мы пока ещё не получили).
Второй раз я пошёл, когда было десять минут пятого, страстно желая наскрести недостающие 10 коп. и купить не «примы», а других сигарет – помягче. Идя по улице я думал, повезёт мне или нет, и как-то запало, что если сейчас не повезёт, то не сложится и с учебкой.
По пути стрельнул сигарету «космос» и замедлил шаг, глотая сладкий дымок и пытаясь охватить взглядом трогательные подробности полудеревенского пейзажа. Небольшие дома лепились один к другому и образовывали не совсем ровную, не совсем прямую сельскую улочку. За деревянными заборами отдыхали до весны виноградники, резвились разноголосые собаки. Женщины из дворов выходили в халатах, полупричёсанные, громко разговаривая между собой и покрикивая на ребятишек. Солидные грузинские мужчины заполняли пространство жигулёвских салонов, но встречались также выглядывающие из «волг» и даже из «о-го-го» (из машины марки Opel – прим. 2026 года).
В магазине не было ни «примы», ни «астры», а были «мзиури» и «аэрофлот», соответственно, по 30 и 35 копеек. Мне ничего не оставалось, как убираться восвояси, но это было бы слишком жестоко, поэтому я набрался наглости и стал рассматривать богатства винного отдела. Там стояли вина с красивыми грузинскими названиями, сухие, многие марочные, некоторые шипучие. Кроме вин были только коньяки.
Я глазел и думал, что купил бы? Конечно, бутылок пять-шесть вина, пачек десять «мзиури» (чтобы был запас), три-четыре лаваша, килограмм колбаски и много-много сладостей: конфет, пирожных, печенья и лимонада. А ещё купил бы спичек две коробки, одну себе, другую Савельеву, и приземлились бы мы на какой-нибудь солнечной полянке, и уговорили бы всё это под приятные беседы. Уже собираясь выходить, я нашёл на полу 1 копейку. Выйдя из магазина, заметил на земле ещё одну. Шел обратно на свой Открытый полигон и, набычившись, смотрел под ноги. Велика сила инерции!
Удачно я сходил или нет? Сигарет не купил – первая цель не достигнута. Зато погулял, нашёл две копейки, стрельнул три сигареты. Короче, я остался доволен и зарядился оптимизмом.

20.01.81. Вторник. До Дня Демобилизации осталась 71 неделя.
Сегодня ротный Светлов совсем не по-светлому наорал на меня, когда мы выполняли приказ начальника цеха, противоречащий приказу ротного. Наорал грубо и глупо, поэтому я не расстроился и не обиделся, а записал себе, пока не забыл, что этот человек не из моей карассы (отсыл к романам Курта Воннегута).
Итак, сейчас у меня в кармане пачка «Мзиури», из которой я уже угостил Савельева с его попутчиком, за что получил три пряника, и из-за которой задолжал Пчёлкину восемь копеек. И Савельев, и Пчёлкин – туляки. Хороший призыв из Тулы!

21.01.81.
Глава: «Обсос».
В роте бытует словечко «обсос». Это такой манёвр шустрых ребят, когда ты приходишь в столовую и не находишь своей порции или какого-то её компонента. Когда рота кушает вместе, порой происходит обсос на кружку и сахар, так как кружек на всех не хватает, а сахар хватают, потому что он лежит на столе. Но суровый обсос случается, когда бригада поздно возвращается с работы. Однажды, помню, наша бригада усаживалась перед полбачка холодной твёрдой картошки и полбуханки серого хлеба. Тогда мы не получили чай, сахар, рыбу и белый хлеб. Но так бывает не всегда, а в принципе, если разевать рот, можно постоянно находиться в обсосе. Недаром солдаты за столом напоминают дикарей и заставляют морщиться обладателей тонкой душевной конституции (прошу прощения). Кстати, на обед, если он в роте, а не на работе, мы вообще не видим мяса. Его по традиции конфискуют старики еще до того, как оно попадает на стол.
А вообще-то обсос – более широкое понятие. Например, отдых и свободное время. Сегодня мы пришли с работы в одиннадцатом часу. Да, до обеда работы было немного, хотя посидеть, покурить все-равно было невозможно. Открытый полигон – везде мы на виду. Прапорщик, мастер, начальник цеха, бригадир, все, словно выполняя долг, поднимали нас и давали какую-нибудь уборочную или подготовительную работу, лишь бы не сидели. После обеда же работали с полной нагрузкой. Ближе к девяти, когда появилась вторая смена, работали бегом. Прапорщик нас отпустил и сам ушёл, всё начальство смоталось. Но остался бригадир Оразмамед Экеев. Он сегодня был в агрессивном и упрямом настроении. После нормального окончания работы, когда все ушли, он выдал нам дополнительную норму, на многих наорал. На что же он нас обсосал? На два наших вечерних часа, на мытьё, чистку сапог, подшивку подворотничков. На горячий ужин – в одиннадцатом часу он был уже холодным. И неполным.
А ещё в части бывает обсос на увольнительные листки. В нашей роте первые полгода службы никто в увольнение не ходит. Лишь иногда, организованно, строем. Парадок и шинелей у нас пока нет. Те, кто пришли с нашим призывом, но раньше нас – в шинелях. Обсос. И ещё много разных вещей.

22.01.81, четверг.
Утром после развода я надеялся обрадовать Свистунова своим появлением и предоставить ему возможность показать мне мою койку в 1 роте. Но он сказал мне: «Жди, жди». А что, я жду. Мне всё-равно ждать. Если всё будет исполняться, можно перестать ждать. На Аре перестать ожидать – значит умереть. Умереть для Земли. Дождусь!
А пока – работа на бетоне. Что её ругать? Коллектив с его арскими законами и с бардаком. Я снова пишу, значит, снова вернулся в недоверие, отрешённость и ожидание. Последние дня два я порой находил удовольствие забыться в мирской суете, активничал, контактировал, писать не хотел. Как бы то ни было, я сделал всё, делать снова нечего, остаётся лишь морально готовиться к худшему варианту, в котором всё остаётся без изменений.
Сегодня холодно. Светит солнце, но ветерок пробирает до костей. Снова стоим. Кран забрали такелажники, грузят изделия на машины. А мы без крана бессильны (ещё материал для главы «Обсос»). Сейчас, вероятно, снова займёмся уборкой мусора. Да, если я вернусь... Наверно, не таким, каким ушёл...
Пришли письма от мамы и от Нины. От мамы простое, оптимистическое, бытовое. От Нины немножко восторженное, немножко грустное, немножко философское.
Внешне мои интересы здорово сузились. Я жадно ем, жадно курю, почти равнодушно работаю и письма уже воспринимаю не как долгожданное утешение, а как нечаянную радость.

23.01.81. Пятница.
Последний день рабочей недели, но завтра, даю два доллара против одного, работу мы ещё посетим. В следующую пятницу (или субботу) предполагается отъезд в учебку.
Спрашивал у Чернышева, когда он мне вернёт пятерик. Он сказал, что денег нет, но выручить меня все-таки сумел: нашёл два талона на молоко по 15 коп. – как раз пачка сигарет «Люкс».
Её я купил, когда после развода меня отправили в кафе мыть полы. Работали до обеда. Обедал я долго и много, сколько можно. Потом мы в быстром темпе заканчивали мытьё полов, и тут я осуществил давнюю задумку: стянул пачку сигарет «Мзиури». Да, нелегко мыть полы после обеда! В музыкалку я зашёл с бьющимся сердцем и дрожащими руками из-за мытья и воровства. Но вкусная сигарета сделала своё дело, мне полегчало, и я сел за письма и записи, которые сейчас и заканчиваю.
На ужине случился обсос на сахар, я выпил голый чай и, потеряв надежду, двинул к выходу, но и на этот раз богиня жратвы от меня не отвернулась. Мне достался кусочек сахара из бездонных запасов пресытившегося Пчёлкина. Я сидел рядом, когда пил свой пустой чай, и мельком, сам того не желая, поглядывал, как Пчёлкин пожёвывал сахарок, вытаскивая его из кучки, лежащей рядом с ним. На последний кусок его просто не хватило, и он, довольный, вылез из-за стола. А сахар достался мне.
В музыкалке я немного поскандалил с Сашей Красноленским. Он уже две недели собирается сходить со мной в баню. Я всегда готов, а он всё улучает момент.
Но в баню я сходил. Мимо проходивший «симпатичный парнишка» Искандеров, носитель моих часов, пригласил меня в баню, куда как раз и направлялся. Пошли мы не в город, а в душевую четвёртой роты, где отлично помылись. Для справки: во-первых, четвёртая рота какая-то особенная, она отделена от части забором, который, впрочем легко преодолевается; во-вторых, на руках у Искандарова часов не было, а спрашивать я не стал и на этот раз.
...И вот, в очередной раз ручка моя покидает левый внутренний х/б для того, чтобы описать мрачное, смертельное и ужасное положение, на краю которого я оказался. Дело в том, что сегодня в роте происходит стрижка салабонов наголо! При всех оговорках, я всё-таки к этому ненавистному званию подхожу. О, майн готт, чего только не преподносит мне разыгравшаяся судьба!
Перед обедом я получил письма – три от Нины, одно от бабушки. После обеда сбежал с какого-то собрания, боясь кары «парикмахеров». Теперь уже я видел замполита и знаю, что последствий это не имело. И от стрижки уберечься я надеюсь, потому что примерно представляю, на какой силы конфликт способны пойти эти ребята. Всю неделю отсутствует Варваштян, единственный, границ жестокости которого я не знаю. Он не в отпуске, но прапора не волнуются, очевидно, всё оговорено. Это повод для размышления.
Но надо сразу уяснить, за что воевать. За причёску? Но учебка важнее причёски. Кончаю эту книжку, как и предыдущую, на полуслове. Надеюсь описать развязку в следующей. А эта уже обтрепалась.

Давайте, ребята, давайте,
Пашите с зари до темна.
Не спрашивайте, не взывайте,
Кому эта доля нужна.

Дерзите, зверейте, срывайтесь,
Но, боль затаив за душой,
В отчаянье не признавайтесь,
Клянитесь, что всё хорошо.

Бог даст, через год, через два ли,
Покинув тепло и уют,
Другие за вами, за вами
Работать, работать придут.

Давайте, давайте, ребята,
Вам радостей полный набор:
И лом, и кирка, и лопата,
И серый высокий забор.

Пятая записная книжка.

В ожидании перемен.

Пятьдесят шесть дней я нахожусь на планете Ара. А срок моего путешествия измеряется шестьюстами сорока восемью днями. Пройдена десятая часть пути. Путь – это время. Состояние человека, когда он движется во времени, называется ожиданием. И его не назовёшь словом «жизнь». Таков парадокс Ары.
Быт ожидания описан мною подробно. Добавить стоит лишь то, что человек в этот быт вполне вживается, освоившись с ролью призрака. Но вживание это диалектично и, следовательно, чревато потерей земной индивидуальности. Здесь подтверждается закономерность, существующая и в реальном мире: здесь можно стать арянином, но не полноценным, а лишь бледным подражанием «истинному» арянину. Я сознательно намекаю на понятие «истинный ариец». Моя фантастическая система часто и неожиданно перекликается с реальностью. Да, Ара связана с Землёй, с реальным миром многими каналами, но мы, солдаты, тщательно от них изолированы.
Интересно, направлена ли эта книга против армии? И ещё интереснее вопрос: что же всё-таки лучше, всеобщее равенство или равенство возможностей? Сила сверху всегда утверждает всеобщее равенство, а сила снизу, природа людей рождает, вообще говоря, стихийное, вероятностное неравенство.

Информационное сообщение.
Сегодня, 25 января 1981 года я впервые в своей жизни увидел живую вшу. Она ползала по моей нательной рубахе.
Это произошло в девять часов вечера. Философские обобщения делать не время. Объявляется компания жестокой борьбы со вшой. Завтра, в понедельник, с утра, я иду на полигон, беру ведро солярки и стираю своё бельё. Вечером, во время работы, я пропариваю бельё и х/б в пару на полигоне. Прежде, чем надеть выстиранное бельё, обязательно моюсь весь, в какой угодно воде. Обо всех мероприятиях обязательно делаю запись. Невыполнение планов карать жестоко ненавистью к себе и подробным, злостным публикованием. МОЁ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ В ОПАСНОСТИ! ЖЕСТОКОСТЬ ИЛИ ВШИВОСТЬ!

26.01.1981.
Информационный бюллетень
       После завтрака убежал на завод раньше всех, захватив с собой мыло и бутылку для бензина. В душе была сносная вода, я скинул бельё и вымылся с мылом. Затем оделся без белья, и до прихода смены постирал носовой платок и подворотничок.
С приходом смены поспрашивал у знакомых насчёт бензина. Это оказалось проблемой. Делать было нечего, а действовать было надо. Я нашёл на полигоне клапаны, наиболее сильно пропускающие пар, и намотал на них свои вшивые шмотки. Больше трёх часов они так парились, три раза я их перематывал для равномерной пропарки, здорово измазал, но что делать? Если чесаться перестану, то ограничусь тем, что в среду или четверг повторю операцию. В самом безнадёжном положении придётся воспользоваться соляркой. От неё трудно потом отмыться, она жирная и едкая. Такие дела.
До обеда убирали территорию. Я сначала возился с бельём, потом написал одному старикашке три песенки, ну а потом поработал как все. Затем снял с клапанов бельё, постирал его с мылом под душем. Вода была нестерпимо горячей, так что в части пришлось сполоснуть бельё от мыла ещё раз.
Пчёлкин собирался взять меня на шабашку, но что-то не склеилось. После обеда я зашёл в штаб оформить доверенность на Саню Красноленского для получения посылки и, кстати, точно узнал, что пособие 15 рублей семьям военных строителей не выплачивается.
Перед вечерней сменой в кафе, куда мы с Вовкой Пономарёвым пошли за пайками, нас припахали мыть посуду. Взял взаймы пачку сигарет «Люкс» (Тбилтабак). Завтра получка – 3-80, рассчитаюсь. И куплю пачку вафель – мечта!

27.01.1981.
Семь утра. Работа наверно закончена, но пока идёт какое-то промывание мозгов, и я сижу серди всех, подвергаясь коллективному оборанию. Но это мелочи. Вода в бане отключена надолго, так что, я не зря подсуетился вчера.
Хочется чего-то красивого. Что-нибудь написать так, чтобы потом читать ещё и ещё раз, чтобы кому-то принести радость этими строками... Прервал меня бригадир Экеев. Он оборал меня персонально и отправил на полигон, работа, оказывается, ещё не была закончена. Но это мелочи.
Сегодня обсудил проблему – надо ли мне ехать в Винницу – со знакомой тётенькой из строевой части (той, что отыскала мои пять рублей под обложкой военного билета и отдала их мне). Она отговаривала меня, говоря, что пока я там буду учиться, здесь мои товарищи будут зарабатывать деньги. Однако, я твёрдо решил ехать, причём, сделать всё, чтобы остаться там до конца службы. Такой вариант оптимален. Если же я вернусь сюда, то не исключено, что у меня будет повод сожалеть о предпринятом путешествии.

Комментарий 1997 года к последним строкам:
Такую установку я себе дал и ей следовал, между тем, недооценивая опасности. Сжигать за собой мосты было безрассудно, следовало усилием воли внушить себе неизбежность возвращения, а значит, тщательно скрывать своё стремление испытать несолдатские удовольствия от воссоединения с молодой женой. Но меня хранил Господь. Сейчас это очевидно.

А пока – тяжёлая ночная неделя, физическая усталость, моральный упадок. По клубу ходит завклубом, штатский. Удастся ли вздремнуть? Не пойти ли в роту? Там бушует Ара. Но там можно спать до обеда. Сегодня до Дня Демобилизации осталось 490 дней или 70 недель. Но как мне дожить до пятницы?

Информационный бюллетень.
Сегодня тело не чешется. Очевидно, пропарка подействовала. В четверг с утра пойду в 4 роту, постираюсь ещё раз.
А теперь послеобеденные новости. Получил извещение на посылку! Два письма от Нины! Нина, как можно было ожидать, суетится в ложном направлении – хлопочет о денежном пособии. Нет такого. Стройбатовец должен сам содержать свою семью. В этом плане посылка – как ком в горле. Как я её ждал, боялся, что не успею получить до отъезда, мечтал о чуде. И оно произошло, но с привкусом горечи. Мы довольно просто попали на почту – собрались и пошли. Я дал телеграмму о посылке и о льготах, которые не положены. Посылку понесли в слесарку под надзор Альфреда Фаста, ответственного за музыкальную комнату, солдата, на полгода старшего от нас призыва. Сигареты и консервы я оставил у него, только пачку «Афалини» сунул себе в карман. (Да, в то время появились ненадолго сирийские сигареты). Остальное – колбасу, сдобу, конфеты, печенье отнёс в музыкалку.
Сегодня получил свои 3-80. Взял пачку «Мзиури» слишком демонстративно – расстреляли в пять минут. Вернул долг в кафе и вместо сдачи взял конфет. Сейчас в кармане 47 копеек – сдача от телеграммы, и 7 рублей – их я оставлю на дорогу.
Есть у меня далёкая мечта: сходить с Ниной в один из винницких кабачков и выпить шампанского с пирожным. На Аре нужно ожидать, нельзя пытаться жить – можно перестать быть землянином. Нина, Нина, милая ты моя, хорошая, дорогая, родная моя жена!
Сходили в кафе, доели там колбасу вчетвером под две бутылки лимонада.
Альфред Фаст. Белокожий, всегда аккуратно причёсанный юноша. У него есть саксофон, который он купил здесь, в Тбилиси. Правда, он не умеет толком играть, только учится, что даёт повод для нападок со стороны Чернышева. У него почти всегда есть сигареты и водятся деньги. Он даёт закурить, но у него не часто спрашивают, потому что Альфред очень интеллигентен. Это служит для меня ориентиром.
Работает он слесарем в ДОЦе (деревоотделочном цехе), имеет слесарку, а также, мелкие, но постоянные шабашки прямо на рабочем месте. Всегда чист, опрятен, форма ушита им самим как раз по фигуре. На Аре форму ушивают только через полгода службы, если нет претензий от стариков.
У Альфреда в слесарке лежат мои сигареты и консервы. А Чернышев уже выпросил заочно у меня пачку «ядрана» (это югославский сорт). Да, ему надо что-нибудь подарить, он и сам об этом напоминает. А вот Андрей Блавута, тоже ведь дед – тот безотказный, и никогда ни у кого ничего не просит. Он почтальон, отдал мне извещение о посылке, и кроме нас никто об этом не знал. А там уже я кому хотел, тому сказал. Андрея угостить – проблема. Кусочек колбасы на зуб положил, уважил, и всё, больше ни грамма!
Сегодня появился Варваштян – маленький злобный армянин с моей 3 роты, так сказать, мой записной тиран. На ужине он спросил меня, почему я не постригся. Я сказал, что постригся. Ну что он сделает?

29.01.81.
Чтобы не быть голословным, говоря о тяжести моих ночных смен, опишу одну из них подробно.
Предшествовала ей процедура отлынивания от мытья посуды в кафе. Я был в музыкалке и оказался крайним. Это означало мытьё посуды до самой отправки на работу. Но поскольку я позавчера уже получал пайки, а значит, и мыл посуду, меня прямо не заставляли идти самому, а предлагали найти кого-нибудь взамен. Независимо от меня мой напарник Вовка Пономарёв имел неосторожность попасться на глаза старикам. Его и припахали.
 А я слонялся, сочинял письмо, разговаривал с Савельевым, который зашёл в музыкалку побриться. Подходил Пчёлкин и намекал на то, чтобы я ему выдал взнос со своих 3-80. Но я сказал, что их уже нет. А вот Вовка лишился двух рублей в пользу Пчёлкина.
Потом мы пошли на работу, как часто последнее время – с гитарой. Я наигрывал жизнерадостные песни, согреваясь. Вечерняя прохлада доставала через х/б и ВСО, бушлата на мне не было. Он стал так грязен, что носить его в части просто противно. Песни в армии поются с комком в горле и скрежетом на сердце.
Пришли, переоделись, похватали порции и отправились на полигон. Выкурили по сигарете, потом выпили свои поллитра молока с четвертинкой булки. Потом ещё закурили, но тут прибежал Экеев и  скомандовал открывать крышку пятой камеры и вынимать готовые изделия: одиннадцать лестничных площадок и четыре марша. В камере было бело от пара, бетон был тёплым, аж горячим, и манил к себе, хотелось лечь, забыться и спать, спать. Я очень не хотел вылезать из камеры и остался в ней стропить, а принимали другие. Пока там возились, я лежал на горячем бетоне и видел сны. В ночную смену в любую минуту бездействия сразу забываешься, и мысли улетают в
фантастику. Но, как гвоздь, всегда торчит сторожевая мысль, реакция на призыв, когда выкрикивают мою фамилию. В этот раз очень вовремя сломался кран, и пока крановщик перебирался на другой кран, я лежал в камере и сквозь «гвоздь» видел картины земной жизни. А старикашки сидели у костра, который всегда разжигали в ночную.
В бригаде мы работаем вчетвером: Наджбула Раззаков как зам. Экеева, я, Вовка и Джавадов, медлительный невозмутимый туркмен, похожий на медвежонка. Именно за него я впрягся в начале своей карьеры бетонщика, сцепившись с Юрой Чуевым. Так что, уважением я пользуюсь, да и по возрасту я заметно старше всех, всё-таки, полуторагодичник, призван после института. Иногда, но редко, особенно редко в ночную смену, работает Экеев. Ещё в бригаде числится Грачёв, а также, с недавнего времени Ахов. Эти совсем старые, им работать просто не положено. Сейчас они сидят у костра и покрикивают, когда не лень, но чаще их просто не видно. Впрочем, когда появляется прапорщик, они могут даже поднять зады и потащить куда-нибудь какую-нибудь железяку, кряхтя и кляня при этом «проклятых салабонов».
Итак, минут через двадцать кран снова заработал, мы закончили выгрузку, и началась распалубка – отделение форм, их очистка, смазка эмульсиором и сборка под новые изделия. Вдруг выяснилось, что марши недостаточно пропарены. Пришлось их снова собрать, положить в камеру, закрыть крышку и включить пар. А потом мы долго собирали арматуру, рассовывали по местам разные крючки, сетки, закладные. В это время у меня началась изжога, то ли от молока (оно здесь странное на вкус), то ли ещё от чего. Заливать формы начали только к пяти утра. Как обычно, перед рассветом был самый тяжёлый наплыв сонливости. Лишь только рассвело, спать расхотелось. Но пришла усталость во всём. Часу в девятом мы закончили. Экеев ушел в восемь, очевидно, утомившись дремать у костра. Ахов и Грачев давно пропали. Мы пришли в раздевалку, когда вода в душе была уже холодной. На этом и закончили. В роте был обсос на сон. После завтрака, когда мы улеглись, дежурный по роте объявил уборку кубриков. Убрали мы кубрик и легли спать. Потом нас разбудили мыть посуду. Оказывается, рота уже отобедала, а нас на обед не разбудили. А когда с завода пришла посуда от обеда нашей контрсмены, про нас вспомнили.
31.01.81.
Через «не могу» я пережил эти два дня. Ничего особенного, просто прошли две последние ночные смены. Опустошение и усталость. Но они позади. А впереди суббота и воскресенье, подготовка к отъезду. Отъезд – в понедельник. Офицеры поручили мне готовиться, а мне это и надо! Но я ничему не верю, ничего не загадываю, и если вздохну с облегчением, то только в вагоне.
Я дремал в музыкалке, когда Саня Красноленский положил мне на нос два письма от Нины и извещение на бандероль. Это неожиданность. Я пытаюсь, но нет сил умом объять свое счастье: впереди целая ночь сна, завтра целый день небетонных забот, возможность почиститься, собраться.
Что мне надо? Взять у Андрея ромбик, у Фреда сигареты и консервы, уместить в пакете без ручек всё это, плюс бритву, туалетные принадлежности, плюс пакет с письмами и дневниками. Больше у меня ничего здесь нет. А до  этого надо постирать бельё, предварительно получив бельё в бандероли из дому, на смену.
Авантюрная операция с наведением чистоты прошла на удивление гладко. Я сам сходил на почту, удачно избежав патрулей и офицеров из нашей части, взял бандероль, пришёл к Фреду, который в это время совершенно случайно работал. Причём, именно в это время он находился в своей слесарке один и занимался тем, что сочинял письмо. Я довольно долго побыл у него, развернул бандероль, мы скушали паштет и орешки, остальное я распределил по свёрткам. Консервы, пару своего белья, носки я запаковал, чтобы увезти с собой в сумке. Ещё одну пару отложил для бани. Почистил хорошо кремом сапоги. Покинув Фреда, пошёл к Андрею, чтобы у него оставить неприкасаемый свёрток, но в аппаратной был не он, а Серёга Романов, и я отдал свёрток ему. Не знаю, так ли это надёжно,  но надёжнее, чем в музыкалке, где у нас уже стянули ВСО, причём, очевидно, жаждущие выпить старики. Хоть это и очевидно, будем считать это лишь предположением.
Потом. совершенно наобум пошел в 4 роту в баню, захватив свежее бельё, присланное из дому в бандероли. В части воды давно нету, баня не работает, а на заводе только холодная вода. А стоило только перелезть через забор! Я мылся в одиночестве, в жаркой душевой, была и холодная, и горячая вода, времени уйма, никто не торопил. Постирал бельё с себя на случай, если возникнут вопросы у старшины или у стариковщины, в том смысле, что домашнее бельё не по уставу. Оделся в чистое, покурил домашнюю «стюардесу» с бездельничающими в предбаннике четвёрторотниками и снова отправился в музыкалку, где в довершение всего, подшил свежий подворотничок.
Вещи: в музыкалке пакет с зубной щёткой и пастой, двумя кусками мыла. Пакет с письмами и дневниками – записными книжками, которых уже накопилось четыре штуки, не считая той, в которой пишу. В аппаратной пакет с консервами и бельём. Там же ромбик. Кажется, всё. Ещё, правда, у Искандерова часы, у Чернышева – пятерик. Но это эфемерия (не знаю, можно ли так выразиться). У старшины парадка и шинель. И бритва!
В завершение полезного дня посмотрел фильм «Приключения капитана Врунгеля». Не сказать, что я мечтал об этом, но запомнилось, что о фильме отзывались друзья из далёких институтских дней.А теперь надо быть в роте. И завтра весь день надо быть в роте.
Вечером концертировал с Чуевым и компанией. В первом часу ушёл спать, но меня снова разбудили. Я упёрся, меня поняли – налили кружку вина и оставили в покое. Вино было кстати, так как в казарме был собачий холод. Но неизмеримо более кстати оказались родные домашние трусы и майка, которые я поддел под солдатское бельё, не до конца высушенное. Сначала я хотел его досушить, но начался такой ветер, что я решил отказаться от «сибирячества».

Первое февраля. Воскресенье. Ничего не изменилось! В учебку завтра я не еду. Еду 28 февраля, причём, в Киев. А завтра везут в Москву. Прапорщик Азербайджанов (фамилия изменена) сказал, что завтра я буду в первой роте. И буду! Я его доконаю, издёргаю. Хватит с меня бетона! Хватит «свободной» 3 роты – банды обсосников!