Глава 10. Экватор
Часть предварительной подготовки, чтобы немного разгрузить субботу, провели в пятницу, оставив ей только тренаж и контроль готовности. Так что отъезд инструкторского состава состоялся не с самого с ранья, как это происходило обычно, а после обеда. Гера иногда покупал в чепке лимонад и в этот раз после завтрака, поставил непочатую бутылку на наш стол со словами «вашему столу от нашего». И удалился с гордым видом, показывая, мол, цените, пацаны! Я немало от вас требую, но и немало даю! Щедрость оценили, и наш общепризнанный шутник Жижко предложил идею, как сделать достойный алаверды. Ему с Хабаровска частенько присылали посылки, и наряду с различными домашними вкусняшками заботливые родичи всегда клали ёмкость с дальневосточной красной икрой.
- Держи, – Жижко на обеде вытащил из мешка почти полную трёхлитровую банку и передал её мне.
Далее следовал мой подход с эффектной постановкой банки на белоснежную скатерть, с аналогичным посылом «вашему столу от нашего», сопровождаемого отвисшей челюстью Геры, и такой же у Иваськевича. А через два стола к ним уже с ложкой тянулся Шестопалов – шеф Босова и Пяткова. На что Гера шутливо ответил, мол, а «вы, там, своё кушайте, не отвлекайтесь». Конечно же, угостились все.
К вечеру субботы появилась кучёвка, которая к исходу воскресенья приобрела солидные формы, заливавшие плотным дождём всю ночь вплоть до понедельника. В первый день недели осадков не было, зато над «точкой» обосновалась десятибалльная облачность. Но, как доложил разведчик погоды второй кэз Васильев, с ровным верхним краем не выше полутора тысяч, и без опасных явлений погоды. После предполётных указаний Иваськевич безапелляционно распределил очерёдность наблюдающих, так как в полётах по сложному варианту плановой таблицы пока из нас никто не участвует. Однако в отношении нас с Жёриком, по разным причинам пропустивших несколько лётных смен, принял решение провезти в составе экипажа на боевое маневрирование пары по их взрослому курсу лётной подготовки. Жёрик обосновался с Иваськевичем на «57-ом» борту. Мы же с Герой летим на своём родном «72-ом».
Полёт на боевое маневрирование пары, по сути, тот же полёт на групповую слётанность, но с рядом особенностей. Прежде всего, с увеличенной до трехсот-шестисот метров дистанцией. Интервал определял угол визирования на ведущего в тридцать-тридцать пять градусов. И, самое главное, с непостоянным пеленгом, который в процессе маневрирования по своему усмотрению можно менять. Собственно говоря, полёт на боевое маневрирование – это уже прелюдия к воздушным боям, и отличается от них только тем, что впереди летящий самолёт не цель, а ведущий. В этом полёте я впервые в жизни присутствовал в самолёте при выполнении косой петли и полупереворота в составе пары. И несколько удивился тому, что мы, будучи ведомыми, выполняли ввод в эти фигуры задержкой в пару секунд после входа в них ведущего. Позже на земле я спросил Геру, зачем мы так сделали, и не было ли это ошибкой?
- Ошибки никакой нет. В воздушном бою, будь это переворот, полупереворот, петля или полупетля, всегда вводим на месте ввода цели, что, примерно, будет через две секунды, - ответил Гера, но тут же вопрос переадресовал мне, предлагая разобраться самому. – А зачем это нужно, сообразишь?
- Ну, - почесал я затылок, рассуждая, - если мы будем вводить одновременно с целью, то она у нас может оказаться в хвосте. И мы поменяемся ролями.
- Правильно. В науке под названием «тактика истребительной авиации» это называется утратой тактического преимущества. Но, как всегда, есть нюансы. Соболев, наш зам начальника училища, в своё время летал во Вьетнаме, если ты не знал, и как-то рассказывал одну такую историю. Вот её смысл как раз в том, что не все шаблоны и правила одинаково полезны для здоровья. Был у них там какой-то очень борзый вьетнамец, который утверждал, что он любого военного советника, коими тогда были советские лётчики, завалит в воздушном бою на МиГ-21. Соболев вызов принял. Взлетели парой. На высоте тысяча метров Соболев, выполняя полёт за цель, включает полный форсаж и на предельно-допустимых углах атаки вводит самолёт в переворот. Кстати, зачем на вводе он включил полный форсаж?
- Чтобы на предельно-допустимых углах атаки из-за большого индуктивного сопротивления не потерять скорость и не завалиться в штопор, - без запинки ответил я.
- Так вот, врубает он форсаж. Вьетнамец, как учили, одновременно с ним делает то же самое. Соболев вводит в переворот. Вьетнамец, опять же, как учили, делает расчётную задержку, и тоже начинает его выполнять. Соболев выводит самолёт над самой землёй, а вьетнамец набирает её полный рот. Почему?
Я задумался:
- Может, потому что за эту задержку с вводом после включения форсажа и выполнения полубочки успел набрать лишнюю скорость? Из-за чего увеличился радиус переворота, и он не вписался в траекторию?
- Соображаешь. Так что, шаблоны – шаблонами, а иногда надо и от них отходить. Ему, вьетнамцу, следовало бы не в переворот самолёт тащить, а встать в вираж, оставаясь на своей высоте. А потом сверху его атаковать, так как, что?
- Избыток высоты всегда можно перевести в скорость.
- Верно. Слышал про формулу Покрышкина?
- Да, читал. Высота — скорость — манёвр — огонь.
- Так точно. А, кстати, знаешь, как Соболев говорит, каким должен быть лётчик-инструктор?
Я пожал плечами, мол, откуда?
- Лётчик-инструктор – это специфическая птица, которая должна обладать мудростью совы, зоркостью сокола, красноречием соловья и удивительным терпением попугая. К чему я это говорю? Ты как на счёт инструкторской работы?
Я оторопел от такого поворота и только недоумённо пожал плечами. Разве я мог тогда об этом думать?
- А ты подумай, - Гера эффектно выщелкнул сигарету из пачки и вставил в зубы. - Это не каждому предлагают.
Ну, и я задумался. Крепко задумался. Ибо, как сказал Жозеф Жубер: «обучать – значит вдвойне учиться». И с того момента Гера, каждый раз, увидев меня на тренаже в задней кабине самолёта, всегда показывал большой палец, мол, ничего так смотришься.
После смены в классе предполётных указаний нас собрал Макаров.
- Открываем тетради наземной подготовки, расписываем шестую задачу упражнение шестьдесят «а». И тему: «Подготовка к полётам на фотострельбу и последовательные атаки воздушной цели на средних высотах одиночно».
Упражнения по наземной подготовке предполагали немало часов учебного времени, и мы разбивали их на несколько дней, записывая в лётных книжках задним числом. Иначе, как очень правильно заметил Макаров, нам придётся только штудировать теорию, а не летать. Быстро покончив с обязательной писаниной, разошлись по классам заниматься дополнительной подготовкой к полётам назавтра.
- Пожитков, записывай план. Через два пятьдесят на «72-ом» со своим инструктором по упражнению сорок два. Отличия от сорок первого знаешь? – к вечеру в нашем классе с черновиком плановой таблицы появился Иваськевич.
- По сорок второму мы будем отрабатывать занятие положения для атаки воздушной цели.
- Как?
- Отходить от ведущего в сторону на интервал от восьмиста до тысячи метров при угле визирования семьдесят-восемьдесят градусов и принижении семьдесят-восемьдесят метров.
- Как будешь определять это расстояние? Нет, более практически подойдём к этому вопросу, откуда это можно посмотреть? Думайте, прохфэссор!
- С привода…, - угрюмо догадался я. – Как раз расстояние до выруливающего на взлётную самолёта.
- Да ты вундеркинд! А, значит, что?
- С началом полётов иду туда…
- Вумница! И, главное, никто тебя за язык не тянул. Ермак, теперь с тобой определяемся…
Пятнадцатое августа встретило замечательной погодой с четырёхбалльной кучёвкой. На приводе, следуя рекомендациям Иваськевича, запоминал угловые размеры выруливающих самолётов. И даже начал беспокоиться, что меня никто не меняет, но вскоре увидел бегущего в мою сторону Пашку Ивкина, издалека машущего руками, мол, снимайся, и пулей на самолёт! Попросил бойцов подменить меня на трубе, со всех ног рванул на ЦЗТ, где с неудовольствием обнаружил то, что Гера уже сидит привязанный в задней кабине нашего «72-го». А Иваськевич с «57-го» грозит мне кулаком, в передней кабине которого ехидно улыбается Жёрик, довольный тем, что мне пришлось побегать. Не останавливаясь, сдёргиваю с заправочной колонки свой зэшник, на ходу надеваю его, запрыгиваю на борт, будучи уверен, что самолёт уже осмотрен, и роспись в журнал подготовки Герасименко поставил. Увы, частенько приходилось вот так ускоренно перемещаться, чтобы уложиться в жёсткие временные рамки плановой таблицы. И вот только тогда я понял, зачем лётчиков учат бегать. Мгновенно пристёгиваюсь, включаю радиостанцию и запыхавшимся голосом докладываю:
- 88-ой, готов!
- Паре 196-го запуск! – тут же звучит слегка искажённый радиостанцией голос Иваськевича.
Обычный полёт в составе пары, несколько разбавленный продолжительным размыканием строя для отработки занятия положения перед атакой воздушной цели. Гера говорил, что принижение легко занимать, если знаешь высоту полёта цели, но нужно это научиться определять визуально. Понятное дело, что мы создаем задел на будущее, так как при перехвате реальной воздушной цели параметры её полёта нам будут известны весьма условно. Ничего сложного мне не показалось, может быть, за исключением пристроения к ведущему, так как Гера в задней кабине недовольно бурчал: «ну, что ты сопли жуешь? Давай скоростёнку поэнергичнее, а то так до самой посадки пристраиваться будешь!». Вот и приходилось разгоняться, сокращая этот километр, а потом, «распушившись» тормозами и убрав РУД на малый газ, лихо терять скорость. Ну да, мы же истребители!
Последующий мой тренировочный полёт в составе пары Гера немного удлинил, выполнив дополнительный проход над стартом. И подарил мне, таким образом, лишних десять минут налёта. Ну, а я до этого дела всегда был жадный, поэтому начал всерьёз подумывать над тем, как бы этот самый налёт грести поболее. Иваськевич всегда нам планировал, если была такая возможность, дополнительные тренировочные круги. И для отработки посадок хорошо, и для налёта лишними не будут. Но есть же ещё методы! Попробую сегодня свою крайнюю тренировочную заправку подрастянуть, уйдя на второй круг. Тем более, Гера говорил, что, не злоупотребляя, так иногда можно делать, когда сложились благоприятные условия. Ну, к примеру, в конце лётной смены, если после тебя никто не летает. Да и как лётчик я имею полное право усомниться в благополучности посадки, и по этому поводу принять решение по уходу на второй круг. И, главное, мне за это ничего не будет. А тут ещё и самые что ни на есть благоприятнейшие условия: моя заправка на этом борту крайняя, и после неё до конца смены остаётся более часа простоя. Одно смущало. У меня никогда не было проблем с посадками, о чем всем отцам-командирам, инструкторам и группе руководства было хорошо известно. А специально пороть косяки я, конечно же, не буду. Но решение принято, и на завершающем круге после прохода дальнего привода выдаю в эфир, мол, обороты максимал, ухожу на второй круг, так как имею смутные сомнения в благоприятном исходе сией посадки. На что безоговорочно получаю от руководителя полётов: да не вопрос, вали на второй круг, если тебе так нужно. Обрадованный тем, что сейчас лопатой гребану лишнего налета аж в целых десять минут, заранее предвкушал, с каким наслаждением всё это в свою летную книжку оформлю. Выполнил дальнейший образцовый полет по кругу, венчающийся филигранным заходом на посадку. Над дальним приводом вновь запрашиваю посадку в чётком намерении оказаться на земле, ибо обед ждёт, а от стартухи в желудке остались одни воспоминания. Но не тут-то было:
- Остаток топлива?
Ну, такой-то, а чё?
- Обороты максимал, шасси на уборку, уход на второй круг!
Вот те раз! Ну, лады, пусть еще десять минут будут в копилке, лишний налет карман не тянет. Но через десять минут после выхода на посадочный курс опять звучит всё то же: «остаток топлива? Проход шестьсот!». В общем, прогнали меня тогда через десять кругов. Вместо тридцати положенных минут, я проболтался в воздухе час сорок. Сел под самый занавес полетов, практически, с аварийным остатком топлива, красное табло которого чудом не загорелось. Иначе бы мне корячилась ещё и предпосылка к лётному происшествию. Голодный до жути, так как обед давно свернулся, с деревянной задницей от жесткого сиденья кресла, но зато с более чем полуторачасовым налетом в крайней заправке и общим за смену почти четыре. Самое интересное, что на разборе полетов о моей выходке не было сказано ни слова. И я получил лишь лёгкое внушение от Геры, да и то за то, что для приличия на заходе должен был изобразить хоть какое-нибудь отклонение, а лучше просто запросить проход, и мне бы никогда не отказали. Примем к сведению.
Смена шестнадцатого августа стала отправной датой начала полётов на боевое применение. Мы с Жёриком сегодня летаем на фотострельбы по два контрольных полёта на нос. Сначала Иваськевич парой ведёт меня, а потом с ним два полёта махнёт Жёрик. Заодно по очереди мы с ним летаем в составе экипажа. Иваськевич без обиняков заявил, что все полёты на боевое применение, связанные с атаками воздушных целей, в обязательном порядке будет выполняться с наблюдающими в задней кабине.
В принципе, полёт на фотострельбу сам по себе несложен, однако добавляется некий напрягающий фактор – работа с прицельным и фотоконтрольным оборудованием. Как перед запуском – это их проверка, так и в полёте прицельной маркой необходимо управлять вращающейся рукояткой РУДа. Крутишь её против часовой стрелки – марка сужается, то бишь, отодвигается в сторону увеличения дальности стрельбы. Крутишь в обратную сторону по мере приближения к цели, соответственно, расширяется. Необходимость постоянного обрамления цели на кривой погони нужна для формирования данных в логику прицела, что позволяет ему рассчитать угол упреждения стрельбы. И для этого ещё важно выставить правильную базу цели – её размер.
- Выведи прицельную марку на полную яркость. Включи режим «гиро». Прицельная марка исчезла с отражателя?
- Исчезла.
- Так и должно быть. Через две-три секунды должна опять появиться.
- Появилась.
- Значит, гироскоп исправен. Переключай «гиро» в «непод». Почему нельзя режим «гиро» включить сразу на земле?
- Потому, что он при рулении и на взлёте может выйти из строя.
- Правильно. А в режиме «непод» он жёстко зафиксирован и его ось не сломается. Покрути рукояткой РУДа марку. Размеры меняются?
- Меняются.
- Установи базу двенадцать метров и прицельную марку на максимальную дальность. Проверяй фотоаппарат.
База устанавливается вращающейся кремальерой с лимбом, на которой находится как раз та мягкая подушка, в которую, по замыслу конструкторов, лётчик должен биться головой при резком торможении. Нажимаю на РУСе левую кнопку «ФКП». Стробоскопический диск на корпусе бортового фотоаппарата вращается: плёнка установлена, и сегодня после полётов будет тщательно проанализирована девчонками с объективного контроля. Что выльется в виде отметок «зачёт» или «незачёт» в журнале оценки качества боевого применения. Взлетаем парой. Вижу, как Жёрик уже собрал мой «Зенит», и навёл на нас объектив, мол, улыбочка! Ну, какая, в пень, улыбочка, если мы летаем в наглухо притянутой кислородной маске? Разве ж только у Геры она по-разгильдяйски болтается в районе подбородка. Для отработки фотострельб на постоянной основе определили седьмую зону с центром над Шосткой. И это было довольно символично, так как наш фотоконтрольный прибор заряжен плёнкой, которая как раз выпускается здесь на производственном объединении «Свема». Чтобы не мешать общему полётному радиообмену, для фотострельб был выделен отдельный пятый канал.
- 88-ой, к бою!
Отваливаю с креном шестьдесят вправо, включаю вооружение, разгоняю скорость. До ведущего, примерно тысяча-тысяча сто, разворачиваюсь параллельно его курсу.
- 88-ой, гиро, базу проверил, атакую справа!
А вот они и перипетии, которые не заставили себя ждать! Прицел в режиме «гиро» адекватно работает при перегрузках менее двух единиц, то есть крен должен быть немногим более сорока пяти. Но какой истребитель будет атаковать цель с такими смешными эволюциями?! И, ожидаемо, в моей первой лихо исполненной атаке прицельную марку, мгновенно ушедшую за границы отражателя прицела, я так и не увидел. Получилось красиво, но бестолково. Проскочил под самолётом ведущего и стал занимать положение для атаки слева.
- Давай условимся так, - в СПУ послышался смешок Геры, - первые атаки выполняем образцово, очень плавно, с минимальными кренами. Цель красиво фотографируем, то есть, делаем плёнку для зачёта. Ну, а потом с чистой совестью можно порезвиться. Но учитывай ещё и солнце, а то частенько бывает так, что прилетаешь весь такой гордый, мол, цель изрешетил вдоль и поперёк. А плёнка, гадина, засвеченная оказалась. И не забудь постоянно цель обрамлять, это тоже оценивается. При развороте на атакуемый самолёт крен можешь создавать любой. А, вот на линии прицеливания, как условились, он должен быть не более сорока пяти-пятидесяти. Погнали! Вот, подходит створ цели, перекладывай крен! Не более сорока пяти! Загоняй её в марку! Не забывай обрамлять! Примерно пятьсот метров, ракурс нормальный! Стреляй! Выход из атаки вправо! Фотографировал?
- Да! Пару секунд!
- Скорость съёмки шесть кадров в секунду. Если нормально прицеливался, для зачёта будет достаточно пяти снимков. Насколько, в общей сложности, должно хватить плёнки? Я вам говорил.
- На двенадцать секунд.
- То есть, на пять атак с лихвой. Занимай положение для атаки снизу. Принижение относительно цели триста метров. Доклад «атакую справа снизу», врубай максимал. Поехали, боевой разворот в сторону цели! Перекладка! Максимал не убирай, скорость сближения слабая! Целься! Не тяни перегрузку! Стреляй! Ракурс великоватый! Выходи из атаки, отваливай вправо с набором высоты! На максимале! Да не надо таких кренов! Потеряешь скорость, отстанешь! Занимаем положение для атаки сверху. Вот превышение, примерно, триста метров, расстояние тысяча. Доклад «атакую справа сверху»!
Когда закончилась фотоплёнка, больше в кренах я себя не ограничивал. После атаки лихо проскакивал под Иваськевичем, либо с креном под девяносто уходил во внутреннюю сторону. Он периодически разворачивался на обратный курс, чтобы не выйти из зоны, предварительно подавая команду: «88-ой, атаку прекратить, разворот на курс такой-то». Наверно, атак десятка с два мы в том полёте отработали. Жёрик всё время держал нас в объективе «Зенита» и, скорее всего, также полностью отснял плёнку. Запасная кассета для него есть, но надо просить Геру, чтобы он на объективном контроле как-нибудь разжился САРППовской плёнкой. Попробуем её, а то глупо покупать недешёвую гражданскую «Свему», если до хрена есть военной. На стоянке с Жёриком меняемся ролями. Я иду к самолёту Иваськевича и устраиваюсь в задней кабине, заодно перезаряжаю свой «Зенит». Опять взлетаем парой, и в этот раз ведомый Жёрик.
Очень насыщенная смена подошла к концу, и мы дружной толпой ввалились в фотолабораторию, где уже подписанные нашими с Жёриком позывными проявленные плёнки достаточно высохли. Мы жадно, а Гера с Иваськевичем снисходительно их осматривали под периодически выдаваемые эпитеты:
- Вот этот нормальный кадр.
- Вот этот тоже ничего.
- Ну, и этот с натяжкой, пойдёт. Остальные – на помойку.
На этой неделе больше не летали. Следующие два дня, оставшихся до выходных, будут посвящены дню работы на авиационной технике и парковому дню. Кстати, я так и не понял различия между двумя этими определениями. Для нас они всегда проходили по единому сценарию: оказание посильной помощи техсоставу на матчасти, да проведение бесконечных тренажей в кабине самолёта. Так что, четверг и пятницу мы буднично провели на стоянке. Заодно в классе предполётных указаний под диктовку Макарова расписали очередную наземную подготовку по шестой задаче и упражнению шестьдесят три «а». А это, между прочим, уже подготовка к полётам на воздушный бой.
Вот так незаметно наступила вторая половина августа, с довольно ощутимым в этих местах похолоданием. Любители пляжного отдыха на водоёме Глухова это дело уже прекратили, и мы, если ездили туда, то только для того, чтобы постираться, постричься и помыться в нормальной бане. Наша, к сожалению, стала работать крайне нестабильно, имея постоянные проблемы с канализацией. Так что, основной досуг выходного дня для меня остался в прежнем формате - штанга в бытовке и перекладина на спортгородке. Здорово помогал жить передвижной видеосалон из Глухова, привозя сюда каждое воскресенье внушительный «ВМ-12» с несколькими коробками видеокассет. Так что с новинками мирового кинопроката мы, не смотря на полнейший отрыв от цивилизации, были вполне знакомы. Также в эти выходные Пашка Ивкин поставил брагу из черноплодной рябины, произрастающей здесь в огромной количестве. Для чего довольно долгое время собирал со столов оставшийся сахар, а потом его, спрессованного как мрамор, дробил, превращая в песок. Трёхлитровые банки от посторонних глаз подальше спрятали в каптерке, укутав их матрасами. Но, либо лето было недостаточно теплым, либо Пашка что-то в рецептуре напутал, брага так и не вызрела. В конечном итоге он влил в каждую банку по бутылке водки. Я это попробовать не стал, но коалиция добровольных дегустаторов, вроде как, осталась довольной.
Четырёхсменные недели мы летать прекратили, и опять перешли на первые смены. Вторые смешанные с ночью полностью забрала третья эскадрилья, они плотно подсели на ночную подготовку. И мы уже знали, что в одном из тренировочных полётов Вася-Шлагбаум умудрился выкатиться за пределы полосы. Также будущий четвертый курс начал подготовку к грядущему ЛТУ – к лётно-тактическому учению эскадрильи. По его замыслу все самолеты третьей эскадры будут подняты по тревоге. И после выполнения учебно-боевых задач произведут посадку на аэродроме Конотоп.
Двадцатого августа Военно-Воздушные Силы страны отметили очередной свой профессиональный праздник день Авиации. Конечно, этот замечательное торжество не осталось неохваченным и в нашей уже набравшей авиационного веса молодёжной эскадре. Ну, и я впервые в жизни попробовал водку - поддался уговорам Жёрика. И хорошо помню это первое крайне омерзительное впечатление. Потом Андрюха Босов, теперь наш главный по эскадрильи, построил нас в две колонны, и мы ходили по лагерю с завыванием марша авиации. Ну, это там, где мы «рождены, чтоб сказку сделать былью». Ответственные нас не трогали, они это дело тоже активно отмечали, так что, всё прошло без последствий.
В понедельник двадцать первого августа обе эскадрильи занимались по плану предварительной подготовки на очередные три смены, и мы с Жёриком должны будем вылететь самостоятельно на фотострельбу по воздушной цели. Во вторник после контрольного полёта с Иваськевичем на допуск, я сгонял две тренировочные заправки с ведущим-целью Герой. Две мои проявленные плёнки уже официально фигурировали на разборе полётов. В среду через провозку слетал ещё одну, и был отправлен Иваськевичем на привод до конца смены. В завершающую лётную неделю четверговую смену я полностью закрыл задачу по фотострельбам, закрасив в графике все соответствующие клетки. Однако та смена запомнилась мне совершенно другими событиями. Неожиданно к нам на аэродром, причём, ни с кем не согласовывая, приехали наши старые знакомые студентки из глуховского пединститута. Слух об этом разлетелся моментально, что об этом каким-то невероятным образом узнали даже те, кто был в воздухе. Зия ничего лучшего не придумал, как по кругу раскочегарить самолет до скорости шестьсот, надеясь совершить посадку как можно раньше. Ну, откуда в том возрасте мозги? А тут еще и срывающие крышу гормоны с тестостероном. Конечно же, он догнал впереди летящий самолет, в результате чего руководителем ближней зоны был поставлен в вираж. А потом перед вторым разворотом его протянули ещё километров на сорок. В конечном итоге он сел на двадцать минут позже запланированного. А в это время по ЦЗТ рулил Жёрик. Увидел немалое количество разодетых и размалёванных девиц, сопровождал их животным взглядом, едва ли не сворачивая себе шею. При этом, естественно, процесс руления не контролировал. Очнулся, когда левой основной стойкой сошел с бетона на грунт. Агейко, увидев эти непотребства, полёты остановил и согнал всех в класс предполетных указаний. Далее было следующее:
- Кто их сюда пропустил?! Как они на целом автобусе смогли заехать на территорию военного объекта?! С кем было согласовано?! Товарищи курсанты, может, ну его, эти полёты? Давайте, я их отобью, а вы займётесь более приятными делами с противоположным полом? Белозёрский!!! Убрать посторонних с аэродрома! Найти организаторов! Объяснительную мне на стол! И этого дурака, как его…
- Зиядханов…
- С инструктором и командиром звена в мой кабинет! Немедленно!
Ну, а дальше всё было очень печально. Я выше писал, что руководству эскадрильи недалече, чем пару недель назад, поставили задачу списать ещё одного человека, вкупе к тем трём ранее отчисленным по нелётке. И тогда это дело закрыли Колей Суковым. Но, помню ещё и то, как Иваськевич тогда сказал, что один человек – это минимум. Максимум не установлен. И Агейко принял решение отчислить Зию по дисциплине, припаяв ему воздушное хулиганство. Но все инструктора, а Гера чуть ли не самым первым, ринулись его спасать. Нахрапом осаждали Агейку, уговаривали, приводили аргументы и различные доводы. И только после долго общения с Доминасом и Макаровым он сдался. Конечно же, наш уважаемый заместитель командира полка был далеко не идиотом, и цену каждого из нас давно знал. А Зия в нашем деле был самым настоящим самородком. И я уверен в том, что любого другого бы в подобной ситуации могли и не пощадить. Казнь Зии отменили, но наказание для него было придумано довольно суровое: отстранение от полётов на две недели, в течение которых он будет заниматься уборкой всех отхожих мест аэродрома. Исполнять любое указание типа «принеси», «бегом отнеси», «помоги официанткам на стартовом завтраке» и «приберись на «квадрате». И закончилась эта экзекуция только после сдачи Зией инструкции по производству полётов в районе аэродрома лично Агейке. В плановой таблице на полёты Андрюха появится только в сентябре.
На следующей неделе запланировали три лётных дня, причём, что было неожиданно, исключительно во вторую смену. Инструкторам позарез стала нужна ночь в сложных условиях - наступает время подтверждения классной квалификации. Это особо было важно для Геры, который в конце осени планирует отправить документы на первый класс. Ему, по его словам, не хватает всего пары-тройки посадок ночью при установленном минимуме погоды, переход на вариант которого традиционно осуществляется за пару часов до конца смены в сложных условиях. Иначе набрать уровень подготовки на вышестоящие классные квалификации в учебных полках крайне сложно. В понедельник мы потопали на аэродром с противоперегрузочными костюмами: раз в месяц нам положено летать в зону на сложный пилотаж. Таковы требования методики нашего обучения. Тем более что мы скоро приступим к воздушным боям, и у нас не должно быть перерывов на сложняк. С началом новой недели, как и обещал Иваськевич, мы стали фигурировать в обоих вариантах плановой таблицы и теперь каждый раз в тетрадях подготовки расписываем ещё и семидесятое упражнение - «полёт в зону в облаках». Кстати, у Геры в грядущий четверг будет день рождения.
- Надо, - говорю Жёрику, - что-то шефу на днюху подарить.
- Пузырь? – Жёрик не стал оригинальничать. Но, как говорят мудрые люди: «если не знаешь, что дарить – дари расходники». Так что вариант с пузырем вполне может иметь место. Однако я не люблю банальщины, тем более такой.
- Как запасной вариант годится. Но думаем до четверга.
В понедельник двадцать восьмого августа я слетал всего одну тренировочную заправку с тремя кругами. Гера в это время повёл Жерика на крайнюю его фотострельбу. Потом традиционно до конца смены у меня был привод, и возвращался на аэродром уже в кромешной тьме, ориентируясь только по фонарям ночного старта. Вторник двадцать девятого августа «точку» затянуло десятибалльной слоистой облачностью, но при отличной видимости.
- Генеральское СМУ, – сказал Иваськевич.
- Как это?
- Это когда видимость под облаками без ограничения. А скажи-ка, мой юный друг, по каким критериями согласно наставлению по производству полётов, кстати, какого года?
- Восемьдесят восьмого.
- Погода считается сложной?
- При полётах в облаках, между облаками и за облаками при количестве баллов облачности семь и более! – без запинки ответил я то, что знал ещё с аэроклуба.
- А на посадке?
- Э-э-э… Днём, кажется, четыреста метров нижний край облачности и видимость три, - неуверенно почесал я затылок.
- Это при двух элементах. А при одном? Ермак?
- Э-э-э… У-у-у… М-м-м…
- Не мычи, вижу, что знаешь, но умеешь хранить военную тайну.
- Там, по-моему, на одну единицу выше, - что-то стал припоминать я. - То есть, получается, при нижнем крае облачности пятьсот метров, или видимости четыре. Кажется так?
- А ночью? Ладно, не напрягайтесь, а то в штаны наделаете. Документы надо изучать, сколько можно говорить? Тем паче, что когда станете взрослыми лётчиками, два раза в год будете сдавать экзаменационную сессию на допуск к полётам. Где, кстати, все эти документы в полном объеме будут фигурировать. Понял меня, Ермак? Герасименко! Распустил группу! Конечно, куда же тебе! То самолёт ломаешь, то в профилакторий сматываешься!
- Ну, летают же!
- Вот и я удивляюсь: как?!
- Тащ майор, а какие элементы для сложных условий ночью? – вопросом пытаюсь перебить воинственный настрой нашего командира звена.
- У тебя есть инструктор, вот его и пытай! – не повёлся на мой тактический приём Иваськевич.
- Ночью при двух метеоэлементах пятьсот на четыре, при одном – шестьсот метров нижний край или пять километров видимости, - со вздохом ответил Гера. - Что же вы, друзья, перед командиром звена меня позорите?
Пришлось выучить. Пункт двадцать три, приложение четыре Наставления по производству полётов восемьдесят восьмого года.
Итак, сегодня я впервые в жизни официально летал в сложных условиях. С впервые записанным в лётную книжку налётом в облаках. А, вот, в завершающей лето лётной смене тридцатого августа мы с Жёриком свои места в плановой таблице не заполучили, так как Гера в составе группы руководства заступил на КДП дежурным штурманом. Иваськевич, видя наши с Жёриком обиженные рожи, сжалился и по-очереди брал нас с собой в составе экипажа. А летал он сегодня по очень козырному упражнению своего взрослого курса за номером сто шесть - «полет на сложный пилотаж в наклонной плоскости на предельно-малой высоте». В рамках всё той же подготовки для перехвата малоскоростных низколетящих целей после того случая с Матиасом Рустом. Для пилотажа нам предоставили зону над «точкой». Взлетаем и после уборки закрылок левым разворотом на сто восемьдесят занимаем курс, параллельный полосе. В небе какое-то серое марево, что в оттенках начинающейся осени особо контрастно выделяло горизонт. Успокоившаяся под конец лета атмосфера радовала отсутствием какой-либо значимой болтанки. На высоте сто метров Иваськевич крутит два предельных по тяге виража, затем занимает высоту пятьдесят, и далее следуют ещё два с креном шестьдесят. После чего в развороте с набором на максимальном режиме работы двигателя занимает тысячу двести. И меня вжимает в кресло энергичный полупереворот с выводом на высоте около ста метров. Не сбрасывая перегрузки, Иваськевич затягивает косую петлю. И вот в её крайней четверти я совершенно случайно (верчу же головой, а что ещё делать при полёте в качестве пассажира?) вижу посторонний Л-39, летящий строго над нами с превышением всего метров в триста. Мгновенно уперся в управление, не даю Иваськевичу ввести в последующую косую полупетлю, параллельно ору в СПУ, мол, ерунда какая-то здесь происходит! Посмотрите наверх! Наш самый опытный в мире командир звена, конечно же, ситуацию воспринял более эмоционально, чем я, так как старше, повидал многое и предвидит больше:
- Ну, ни х… себе!!! Это кто такой?! Пошли на посадку, а то ещё дров наломаем!
Задание прекращаем досрочно. Скорость, которую разогнали на косой петле, задавливаем креном с одновременным выпуском тормозных щитков, вписываясь в круг. Посадка с круга на предельно-малой высоте - тот ещё аттракцион. На обратнопосадочном летим на пятидесяти метрах. Внизу мелькают на зиму перепахиваемые поля, а лесопосадки уже начали окрашиваться красно-жёлтым колером. Едва ли пролетев траверз ближнеприводной радиостанции, Иваськевич выпускает шасси и сразу же закрылки во взлётное положение, выполняет энергичный третий разворот. Не доходя до ближнего привода, вводит в четвёртый с одновременным выпуском закрылок в посадочное положение. Крутит его, как мне показалось, едва ли не касаясь грунта левым крыльевым баком. На посадочный курс вышли где-то посередине между торцом полосы и ближним приводом. Скорость, что ожидаемо, до положенных двухста тридцати погаснуть не успела, и Иваськевич выпустил тормозные щитки. Сели классически, раскрутив колёса на траверзе ВСКП, при этом, ручка управления упёрлась в чашку. Наш командир звена тоже был мастером посадок, кто бы ещё сомневался. Да ещё, по его собственному выражению, «из-за угла». Заруливаем. Нас встречает в полном составе эскадрилья и группа руководства вместе с руководившим полётами Агейко. Гера теребит пачку «Стюардессы», пытаясь трясущимися пальцами извлечь оттуда сигарету. Видно, что пару штук уже сломал, вон они, валяются на земле.
Что оказалось. Пока мы с командиром звена оттачивали пилотирование над полосой, в это время в тренировочном полете на посадку заходил Серёга Мустафин. Чтобы исключить схождение с нами, руководитель зоны посадки дал ему команду об уходе на второй круг, правда, не уточнив, что это необходимо сделать немедленно. Хотя, если быть объективным, команда всегда подается в исполнительном формате, и не требует уточнения. То есть, получил – сразу выполняй. Но на посадку заходил малоопытный курсант второго курса, привыкший летать по шаблонам, и также мыслить. По установленной схеме воздушного движения он доходит до ближнего привода, убирает шасси, закрылки, переводит самолёт в набор высоты, идёт до первого разворота, при этом, конечно же, пересекает зону над «точкой». Где в это время в положении «к верху попой» находимся мы с Иваськевичем. Гера сказал, что в момент расхождения расстояние между нами было не более двух фюзеляжей. Разборки, как мы поняли, с группой руководства предстояли наисерьёзнейшие и с последствиями. В короткой паузе перед ночной частью полётов Иваськевич построил звено, вывел меня и объявил благодарность за качественное ведение визуальной ориентировки и своевременное вмешательство в управление, способствовавшее предотвращению столкновению самолётов в воздухе. Заодно поздравил с днём рождения. Со вторым днём рождения тридцатого августа. Ну, а я ответил ему, что он у нас теперь общий. Наш самый с чувством юмора в мире командир звена шутку оценил. Кстати, хорошо, что наполнил! У Геры же завтра днюха! Надо что-то решать с подарком! И неожиданно меня посетила очень даже неплохая мысль. Но для этого за кое-чем надо сгонять в барак.
- Бери шоколадку и пошли за мной, - говорю Жёрику, заодно из тумбочки достав свою.
- Нет его у меня! – буркнул Жёрик. – Я его сразу съедаю, а не собираю, как некоторые.
- Возьми у Зии! – я был непреклонен. - Что, я за всё должен рассчитываться?
Матерясь, Жёрик полез в тумбочку к Рыжему, клятвенно заверив, что непременно отдаст. Мы пошли на объективный. За две плитки шоколада я договорился с девчонками, и среди громадного количества лапши из сохнувшей фотоплёнки от фотоконтрольных приборов, мы нашли свои. Долго выбирали, искали наиболее удачный и качественный кадр. Вроде вот подходящий.
- Давайте этот напечатаем, - говорю зевающим лаборанткам. Они сегодня в лаборатории отпахали целых две смены. И пусть наш шоколад им эту участь немного подсластит. Утром, дождавшись Геру в классе, с поздравлениями вручаем ему фотографию, с обратной стороны подписанную: «Лётчику-инструктору капитану Герасименко В.А. в день рождения от курсантов Пожиткова С.Е и Ермака Е.Н. 31.08.1989». А на её глянцевой стороне был максимально увеличенный снимок с кадра фотоконтрольного прибора, где в лучах солнца блестел наш борт «72», в передней кабине которого был чётко виден белый шлем Геры с характерно опущенным светофильтром, угадываемой надписью из одиннадцати букв «Герасименко» и центральной точкой прицельной марки строго по его центру. Обалдевший Гера долго вертел фото, видимо, таких оригинальных подарков ему ещё никто не дарил. Но, похоже, оценил, раз пошёл хвастаться Иваськевичу.
- Надо было хотя бы в рамочку вставить, - запоздал с хорошей мыслью Жёрик.
- Это точно, - ответил я, ругая себя за то, что на счёт этого не сообразил. А рамку достать здесь было не проблема: можно было где-нибудь стырить табличку с описью имущества помещения. Или с каким-нибудь графиком. Например, работы медпункта. Или, ещё лучше, использовать рамку от портретов вождей или главных военных страны, что в достаточном количестве висели на стенах ленкомнаты.
Конец переходящей на осень недели обозначили днём работы на авиационной технике. Целый день с перерывом на обед провели на стоянке, оккупировав обе кабины нашего «72-го», а инструктора, меняя друг друга, всё это время играли в курилке в домино. Наше обучение плавно подходило к концу, чему свидетельствовал некий, обязательно присущий этому расслабон.
Осень заходила медленно, но основательно и мощно. Ночами стало холодно, что на вторые смены уже следовало бы надевать лётные куртки. В преддверии чего Доминас в субботу перед отъездом дал указание провести короткий строевой смотр на предмет готовности нашего лётно-технического обмундирования к преодолению осенних холодов:
- После завтрака в девять тридцать построение в демисезонных куртках перед казармой. Командиры звеньев, присутствовать и лично проверить. Потом мне доложить.
И тут случилось то, чего никак не ожидали: я, Пашка Ивкин и Олег Стрельцов в каптерке своих курток не обнаружили. Несколько раз её перерыли, заглянув во все уголки и щели, но пропажу так и не нашли. Стало очевидно, что их кто-то умыкнул. Подозрение на своих мы исключили сразу, не тот уровень. Вероятнее всего, это были бойцы, проживавшие с нами в одном бараке. Но, только, как? Наш кубрик всегда запирался, а ключ в единственном экземпляре был сначала у Польского, потом у Босова. Иваськевич ходил обескураженный, все трое потерпевших были из его звена.
- Как летать собираетесь, а? Осень здесь холодная. Да и доктор зачехлит за нарушение экипировки, с него станется. Пошёл я комэске докладывать, - расстроенный Иваськевич двинул в сторону общаги.
Помимо горького осознания пропажи курток, нам предстоит ещё доказать, что мы к этому никак непричастны. Утрата казённого имущества, да ещё и дорогого лётно-технического, просто так не рассосётся. О чем свидетельствовало приглашение в канцелярию эскадрильи от замполита Белозёрского, которому Агейко поручил провести служебное расследование. С нас троих собрали объяснительные. Да что мы в них могли указать? Пользовались ими крайний раз в апреле. С тех пор они среди себе подобных находились в каптёрке. Гера ходил задумчивый, вероятнее всего, думал, как из этого положения выйти.
- Если не найдем тебе куртку, медосмотр будешь проходить в моей. И летать в ней, как-то будем выкручиваться. Да, ещё, что б ты знал и понимал: в армии казённое имущество не воруют. В армии казённое имущество, если сказать нормативной лексикой, утрачивают.
Конечно, эта история имела продолжение. И чудом не стала, как говорят следователи, «глухарём», если бы не уходящий на дембель солдатик, которого умудрился расколоть наш замполит, выложил, что кражу совершил один из бойцов, дембельнувшихся ещё в конце весны. Дескать, он его на это дело тоже уговаривал, но он, конечно же, отказался. Через военкомат города, куда этот ворюга убыл после службы, установили его домашний адрес. В опорный участковый пункт по месту жительства от командования части было направлено заявление о проведении расследования. Милиция тогда работала чётко, и злосчастный фигурант мгновенно сдулся. Оказалось, что каким-то образом он завладел ключами от нашего кубрика, и тут неожиданно всплыла фамилия Польского, ранее отчисленного по нелётке. Якобы, предварительно втёршись ему в доверие, он уговорил под каким-то липовым предлогом дать ему ключ от нашего кубрика. Ну, вроде как посмотреть по телику футбол, или что-то подобное, пока мы были на полётах. А дальше всё было понятно и прозаично. Двухбородчатый ключ от древнего замка подделать не проблема. Выбрал куртки с большими размерами, мы были, примерно, одного роста, и закопал их в близлежащем лесу. После получения дембельских бумаг схрон извлёк и преспокойно уселся в вагон на станции Эсмань. Потом куртки продал, деньги пропил и, если следовать классике, наверно получил какой-то срок. Но главное в этой истории всё-таки произошло: нас троих оправдали и деньги в положенном пятикратном размере стоимости при утере имущества с нас не теперь удержат. Гера после очередных выходных привез из Конотопа старую потёртую засаленную куртку в состоянии «аля-гараж» и великодушно отдал её мне в вечное пользование. Зато она была настоящая ВВСовская, с рыжим воротником и полуистёртой эмблемой «Военно-Воздушные Силы». Эта давно списанная куртка верно служила мне до самого выпуска. Можно считать, что прожила со мной свою вторую лётную жизнь.
Пятого сентября погода была уже по-осеннему прохладной, но по-летнему достаточно солнечной. В этот день я слетал контрольную заправку в зону на сложняк с двумя прицепными кругами. Затем положенную тренировочную с кругами по точно такому же варианту. Запомнил тот полёт тем, что при выполнении петли в верхней её точке услышал адресованный мне запрос руководителя полётов:
- 88-ой, прошу доразведку погоды в пятой зоне!
Вот те раз! Это было, по-настоящему, неожиданно, так как доразведку погоды от курсантов на моей памяти ещё ни разу не запрашивали. Так что я, находясь в положении «вверх колёсами» в верхней точке петли Нестерова, немного растерялся, что прямо так и выдал в эфир:
- Нахожусь в верхней точки петли, щаз докручу…
На разборе полётов это было преподнесено как забавный случай, но от Геры всё равно получил формальный нагоняй за неустановленный радиообмен. Спрашиваю, а как надо было ответить?
- Надо было сказать «понял». А когда бы из фигуры вывел, то тогда уже о погоде и доложил.
Ну, да, ларчик просто открывался. Не додумался. Бывает.
На следующий день погода ещё существовала в рамках приличного ПМУ, но промозглый ветер с утра уже давал о себе знать. Как и подходящий холодный фронт с севера. Однако, по словам Бойко, основное его влияние проявится здесь только на выходных. Так что неделю должны долетать безо всяких проблем. Сегодня я слетал ещё одну тренировочную заправку по кругам, и на моё «а нельзя ли было мне планировать что-нибудь посущественнее?», Иваськевич отмахнулся, дескать, скажи спасибо и за это. Мол, свободных бортов нет, так как всё звено летает парами на фотострельбы. Но ближе к концу смены наш самый щедрый в мире командир звена расщедрился и посадил меня в составе экипажа с Ивановым, полетели с ним за цель. Седьмого сентября со свободными бортами стало попроще, и Иваськевич запланировал мне две тренировочные заправки в зону с кругами, заодно заявив:
- Хватит ерундой страдать, на следующей неделе начинаешь летать перехваты.
Утром восьмого сентября, это была уже пятница, мы как обычно после завтрака пришли в свой класс. Накануне со склада авиационного вооружения на ЦЗТ привезли болванки, имитирующие авиационные управляемые ракеты Р-3С, и разложили их у самолётов на старых пневматиках. Один тип болванок был с настоящей тепловой головкой самонаведения, которая закрывалась красным предохранительным колпаком. Это был имитатор управляемой ракеты И-318 со встроенным самописцем, который должен будет фиксировать на плёнке-синьке факт выполнения захвата цели и условного пуска ракеты. Ну, а наша задача, исполняя указания офицера боевого управления, цель обнаружить, завести в прицел, и после звукового сигнала об её захвате, на несколько секунд зажать боевую гашетку на ручке управления самолётом. И самописец нарисует на плёнке нужную синусоиду. А другая болванка представляла собой противовес, и в отличие от своего боевого варианта, была с приваренными стабилизаторами, чем казалось более похожей на ракету. Мирно сидим в классе перед Герой, пишем в тетрадях наземку, как вдруг слышим характерный свист вертолётных лопастей, который может издавать только Ми-6. Кстати, вертушки сюда ещё ни разу не прилетали. Вижу, что Гера заёрзался на стуле, а потом, отложив методику, вскочил и куда-то убежал. Через несколько минут он появился до крайности возбуждённый, схватил свой портфель, и со словами: «вы меня не видели и где я не знаете», бегом вылетел из класса. Мы с Жёриком недоумённо переглянулись, мол, что это такое было?! И тут же из коридора слышим голос Доминаса:
- Лётный и курсантский состав, через пять минут построение перед КДП!
Выходим. «Сарай», как за глаза называют Ми-6, с открытой рампой стоял в ближайшей рулёжке-перемычке.
- Через тридцать минут курсанты здесь стоят в сапогах и в зимних шапках. Голенища сапог перевязать стропами, возьмёте у майора Степко. Инструкторам разрешаю ботинки и защитные шлемы, – Доминас обвёл строй глазами. – Иваськевич, где Герасименко? Опять за старое?! Найти его!
И тут мы поняли, что нас ожидает в ближайшее время. Прыжки с парашютом! А ещё и то, что Гера их панически боится. Зато наш командир звена был абсолютно спокоен, так как он в прошлом году стал обладателем чудесного диагноза «остеохондроз спинного отдела позвоночника», который даёт лётчику освобождение от учебно-тренировочных прыжков. Заодно и от наземных катапультирований на тренажёре. Но, что самое чудесное в этом диагнозе – он абсолютно не ограничивает в лётной работе! Если без болевого синдрома, конечно. Что, опять же, «плюшка» определённой ценности, которая может пригодиться в будущем: если лётчику нужно списаться по здоровью, он в любой момент может заявить об этом самом болевом синдроме. И согласно медицинскому приказу его немедленно комиссуют. Выслуга у лётчика идет год за два, и право на военную пенсию возникает ещё до достижения возраста тридцати лет. И, если у него нет желания продолжить службу на какой-нибудь нелётной должности, его с почестями отправляют на дембель. Вот такие привилегии имеет лётный состав. Об этом в цветах и красках тот же Иваськевич нам и поведал, вроде как в рамках очередного задела на будущее. Парашюты привезла эта же вертушка, которые мы через рампу выгрузили на расстеленные брезентовые столы. Их было не менее сотни штук, не считая запасок. Прыгнули два положенных прыжка вполне удачно, уместившись в один подъём в чреве Ми-6 полным составом эскадрильи. Из тех прыжков помню, что Геру тогда так и не нашли. И то, что Федоренко, старший лётчик второго звена, пока вертушка набирала высоту, безмятежно читал газету. Вот это, блин, самообладание! И ещё то, что у Пашки Ивкина потоком с головы сорвало его военный треух. И он забавно по всем законам аэродинамики штопорил до самой земли.
- Хорошо, что не сапог слетел, - сказал мне Ключников, инструктор Зии, по соседству после приземления собирающий свой купол в так называемую «бесконечную парашютную петлю». – У нас на третьем курсе в Умани у одного курсака слетел сапог и попал в командирский УАЗик. Полдвижка разворотило.
Пока мы возвращались навьюченные парашютными сумками, на старте уже стояла облачённая в парашюты третья эскадрилья. К вечеру вертушка, загрузившись использованными куполами, улетела. И нашёлся Гера. Как он утрясал этот свой демарш с руководством эскадрильи – сиё нам неведомо, но от полётов его не отстранили.
Вновь наступила суббота и следом за ней выходное воскресенье. Группа сотоварищей в составе Клочкова, Жижко, Ивкина и Шейко решили совершить вылазку в близлежащее село Княжичи, где, по словам наших инструкторов, были роскошные яблоневые сады. Выдвинулись сразу после завтрака. Это село мы хорошо знали, так как там стоял дальний привод аэродрома с посадочным курсом сто шестьдесят два. Вернулись к обеду с полными великолепных плодов парашютными сумками и рассказом о своих похождениях. Да, сады там были. Ухоженные, и, судя по всему, впитавшие в себя немалый труд работников. Однако охрану они не обнаружили, более того, если судить по кучам осыпавшихся и неубранных плодов, урожай не собирали, и он банально гнил прямо под деревьями. Как будто по какой-то причине сады в последний момент забросили. Парни набили яблоками все прихваченные багажные ёмкости и под завязку гружёные двинули назад. Однако на обратном пути находили ещё несколько подобных яблочных куч, причём, с каждым разом всё с более качественными плодами. И вновь ими набивали сумки, тут же вываливая ранее набранные.
Это воскресенье также ознаменовалась днём рождения Жёрика, который в каптёрке что-то с мужиками замутил, но от приглашения «закинуть за воротник» я категорически отказался, променяв его на занятия спортом. Кстати, спортгородок изо дня в день становился проблемным, непреклонная осень, охлаждая всё и вся, очень быстро вступала в свои законные права. И стена леса, обрамляющая наш лагерь с юга, ускоренно приобретала характерный красно-жёлто-зелёный оттенок. А асфальт немногочисленных дорог масштабно покрывался ковром из жухлого липового листа.
На этой неделе мне предстоит осваивать перехваты воздушных целей. Однако Бойко на вторник погоду уверенно пророчил сложную, в чём оказался абсолютно прав: вторник встретил нас десятибалльной свинцовой облачностью на шестистах метрах с относительно ровным нижним краем. На предполётных указаниях он заострил внимание на возможное обледенение в облаках, что сразу же вызывало у командира звена соответствующий вопрос к нам. Да знаем мы, тащ майор, как выходить из зоны обледенения! Летом - вверх, а зимой - вниз. Но зато среда, как и наколдовал наш уважаемый погодный шаман, уже была малооблачной, с неограниченной видимостью и полным штилем на посадке. Нечастое сентябрьское окно хорошей погоды, пробившейся среди бесконечной череды осенних фронтов и циклонов. Первым на нашем борту контрольный полёт на сложняк с Герой сходит Жёрик, потом на нём же эту обязаловку летит самостоятельно. Затем командир звена на ветровской «шестьдесятчетвёрке» дважды пойдёт для меня за цель. Сначала для моего контрольного полёта на перехват с Герой, затем тренировочного.
- Жёрик, - протягиваю ему свой «Зенит», - сфотай меня, сидящего на ракете. Потом я тебя.
После его прилёта вместе с ним помогли Иванычу подвесить на пусковые устройства «72-го» имитатор и его противовесную массово-габаритную болванку. На прицел установили ФКП со свежей плёнкой. После запуска двигателя Иваныч, сняв красный предохранительный колпак с головки самонаведения, посветил в неё фонариком. Я вздрогнул от резкого неприятного низкочастотного звука, долбанувшего по барабанным перепонкам. Это значило, что головка самонаведения исправна, световое пятно видит. Показал Иванычу большой палец. Иваськевич, идущий за цель с Жёриком в задней кабине, в этот раз взлетает одиночно. Он летит по стандартному маршруту, а мы с Герой занимаем зону ожидания, где встанем в левый вираж с креном сорок пять, и будем ждать команды наведения. Этих зон определили четыре, и все они были расположены вдоль маршрута. Старт сегодня северный, триста сорок второй. Как только Иваськевич начал разбег, мы сразу же запрашиваемся на взлётную.
- 88-ой, взлёт разрешаю, третья зона ожидания, четыре сто.
Отпускаю тормоза, начинаю привычный разбег. Но что-то уж очень долго бежим! Еле-еле скорость растёт! Вроде, наша «семьдесятдвойка» никогда такой дохлой мне не казалась! Вот-вот между колёсами промелькнёт контрольная точка аэродрома, определяющая центр полосы, и только тогда толчки от плит прекратились. После отрыва ощущаю как Гера, пересиливая меня, уменьшил угол набора высоты чуть ли не до горизонтального полёта.
- Смотри на обороты! – в СПУ слышу его напряжённый голос. – Смотри на развилку стрелок!
Ё-мое!!! А развилка между стрелками роторов высокого и низкого давления сейчас более девяноста градусов! Неужели та история с Бодейко повторяется, когда у него на взлёте не закрылись клапана перепуска?! Так вот почему ощущается такой недостаток тяги!
- Скорость не хочет расти, шасси на уборку! Уменьшай угол набора! Ещё! Переводи в горизонт! Скорость, вроде, пошла, давай плавно в набор, но вертикальную более двух метров не создавай. Опять скорость встала! Уменьшай вертикальную до метра!
Учитывая роковую ошибку Бодейко, так и идём на максимале с неубранными закрылками. Их убрали на высоте около тысячи, еле-еле наскребя её только после разворота на курс в зону ожидания. Перевели на небольшое снижение, несколько раз переместили РУД с малого газа на максимал и обратно. В какой-то момент развилка снова стала нормальной, а скорость штатно расти.
- Ну, что будем делать? Самолёт, вроде, отремонтировали. Летим дальше или домой?
- Резервных самолётов в плановой я не видел. Может, слетаем, а потом скажем, что развилку обнаружили на рулении после посадки? - предложил я
- Ну, давай, твоё решение. Только обороты менее проходных не убирай.
Заняли зону ожидания, зациклив всё внимание на указатель оборотов двигателя. Стоим в вираже, я стараюсь лишний раз РУД не трогать, а, если и меняю режим, то очень плавно. Вскоре эфир ожил командами наведения.
- 88-ой, на курс сто двадцать, занимайте высоту четыре триста! До цели пять! Четыре!
- Видишь его? – слышу Геру. - Вон он, справа под тридцать.
- Вижу! Вижу! Вон он!!! – обрадовано заорал я, увидев черную чёрточку с блеснувшим фонарём и еле заметным дымным шлейфом.
- Ну, тогда докладывай, а то дальняя зона так и будет тебя дальше наводить.
- 88-ой, цель вижу!
- 88-ой, цель ваша, работайте!
Включаю оружие, фотоконтрольный прибор, слышу в ушах победный рёв от головки самонаведения, мол, давай, дорогой, запусти меня! Я его щас порву, как тузик грелку! По информации с земли сокращаем дистанцию до километра, обозначая зажатие боевой кнопки докладами в эфир - «пуск один», «пуск два». Дальше нет смысла догонять, условно запущенные ракеты уже сделали свое дело. Но учебный перехват на этом не заканчивается, и я привычно отваливаю в сторону для занятия атакующего положения. Одновременно отключаю АСЗ «СС» (самонаводящийся снаряд), ибо этот рвущий душу звук от головки самонаведения, реагирующей в одинаковой степени, как на солнце, так и на светлые облака, уже не нужен. Три до автоматизма отработанные атаки с полностью отснятой плёнкой, и я запрашиваю окончание задания. Всё получилось! И, главное, так некстати с самого начала сбоивший движок, вроде, ведёт себя прилично. Входим в круг, выполняем второй разворот. Проходим дальний привод, полностью выпускаю закрылки, слегка прибираю обороты для создания заданной тенденции предпосадочного уменьшения скорости. И тут самолёт одним махом проваливается метров на пятьдесят, как будто бы оборвалась удерживающая его нитка. Мгновенно реагируем, подхватывая его увеличением угла атаки, толкаем РУД вперед, выводя максимальный режим работы двигателя. Опять эта развилка!!! Ближний привод прошли метрах на тридцати. На скорость я уже не гляжу, полностью сосредоточиваюсь на медленно приближающейся полосе. Слишком медленно приближающейся! Скорость замерла в районе чуть выше двухста, и резко возросший угол атаки полностью закрыл полосу. Я с неприятным холодком между лопатками отмечаю то, что это уже посадочное положение, и самолёт вот-вот начнёт «сыпаться».
- Педали не вздумай трогать!
Мог бы и не говорить. Я прекрасно знаю, что скольжение, возникающее при отклонённой педали, создаёт дополнительное лобовое сопротивление. Сам же учил, что, при необходимости, незначительно сыграв педалями, на посадке можно погасить излишек скорости. Помощник руководителя полётов что-то орёт в свою соску, да только кто бы его ещё слушал? Метров за десять до входных буёв ручка управления окончательно упёрлась в чашку, и мы, лихорадочно парируя самопроизвольно возникающие предштопорные крены, с неслабой перегрузкой долбанули бровку, разграничивающую грунт и заасфальтированный участок сопряжения с полосой. Наконец-то РУД, всё это время находившийся в крайнем переднем положении, ушёл на малый газ. И непередаваемое чувство радости от ощущения тряски на стыках плит. Как мало, оказывается, для настоящего счастья нужно!
- 169-ый, - слышим голос руководителя полётов, - у вас были трудности с посадкой?
- Были…, - с секундной задержкой ответил Гера. - Пусть нас встречают старший инженер полётов и специалисты по двигателю.
- Понял. Организуем.
- Договариваемся так, - это Гера уже мне, - о том, что развилка уже была обнаружена на взлёте, молчим, как партизаны. Иначе в этот раз меня точно снимут с лётной работы. Короче, говорим, что только после прохода дальнего привода ощутили резкий провал в тяге. Прыгать не стали, оценили, что на снижении высоты не хватит. Садиться в поле руководство запрещает. Отворачивать вправо на грунтовую полосу, чтобы сесть с убранными колёсами – это дополнительная потеря высоты и скорости в развороте, точно бы не дотянули. Поэтому приняли решение по выполнению посадки на бетонку. Примерно так. Запомнил? На тот случай, если нас разведут по разным углам и заставят писать объяснительные. И ещё обязательно напиши, что выполнял мои указания.
Заруливаем. Гера, ещё даже не развязавшись, уже излишне эмоционально общается со стоящим на откидных ступеньках Журенко. И я его прекрасно понимаю, что нет у него большого желания второй раз оказаться на плахе комиссии по безопасности полётов за столь короткое время. Ну, а я, так до конца и не проникнув в критичность ситуации, думаю только о том, что мой сегодняшний тренировочный полёт на перехват в свете случившихся событий вполне может накрыться медным тазом, раз резервных бортов нет. Но вопреки моим опасениям наш самый участливый в мире командир звена, отведя меня в сторону, участливо спросит: а не испугались ли вы, вьюноша? И хватит ли у вас духа ещё разок сегодня взвиться в бездонное и голубое? На что я, конечно, очень твердо отвечу, что нет, не испугался и готов выполнить учебно-тренировочный полёт на защиту воздушных рубежей Родины на любом исправном самолёте.
- «47-ой» борт, - скажет Доминас, стоящий рядом с черновиком плановой таблицы, - Иди туда, сейчас на него болванки перевесят.
Позже выяснится, что он мне отдал свой самолёт, пожертвовав каким-то важным полётом.
Гера, окружённый зеваками из числа лётчиков и техников, что-то долго рассказывал там же присутствующему Ерохину. Кстати, опять сменившего Агейку на посту начальника лагерного сбора. Иваныч уже вскрыл лючки в районе движка и вместе с Журенко рылся в их недрах. Потом они долго газовали самолёт на разных режимах. В конце концов, доложили, что трубка, управляющая этим злосчастным клапаном, не имеет внешних повреждений, штуцера не травят, контровочный материал всех соединений и сочленений не нарушен. Но при газовке проклятая развилка опять имела место. Ерохин пошёл на КДП, по всей видимости, об инциденте докладывать выше.
Тренировочный перехват я слетал без приключений. Цель нашёл сразу, не больно-то её и сложно искать. Особенно с толковым офицером боевого управления. И неожиданно понял, что ничто так не радует, как исправный двигатель. Как в одной широко известной в узких кругах песне:
«Все ерунда, если пашет мотор,
Он – самый главный, к чему этот спор!».
Сегодняшнюю смену отработали в полном объёме. А, вот, завтрашнюю четверговую, отбили.
- Завтра с утра сюда из Борисполя прилетает лаборатория. Будут разбираться с самолётом. И заодно с экипажем, - Ерохин кивнул нас с Герой, сидящих за задней партой класса предполётных указаний. – Если причину найдут, а комиссией будет установлено, что лётчики действовали правильно, завтра же проведём предварительную подготовку на пятницу и субботу в первую смену.
Лаборатория прибыла к девяти утра, огласив тишину едва ли проснувшегося аэродрома рёвом реверса Ан-12. Мы с Герой уже сидели в курилке в тревожном ожидании непонятного развития событий. Самолёт подрулил и остановился напротив КДП. Там его встречали Ерохин с Доминасом и мнущимся с ноги на ногу Журенко. Из темноты открывшейся рампы вышла группа десятка в два человек. Обменявшись рукопожатиями, разделились на части. Одна сразу же направилась к «72-ому», другая вошла в тёмный коридор «квадрата» и свернула налево, где располагался кабинет начальника лагерного сбора.
- Иваськевич, - негромко окликнул Ерохин, пропуская их вперёд, - твои здесь?
- Так точно, вон, в курилке сидят, ждут.
Гера внешне был спокоен, хоть и вставил в зубы уже третью или четвёртую сигарету. Группу, направившуюся к самолёту, встречал изрядно нервничающий Иваныч, неловко отдавший воинское приветствие растопыренной заскорузлой ладонью. Пока беседовали с ним, отведя в ближайшую курилку, остальные эмиссары осматривали вскрытые лючки. Через несколько минут подъехала АПА, зацепила буксировочное водило и потащила несчастный «72-ой» в ТЭЧ.
- Скорее всего, будут вынимать движок, - сказал Гера. – Через лючки мало что-то можно рассмотреть.
- Герасименко, Пожитков! – выглянул из «квадрата» Доминас. – Заходим.
Встаем, и я ловлю на себе многозначительный взгляд Геры. Ну, а дальше всё случилось, как и было напророчено: нас развели по разным классам и вручили стандартные листы. Писал объяснительную в присутствии строгих молчаливых дядек и чувствовал себя как на экзамене, где нет возможности списать со шпаргалки. Бумагу забрали, заставив её подписать, и чинно удалились, бросив в мою сторону протокольное «пока свободен». А, вот уже и обед! И Гера грустно шутит, мол, пошли ещё разок пожрём по реактивной норме. Кто знает, может завтра уже и не доведётся.
- Лётный состав, в тринадцать часов собираемся в классе предполетных указаний. Без опозданий, - вскоре объявил зашедший в столовую Доминас.
В классе предполётных указаний стоящий за трибуной строгий подполковник, он же начальник летающей лаборатории, озвучил предварительные результаты работы комиссии. Причину, что удивительно, нашли сразу, хотя, по его словам, обычно на это уходили недели. И она была проста и до жути обидна. В трубке, по которой давление воздуха поступает к клапанам перепуска, образовалось инородное тело. То ли обрывок какого-то уплотнителя, то ли спрессовавшаяся грязь, непонятным образом туда попавшая. А, может, находилась там ещё с завода. И вот эта дрянь решила добавить нам седых волос, периодически в полёте перекрывая канал подачи воздуха. Ну, а над дальним приводом, вообще, наглухо его закупорила. В общем, в ТЭЧ они эту трубку открутили, вытряхнули, продули и поставили на место.
- Действия экипажа с учётом сложившейся обстановки квалифицируются как правильные, - наконец-то выдал желанное резюме начальник летающей лаборатории и захлопнул журнал. Мы встали, провожая его на выход. Дождавшись, когда комиссия покинет помещение, Ерохин плотно закрыл за ними дверь.
- А могло бы всё закончиться вовсе не так уж хорошо, а гораздо печальнее, да, Герасименко? Ты-то тёртый калач, уже второй раз фигурируешь в сводках. Вот бы прослушать, о чём вы там с Пожитковым чирикали, пока рулили после посадки? Ну, да ладно. Хорошо то, что хорошо кончается. Садитесь. Начинаем постановку задачи на полёты. Курсанты, можете остаться, послушаете (до этого нас туда никогда не приглашали). Начальник связи, магнитофон.
- Включил.
- Внимание! Четырнадцатое сентября тринадцать часов тридцать минут московского времени постановка задачи третьей авиационной эскадрилье на полёты пятнадцатого и шестнадцатого сентября в первую смену. Начало полётов в девять часов, окончание в шестнадцать. Синоптик, прошу.
- Метеоспециалист капитан Бойко. На указанные сроки ожидаю…
Я вполуха слушал эти шаблонные фразы-доклады, но был полностью погружён в свои собственные мысли, вновь переживая события прошлой смены. Наконец-то до меня дошла полнейшая неоднозначность той ситуации. Начнём с того, что мы приняли решение по выполнению задания на неисправном борту. Глупо, безрассудно, но… это же, военный самолёт! И полностью исправная техника на войне – увы, нонсенс, а поставленные задачи выполнять надо. Мы, ведь, здесь учимся воевать, не так ли? И выполнение задания на неисправной технике – это тоже часть школы. Возможно, неписаная, но она существует. То есть, получается, не всё так уж и неправильно. И ещё думал о том, что было бы, если клапана открылись не над дальним приводом, а спустя секунд двадцать-двадцать пять, в районе ближнего? Вот тогда точно нам не хватило высоты погасить вертикальную скорость, и с большой вероятностью самолёт развалился бы при ударе об землю. И не помогли бы даже концевые полосы безопасности. Гораздо лучше, если б клапаны отказали на высоте круга. Можно было построить заход на посадку с высокой глиссады и сесть «с горы». А посадку с задросселированным двигателем мы отрабатываем регулярно. Но, умные люди говорят, что история не терпит сослагательного наклонения, так что…
- Тринадцать часов сорок минут конец постановки задачи на полеты для третьей эскадрильи. Начальник связи, магнитофон, - прервал мои размышления Ерохин, - Майор Доминас, личный состав в вашем распоряжении.
На перекур вышли вместе, расселившись на перекошенные лавки курилки.
- Хорошо то, что хорошо кончается. Верно сказано, да? – воспрявший духом Гера, блаженно щурясь на солнце, легонько ткнул меня в плечо.
Лаборатория улетела после пятнадцати часов, приняв от нашей гостеприимной столовой заслуженный обед. Мы в это время уже сидели по своим учебным классам и ждали распоряжений на счёт плановой таблицы завтрашней смены.
- Так, братцы кролики, особенно, братец Пожитков, - с шумом ввалился наш самый шумный в мире командир звена. – Быренько расписывай шестьдесят третье упражнение. А, кстати, что это?
- Полёт на воздушный бой! Круто!
- Так точно. Завтра долётываешь свои перехваты и потом летишь по этому упражнению со своим инструктором. Время и борт уточню ближе к вечеру. Но, точно, пока не на вашем. Я иду за цель, а Ермачина со мной в задней кабине в качестве зоркого сокола. Будет строго за ними смотреть, а то от этих орлов все, что хочешь можно ожидать. Ермак, по такому же варианту готовься на субботнюю смену. Да, ещё. От нашего начальства добрых слов ожидать не приходится. Зосим, за грамотные действия при возникновении нештатной ситуации в полёте капитану Герасименко и курсанту Пожиткову объявляю благодарность. Но без записи в карточку. Пожитков, как надо выразить свою радость?
- Служу Советскому Союзу! – шаркнул я стулом, подчёркнуто театрально вытягиваясь во фрунт.
- То-то. Ты, как и твой инструктор, уже дважды подёргал судьбу за усы.
Вот и подошёл апогей программы второго курса. Воздушный бой как бы венчает весь этот комплекс ранее пройденного практического материала, начиная от первых неуверенных запусков двигателя и робкого руления. И прошло всего каких-то семь месяцев, а я уже вышел на рубеж, к которому готовят истребителей – уничтожение себе подобных. Конечно, завтра мы начнём отрабатывать самый простейший его вариант - одиночно, на простых манёврах. Но Гера сразу дал понять то, что летать даже упрощённые воздушные бои с заученной моторикой никак не получится. И в процессе их придется по-настоящему ворочать мозгами.
- Вот, например, на пикировании от впереди летящего самолёта, в нашем случае цели, мы всегда отстаём, верно?
- Верно.
- Плюсом к тому, мы относительно него будет болтаться не на шестидесяти-семидесяти метрах, как это при обычных полётах парой, а на трехстах-шестистах. Так что надо делать? Правильно, при вводе в пикирование в развороте становиться внутренним, тем самым уменьшая радиус и сокращая длину траектории погони. И также вводить одновременно с целью, давая тенденцию к своевременному началу роста скорости. А, вот, диаметрально противоположная задача – горка. Или боевой разворот. Здесь мы цель однозначно будем догонять. Ермак, где в этом случае мы должны относительно цели держаться?
- Внешним. Тем самым увеличиваем радиус, удлиняем траекторию полета, и цель не обгоняем.
- Правильно, но не во всех случаях, если например, мы существенно отстали. А это будет случаться через раз. Тогда что, Пожитков?
- Надо как на вводе в пикирование переходить во внутреннюю сторону и сокращать расстояние.
- Это касается, в том числе и виражей. Между прочим, основных манёвров ведения ближнего воздушного боя. Отстаёшь – заходи вовнутрь, если, конечно, позволит располагаемая перегрузка и тяга. Догоняешь – выскакивай наружу, - всё это Гера демонстрировал при помощи двух моделек. - Основной принцип воздушного боя какой? Никогда нельзя гасить излишек скорости торможением. Его, этот излишек, необходимо переводить в высоту. А превышение над целью – это преимущество номер «раз». Уяснили? Мы уже об этом говорили. Короче говоря, на воздухобое необходимо думать. Каждый раз думать и наперёд просчитывать манёвр. Вас, наверно, на тактике учили, что на боевом развороте стрелять нельзя, мол, ракурсы не позволяют? Показываю, где на этом манёвре можно валить цель.
К вечеру с плановой объявился Иваськевич. С Герой мы будем летать на резервном борту «42», но, вроде как, к субботе нашу «семьдесятдвойку» должны уже на полёты выкатить. Пользуясь моментом, решили на ней провести какие-то работы, сроки к которым вот-вот подойдут.
Пятница пятнадцатого числа в погодных условиях выдалась исключительно простой. Небольшая облачность до четырёх баллов, и по докладу разведчика погоды, располагалась в слое от тысячи, до тысячи пятисот метров. Атмосфера была настолько тёплой, что мы тут же разоблачились из своих курток и сидели в курилках, променяв на неё уже довольно-таки остывший класс предполётных указаний.
- Однако рановато, - с сигаретой в зубах Гера осматривал небо. – Рановато, говорю, бабье лето пришло. Вон, паутина полетела. Медика прошли? Тогда погнали на стоянку.
Весь тренаж мы с Герой отрабатывали воздушный бой «пеший по лётному», но использовали наколенные планшеты вместо моделек самолётов – опять их забыли. Гера сжалился и в этот раз за ними не отправил. Он пикировал, я, следуя за ним гуськом, в зависимости от вводимой ситуации, менял пеленги. Гера тянул на боевой разворот, я семенил за ним, попутно рассказывая, где можно открыть огонь, вчера на предварительной подготовке он об этом подробно рассказывал. Рядом аналогичным действом занимались Жёрик с Иваськевичем.
Наша группа опять первой распечатывает разлёт. Чтобы не занимать место перед взлётной, Иваськевич вырулил на полосу, и положенные две минуты газовал там. Мы же с Жёриком расположились под девяносто градусов друг относительно друга: он в перемычке, я на магистральной рулёжке, исключив, таким образом, попадание его выходящей струи в мой движок. Этим полётом я закрываю свои перехваты и, кроме воздушных боёв, в простых условиях мне больше летать нечего. Хотя, в нашей программе можно ещё найти по две необязательные контрольные заправки на фотострельбы по наземным целям и на фотобомбометание. Но сложность в том, как сказал Иваськевич, в эскадрилье в данный момент инструкторские допуски на эти виды полётов имеет только один человек - второй кэз майор Васильев, так как наш старший лётчик звена Иванов, также их имеющий, на прошлой неделе уехал в госпиталь на стационарную медкомиссию. Но он пообещал, что вопрос попробует утрясти, временно на пару лётных смен оформив меня в его подчинение приказом по эскадрилье. Ну и, конечно, в ознаменовании чего я ему, самому пробивному в мире командиру звена, буду должен, «как земля колхозу».
После взлёта Иваськевич ушёл по маршруту. Мы с Жёриком, взлетев с интервалом в одну минуту, заняли свои зоны ожидания. Стою в вираже, слушаю, как его наводят на цель. Сейчас Жёрик исполнит ещё три положенные по заданию атаки, и на Иваськевича начнут наводить уже меня.
- 88-ой, на курс триста, высота четыре сто! Цель слева под шестьдесят, выше триста! До цели четыре!
Я энергично ввожу самолёт в левый разворот, и сразу же обнаруживаю впереди несущуюся на пересекающемся курсе точку с характерным дымным шлейфом.
- 88-ой, цель вижу!
- Цель ваша, работайте!
Включаю имитатор ракеты, бортовой фотоаппарат, и… Ничего не понимаю! На какой же скорости он прёт?! Я от него безбожно отстаю! Втыкаю максимал, а он от меня всё уходит и уходит! И вдруг Иваськевич вводит в правый разворот, и я обнаруживаю то, что крыло у Иваськевича… стреловидное! Так это же МиГ-23! Залётный борт с курского аэродрома Халино! Во, дела! А где же наш командир звена?! Надо срочно найти его! А то не хотелось бы сегодня быть несолоно хлебавшим, проваливши перехват из-за этого блуданувшего в наших краях дурацкого соседа! Начинаю лихорадочно соображать: раз он был слева под шестьдесят, то я, только начав выполнять на него разворот, сразу же отвлекся на чужой борт. То есть, мы сейчас продолжаем с ним идти на попутных курсах. А если учесть и то, что я, пытаясь догнать курский «мигарик», раскочегарил скорость, то Иваськевич гарантированно должен быть позади меня. Выполняю энергичный разворот влево на сто восемьдесят и сразу же обнаруживаю его в километре слева по борту и выше метров триста. Подойдя к его траверзу, затягиваю левый боевой разворот, рассчитывая зайти ему в заднюю полусферу. Но вижу, что с установленным креном шестьдесят проскакиваю мимо по направлению и по высоте, заваливаю крен сто пятьдесят, подтягиваю и в результате удачно занимаю самый оптимальный для пуска ракеты ракурс «ноль четвертей». То есть, вторую половину боевого разворота докрутил чем-то вроде косой полупетли, и надо не забыть попросить Геру сходить на объективный, пусть на всякий случай подстрахует. Головка самонаведения радостно ревёт, хорошо, что не додумался истратить фотоплёнку и синьку, пока гонялся за курянином.
- 88-ой, дальность один!
- Пуск «один», пуск «два»! – дважды на несколько секунд зажимаю боевую гашетку. - Выхожу справа!
- 88-ой, по заданию!
- Гиро, базу проверил, атакую справа!
- 88-ой, работу разрешил! – это уже был узнаваемый скрипучий голос Иваськевича.
Потом на земле мы долго смеялись над тем, как я пытался перехватить Миг-23. Хотя, если бы мне подвесили боевую ракетку, да и попорядочнее, то кто его знат… Могла бы и достать. А Андрюха Босов, как говорится, «не отходя от кассы», тут же поведал свою историю с полётом на перехват, с ним также намедни произошедшую. Я раньше писал, что радиосвязь при полётах на боевое применение велась на специально отведённом канале - на пятом. В районе нашего аэродрома проходила воздушная трасса гражданской авиации и, причём, довольно-таки насыщенная. Так уж получилось, что частота нашего пятого канала совпала с частотой, на которой неформально общались между собой два экипажа гражданских лайнеров. И вот Андрюху наводят на цель, а в это время в эфире между гражданскими бортами царит фривольный диалог, причём, утомлённым от собственного величия голосом с нотками барского пренебрежения. Ну, примерно такой: «Вася, везу на борту семьдесят позеленевших трясущихся от страха организмов. Когда присядешь в нашей конторе, будь любезен, закажи обед на меня и моих коллег. Мне пельмени, командиру борщ с галушками, бортачу вареники со сметаной, Оксанке с Машкой по окрошке». Ну, и так далее, чуть ли не слухи последние с анекдотами пошлыми рассказывают. Но Андрюхе надо работать, а не слушать этот галдеж, и он докладывает, что, мол, цель вижу. Естественно, тут же звучит «цель ваша, работайте», с последующими загадочными «пуск один», «пуск два». Непринуждённое общение между экипажами гражданской авиации мгновенно обрывается. И как только в эфире молодецким голосом Босова объявляется то, что он гиро базу проверил и атакует справа, насмерть перепуганный балабол гражданского лайнера в эфире начинает истошно орать:
- Я гражданский борт такой-то!!! Выполняю рейс по перевозке семидесяти пассажиров и пяти членов экипажа!!! Прохожу вашу зону на эшелоне таком-то!!! Прошу условия безопасного прохода!!!
На что шеф Босова Шестопалов, летевший за цель, будучи человеком с юмором, флегматичным тенором с нотками профессионального пренебрежения выдаёт:
- Огонь не открывать. Выход из атаки. Это свои.
Ну, и сидящий с нами в курилке Гера поведал ещё одну историю, хотя, скорее всего, имевшую статус авиационной байки, так как в старшем возрасте слышал её от выпускников практически всех лётных училищ нашей необъятной. Но, конечно же, каждый раз с привязкой к своей альма-матер. Дело было в то время, когда красивейший со стремительными чертами самолёт Л-39 «Альбатрос» только-только появился в лётных училищах. Но с учётом того, что на эту матчасть первой в стране перевооружилась наша Чвача, то эта история вполне реально могла произойти на одном из наших аэродромов. Отрабатывался обычный перехват, и какой-то хулиганистый лётчик после успешного выполнения задания обнаружил гражданский Ту-134, следующий в попутном направлении. Пристроился к нему, и некоторое время летел рядом, благо скоростёнка позволяла. Ну, а когда перед восторженными пассажирами вволю накрасовался и на прощанье покачал крылом, отвалил в сторону своего аэродрома. Далее рассказ идёт от лица группы руководства. И вот они, изумлённые, наблюдают, как следом за заходящей на посадку «элкой» на посадочном курсе болтается «малая тушка» и, похоже, всерьёз намерена произвести посадку. Еле-еле её отогнали, убедили не садиться, мол, полоса не позволяет (речь, вроде, шла об аэродромах в Добрянке, либо в Малейках, где короткая ВПП). А когда пришли в себя, разрулив ситуацию, спросили у граждан, мол, что это, вообще, такое было!? Получили исчерпывающий ответ: «Подлетает ко мне военный самолёт неизвестного типа, пристраивается. У него под крылом ракеты (имитаторы, конечно, но откуда об этом знать лётчику гражданской авиации?). Потом он покачивает крылом, что на международном авиационном языке означает: «вы атакованы, следуйте за мной!». И что мне, позвольте спросить, оставалось делать!? У меня на борту восемьдесят пассажиров, не считая экипаж!». В общем, как-то так. Что было с тем лётчиком-хулиганом, история, конечно же, умалчивает.
Сегодня мне предстоят первые полёты на воздушный бой. Расклад как обычно: я с Герой, Жёрик с Иваськевичем, взлетаем парой. В этот раз ведущие мы. Задание аналогично полёту в зону на простой пилотаж: виражи шестьдесят, пикир-гора, пикир-боевой, спираль. Пилотирую, периодически посматриваю в зеркало в заднюю полусферу и на Геру, свернувшего шею набок, пытающегося разглядеть атакующего нас Жёрика. Но это маловероятно, так как по условиям правильного воздушного боя цель не должна видеть атакующий самолёт. Ибо это расценивается, как утрата тактического преимущества. Тем не менее, в точках перекладки из виража в вираж, ввода или вывода из вертикальных фигур, я успеваю замечать фрагменты крыла меняющего пеленги самолёта Жёрика. Гера жалуется, мол, хреново то, что чехословацкие разработчики Л-39 не догадались установить на фонари перископы заднего вида. Вот и приходится шеи сворачивать. Что очень неудобно, особенно, когда ведёшь на воздушный бой курсанта. Поэтому и существует негласное правило всегда в состав экипажа в заднюю кабину сажать наблюдающего.
- 87-ой, выхожу вперёд!
И мы меняемся ролями. Теперь Жёрика по седьмой зоне буду гонять я.
- Тяни, не уходи во внешнюю сторону! Крен до восьмидесяти! Максимал! Отстаешь, заходи вовнутрь виража! Видишь, расстояние сокращается? Всё, достаточно! Выходи во внешнюю сторону! При проходе лови его в прицел! Стреляй! Догоняешь! Уменьшай крен, увеличивай ракурс! Теперь опять доворачивайся! Постоянно загоняй его в прицел! Сейчас они будут пикировать! Ввод на нас, не зевай! Пропускай его! Вот так внешним и за ним и падай! Догоняем, кратковременно тормозные щитки! Убирай! Ввод в горку! Опять лови его в прицел! Стреляй! Это спутный след, ничего страшного! Сейчас будет вывод! Немного отстали, выводи одновременно с ним! Заходи вовнутрь! Стреляй! Догоняем, выходи вверх! Постоянно смотри на него! Не бойся, заваливай крен сто пятьдесят! Вот так с этого положения за ним наблюдай! Всё, они вывели, пикируй на них, убирай крен! Догоняем, выпускай тормоза! Убирай! Сейчас будет боевой разворот! Смотри, они опять вводят на нас! Пропускай! Лови в прицел! Стреляй! Сейчас будут выводить, заходи вовнутрь, не видишь, что отстаешь?! Прицел! Стреляй! Догоняем! Выходи влево!
- 88-ому работу закончить, пристроиться слева! – наконец-то слышу в эфире Жёрика. Фух-х-х, вот это движуха! Да и таким азартным я ещё Геру не видел! И такой промокший на спине до последней нитки комбез я тоже давно не ощущал.
- Ну, хоть что-то понял?
Возможно. Сам принцип несложный: догоняешь – выходи во внешнюю сторону, отстаешь – во внутреннюю. Сложность заключается в том, как эти отставания и сближения вовремя распознать и определить.
- Главное, - отозвался из задней кабины Гера, - помнить, что физику не обманешь. На нисходящих траекториях всегда будешь отставать, на восходящих фигурах – догонять. С учётом всего этого действия должны быть заблаговременными, как будучи атакующим, так и атакованным. С виражами – тут уже посложней. Но у вас должен быть нормальный глазомер, раз умудрились поступить в училище, пройдя профотбор и медицину. Подойди к Ермаку поближе, прилипни к нему, а то он сейчас пару в облачность заведёт. И куда только наш командир звена смотрит?
Несколько минут умеренной болтанки в облаках с привычным подходом под левый бак. Жёрик ведёт пару аккуратно, зная, что моя кабина находится всего в паре метров от законцовки крыла. Вываливаемся с облаков почти на высоте круга.
- 88-ой, роспуск, влево на посадку самостоятельно.
Через несколько минут я буду получать замечания не только от Геры, но и от присоединившегося Иваськевича: разбор полёта у нас теперь совмещённый. Завтра редкая лётная суббота. По-моему, вторая за всё время. Завтра опять летаю контрольные полёты на воздушный бой, а на следующей смене уже получаю на него допуск. И всё, весь свой годовой лимит я исчерпаю, за исключением необязательных ознакомительных полётов на фотострельбы по наземной цели и фотобомбометание. Хотя, есть ещё неотлётанная короткая СМУшная программа. Но, только, незадача, погодка-то, звенит! Бабье лето набрало полный ход! Ни ветерка, ни облачка, ни дымки! Горизонт настолько контрастен, что ограничивается только кривизной земли. О каком таком СМУ может идти речь? Оказывается, может. Гера как-то говорил, что в период бабьего лета при нормальной организации полётов можно отлетать чуть ли не четверть годовой программы. Что наглядно было продемонстрировано сегодня, шестнадцатого сентября. Максимально сократив полётные задания и предельно сжав время подготовки самолётов к повторному вылету, сегодня умудрились полностью отлетать плановую простого варианта, перейти на сложный и отработать ещё половину его! Основанием для перехода служила доразведка с борта какого-то экипажа, вещающая, якобы, о неожиданно «посыпавшихся камнях с неба». В результате чего мы с Жёриком сегодня в графике закрасили синим ещё по паре заправок с гордым наименованием «полёт с прямой с заходом на посадку в облаках». Конечно, их далеко не было, этих сложных метеорологических условий, но шторка в моей кабине опять упала вместе с уборкой шасси, и поднялась только посередине между ближним приводом и торцом полосы. Однако очень продуктивная, но напряжённая суббота на этом не закончилась.
- Лётный состав! Через двадцать минут постановка задачи на понедельник!
Вот так. Причём, полёты в первую смену. И впервые за всё время, лётно-инструкторский состав проведёт воскресенье здесь, на аэродроме. По мне, я бы и это воскресенье летал, дай только волю. Обидно терять драгоценные благодатные дни, но по воскресеньям в мирное время разрешено летать только транспортной авиации.
Видеосалон выходного дня также впервые прошёл при полном присутствии всей нашей эскадрильи, и предприниматели, потирая руки от удовольствия, подсчитывали свои барыши. Ну, а нас давно тревожила проблема транспортировки нашей радиоаппаратуры в Чвачу. И с этим вопросом мы подвалили к Доминасу, пока он между сеансами в курилке смолил сигареты. Выслушал, обещал помочь.
- Можно попробовать из этого положения выйти следующим образом. У третьей эскадрильи двадцать пятого сентября будет ЛТУ. Однозначно сюда с Чернигова привезут начальство и каких-нибудь посредников. То есть, оттуда будет борт. Надо попробовать отправить с ним. Держите это дело на контроле, и ближе к концу месяца мне постоянно напоминайте.
Понедельник восемнадцатого числа, перевалившего во вторую половину сентября, начался с непривычного в этот день недели подъёма в шесть утра. Погода, настраивая на напряжённую работу, всё ещё баловала нас авиационным бабьим летом. Почти вся эскадрилья вплотную перешла на перехваты и вот-вот массово навалится на воздушные бои. В простых условиях мне самолёта опять не досталось, и поэтому, сегодня я летаю только за цель в составе экипажа Иваськевича. Ну, ещё теплилась надежда, что опять перейдем на сложные метеоусловия, где мне нарисовали один единственный полёт по системе с прямой. Так что, пока я только катаюсь, и с борта самолёта меланхолично отмечаю то, что осень уже окончательно вступила в свои права жёлто-бурым листом и огромными стаями перелётных птиц. Да, кстати, мои надежды на переход к СМУ сегодня оправдались. Так что в этот сентябрьский понедельник я опять записал в лётную книжку налёт в облаках, пусть он будет небольшой, но его сполна компенсировала практически весь полёт опущенная шторка.
Вожделенный допуск на воздушный бой я получил двадцатого сентября. Иваськевич без лишних своих едких определений и ехидных замечаний расписал проверку техники пилотирования на «отлично». И в этот день я слетал ещё два тренировочных воздушных боя с Герой за цель. Сначала выполняли обязательные полвиража с креном сорок пять, давая мне возможность отснять плёнку для зачёта. Потом он убегал от меня по всей зоне, иногда выходя за рамки установленного задания. И мне в один момент, судя по траектории прохождения солнца относительно кабины, показалось, что мы закрутили полупереворот. Помня нюансы, присущие данному манёвру, выполнил обязательную в этом случае задержку в пару секунд. А по прилёту Гера сразу же побежал на объективный контроль эти наши огрехи подчищать. Ещё был один полёт на воздушный бой за цель в составе экипажа Иваськевича, который на фоне нашего полёта с Герой показался мне даже несколько скучноватым.
Разнообразие отрабатываемых упражнений следующей смены уложилось в два вида - тренировочные воздушные бои в простых и заход на посадку в облаках в сложных метеоусловиях. Но потом пожаловал Иваськевич и всё обломал:
- Лишнего самолёта в ПМУ для тебя опять не нашлось. Не хрен было бежать впереди планеты всей. Зато Ермак завтра вылетает на воздушный бой. Тебе же для него ничего не жалко, правда?
- Вот же, блин…
- Ладно. Так и быть. С Герасименко в составе экипажа сгоняешь по сто второму и сто четвертому упражнению. Знаешь что это?
- Знаю! – заметно приободрился я. – Сто второе – это в зону на пилотаж на предельно-малой высоте! Сто четвёртое – на предельно-малой по маршруту! Класс!
- Вот-вот. Помни мою доброту. На следующей смене готовься на фотострельбу по наземным целям. Доминас согласился временно тебя отправить во второе звено к Васильеву, сегодня Сметанин отработает приказ по эскадрильи. Повтори по руководству порядок и технику выполнения этих полётных заданий.
- Ничего сложного, - заверил меня Гера. – Ты же на малой высоте отрабатывал прицельные пикирования? Вот, тот же хрен, только вид сбоку. Ну, и ещё не забыть включить фотоаппарат, и зажимать кнопку.
За грунтовой полосой песком был высыпан двадцатипятиметровый круг с крестом внутри. Так называемая «сто первая мишень». Вот по ней и я буду отрабатывать фотострельбу. Двадцать первое сентября было достаточно теплым, но уж ощущалась холодная масса воздуха, постепенно натекавшая на лётное поле аэродрома. Демисезонные куртки уже не снимали. С утра, как и ожидалось, была запущена плановая таблица простого варианта. И я привычно занимаю в самолёте рабочее место инструктора, в этих условиях летаю только в составе экипажа.
- 169-ый, взлёт разрешаю, юго-восточная окраина аэродрома!
Юго-восточная окраина аэродрома – это село Первомайское, в окрест которого мы когда-то ходили за горохом и кукурузой. Ну, что сказать. Гера не на много был старше меня, чтобы уже растерять свой молодецкий подход к определённым процессам, и сторониться такого понятия, как «лихачество». Находясь в крене иногда почти девяносто градусов на высоте два десятка метров, я с любопытством рассматривал разбегающихся по дворам кур и галопирующего бычка с задранным хвостом. И мне казалось, что я слышу, как по крылу шуршат листья крон деревьев, которые иногда были даже выше нас. Высотомер-анероид в какие-то моменты показывал минус десять-двадцать метров. Возможно, я его неточно выставил на ноль перед взлётом, хотя, навряд ли. Значит, здесь была какая-то низина. Двадцать пять минут мы показывали перед селянами всю мощь подготовки лётчиков советской авиации, и мне вспомнилась история, которую на лекции рассказал полковник Козлов, в прошлом командир полка в Умани. В какой-то момент к нему пришла делегация от местных селян с претензией, мол, от ваших полётов куры перестали нестись, а коровы давать молока. Короче говоря, задолбали вы своими самолётами. На что он ответил: «скажите спасибо, что здесь летают НАШИ самолёты, а не самолёты НАТО». На том диалог и был закончен. Далее следовал заход с малого круга, в котором Гера прошёл торец полосы, будучи ещё с небольшим креном в развороте, и в очередной раз продемонстрировал свою филигранную шкрабовскую посадку. Ну, я с удовольствием отметил то, что никакого, предполагаемого таким типам полётов психологического дискомфорта, я не испытывал от слова «совсем». Азарт - да. Страх - нет.
Короткая подготовка самолёта к повторному вылету, и я опять занимаю заднюю кабину.
- 169-ый, взлёт разрешаю, по маршруту сто!
Маршрут на предельно-малой высоте гораздо короче стандартного средневысотного, и рассчитан всего на получасовой полёт. Сразу после уборки закрылок отваливаем влево. И, конечно же, благополучно проскакиваем установленную руководителем полётов сотню метров высоты, занимая полтинник. Это же Гера! Ничего сложного при полёте по такому виду маршрута я не заметил. Приятным бонусом было практическое отсутствие болтанки, ушедшей вслед за летом. И только лишь над оврагами по плоскостям несильно бил ветер, отражённый от их склонов.
- Забирай управление. Высоту пятьдесят выдерживай по радиовысотомеру.
Понимаю, что мне определённо нравится пилотировать из задней кабины. Она несколько выше передней, и горизонт виден сантиметров на двадцать выше заголовника кресла. Помню, как Гера сделал мне интересное предложение на счёт того, чтобы на профессиональной основе там и остаться. Иногда думаю об этом. Но, с другой стороны, навеки привязать себя к инструкторской работе - тоже мало интересного. Ладно, когда попадаются толковые пацаны, но однозначно будут и необучаемые. У меня на левом колене лежит точно такая же карта-двухкилометровка с маршрутом на предельно-малой высоте, ссуженная на время полёта самим Иваськевичем. Правой рукой пилотирую, указательным пальцем левой руки веду по ней, отмечая промелькнувшие внизу населённые пункты. Вот под крыло зашло довольно-таки крупное село Прилепы.
- Отпусти управление, - слышу из СПУ. Нехотя подчиняюсь. Ручка энергично пошла вниз, и мы летим немногим выше сельских столбов.
- Смотри! Свадьбу пролетаем!
Точно! Типичное деревенское торжественное мероприятие с длиннющим столом прямо на улице, во главе которого угадывалась развивающаяся белоснежная фата. Гера энергично и глубоко покачивает крылом, с последующим вводом в крутую горку и отстрелом красной сигнальной ракеты.
- Забирай управление, занимай по радиовысотомеру полтинник.
Оставшуюся часть маршрута проходим без приключений. На посадку опять заходим «из-за угла», Гера всё подробно комментирует и показывает. После прохода ближнего привода он полностью отпускает управление. Завершаю разворот и выдерживаю торец полосы посередине между обечайкой фонаря и заголовником кресла передней кабины. Выравниваю, отмечая то, что приходится непривычно смотреть влево вбок, так как этот самый заголовник на посадочных углах полностью закрывает обзор вперёд.
- Добирай, добирай, добирай! Ну, вот, вполне приличная посадка с рабочего места инструктора!
Это был ещё один из тех полётов, которые навечно заходят в память. А Иваськевич, в это время сидевший на выносе в качестве помощника руководителя полётов, потом в шутливой форме выдерет Геру за то, что он опять в своём репертуаре демонстративно разложил руки по бортам передней кабины, обозначая их полнейшую необременённость управлением.
Сегодня за три часа до конца смены вновь был выполнен переход на плановую полётов в сложных метеоусловиях, и я успел махнуть ещё заправку по семьдесят первому упражнению. Очередной продуктивный лётный день подошёл к концу, и его сменила дополнительная подготовка к полётам назавтра.
- Пожитков, - как обычно шумно в наш класс ввалился Иваськевич, попутно свалив стул, - как и обещал, завтра с Васильевым летаешь две заправки на фээсы по земле. Борт и время доведу позже. Готовься, покажи второму звену как надо летать. В СМУ, если переход на этот вариант состоится, со мной идёшь на допуск по семьдесят первому. И потом, естественно, сам. Там, вроде на пятьдесят седьмом борту окошечко образуется, тебя туда и впихну. Должен будешь, в эскадрилье ещё никто к самостоятельному полёту в сложных условиях не подошёл.
Утро двадцать второго сентября уже не было таким светлым и безупречным, как в предыдущие дни. «Точку» накрыла десятибалльная плотная слоистая облачность. Но, по словам разведчика погоды Макарова, имела ровный нижний край на полутора тысячах. Что частично под облаками позволяло выполнять перехваты и ограниченные по вертикальным фигурам воздушные бои. Посему было принято волевое решение начать сегодняшнюю смену по варианту простых метеоусловий. Бойко особых погодных метаморфоз не обещал, но в кулуарах прослушивались разговоры уже об обоснованном переходе на сложный вариант полётов во второй половине смены.
- Товарищ майор! - представляюсь, как положено в таких случаях кэзу второго звена, ибо Васильев в корне отличался от либерально-демократического Иваськевича именно своим принципиальным отношением к воинскому ритуалу «подход-отход-фиксация». А тут ещё и чужак с конкурирующего звена. - Курсант Пожитков к полёту готов!
- В самолёт. Покажешь, чему тебя твой командир звена научил.
Ну, и ожидаемо, в полёте СПУ довольно часто включалось с фразами, типа, «зачем так быстро рулишь?», «очень резко создаёшь взлётный угол!», «куда скорость гонишь?!», и что-то в этом роде. Однако отнёсся к этому с пониманием, ибо соревновательная конкуренция – есть неотъемлемое явление любого процесса обучения, пусть даже существует в беззлобной шутливой форме. Уверен, что и Иваськевич распинался не меньше бы, если б ему довелось слетать с кем-то из его звена. Например, с тем же Зией.
Сегодня опять летаем с южным сто шестьдесят вторым стартом, поэтому сразу после уборки закрылок запрашиваю занятие зоны над «точкой». И на максимале боевым разворотом на обратнопосадочный курс набираю высоту тысяча двести. Мишень нашел сразу, её, кстати, недавно обновили, так что на фоне пока ещё зелёно-травного грунта она контрастировала замечательно. Васильев что-то периодически нудно бубнит по СПУ. Слушаю, особо не реагируя, молча претворяю науку построения прицельного пикирования от нашего старшего лётчика Иванова. И надо отдать должное Васильеву, в управлении я его не чувствовал. Кроме нудных сентенций по СПУ ничем больше мою самостоятельность не разбавлял. В общем, обычный полёт в зону на малой высоте, за исключением мотающего плёнку ФКП. Заход по малому кругу завершился вполне нормальной посадкой, хотя и не без критики из задней кабины.
- Товарищ майор, разрешите получить замечания?
- Это тебя Иваськевич так учил наземные цели атаковать?
- Нет, старший лётчик майор Иванов, когда летали с ним на малую высоту.
- Понятно, наш кубинец.
- Что? – не понял я
- На Кубе летал. Пять лет местных аборигенов обучал. Как только самолёт будет готов, садись, меня не жди.
Второй полёт с Васильевым прошёл в гораздо спокойном режиме, и самолётное переговорное устройство уже больше молчало. На моё послеполётное «разрешите получить?» только махнул рукой, мол, вали с глаз моих долой к своему Иваськевичу. Нормальным мужиком оказался. Хотя, если честно, в этом ни на йоту не сомневался. Вторая половина смены, взяв небольшую паузу, началась с перехода на сложный вариант полётов.
- Летим на резервном сорок втором борту, - быстрым шагом идём с Иваськевичем на ЦЗТ, только что прослушав короткие предполётные указания. – Пошустрее, если хочешь сегодня успеть слетать самостоятельно.
Летать в сложных метеорологических условиях с учётом шторочной одержимости Геры мы уже давно были готовы. Так что, сегодня двадцать второго сентября я получил свой первый в жизни допуск к полётам в СМУ. Правда, с весьма скромными параметрами: нижний край облачности шестьсот метров, видимость шесть километров. И в конце смены Иваськевич опять мне объявит:
- Готовься на следующей смене опять с Васильевым на фотобомбометание. Он любезно согласился ещё разок тебя в самолёте потерпеть. Ну, как, понравилось с ним летать?
- Да, нормально.
- Что-о-о?!
- Но с вами в тыщу раз лучше!
- То-то! Смотри у меня!
В субботу лётно-инструкторский состав, две недели безвылазно проживший на аэродроме, сразу же после завтрака убыл в Конотоп. Оставшийся за ответственного Сметанин махнул рукой, мол, занимайтесь чем хотите, только меня не тревожьте. Третья эскадрилья готовилась к своему лётно-тактическому учению, параллельно упаковывала вещички, которые в понедельник они загрузят на «Урал», специально для этих целей пригнанному из Конотопа. И в понедельник они летают завершающую третий курс смену, а во вторник у них с самого с ранья случится неожиданная тревога. И побегут они на аэродром, где всё произойдет по полной программе боевого вылета: совместная с техниками подготовка самолёта, постановка задачи на боевой вылет эскадрильи, отработка всему этому сопутствующей документации, там много чего положено. Ну, а венчать всё это действо будет читка боевого приказа и занятие «готовности номер один» в кабинах самолётов. Далее следует «зелёный свисток» и третья эскадрилья, все эти восемь месяцев делившая с нами коридор барака, умывальник и сортир, поднимется в воздух в направлении Конотопа, с попутным выполнением боевого применения. Слышали краем уха, что одно звено будет перехватывать, другое крутить воздушные бои, а оставшееся работать боевыми НАРами С-5КО по наземным целям на полигоне Батурин. Затем вся эта одичавшая толпа садится в Конотопе, сдаёт высотное снаряжение с обмундированием и разъезжается по отпускам. И это лётно-тактическое учение у них будет зачтено как экзаменационный полёт. Короче говоря, со второй половины грядущего вторника мы станем единственными обитателями лагерного аэродрома Свесса. И в нашем районе полетов, как говорят в истребительной авиации, «завоюем полное господство в воздухе».
Уже на выходных стало понятно, что вожделенное бабье лето окончательно закончилось. Небо затянулось слоистой облачностью, а утром воскресенья мы уже наблюдали тёмно-серые лохмотья, провисающие до трубы котельной. Понедельник Доминас объявил днём работы на авиатехнике, предварительная на полёты среды будет только во вторник.
Вторник разбудил нас грохотом ботинок по скрипучему полу коридора барака, громкими разговорами и отрывистыми командами Гололобова – комэски третьей эскадрильи. Их подняли по тревоге - лётно-тактическое учение началось. В окно наблюдаем, как проносятся тени, ускорено перемещающиеся в сторону аэродрома. Мы же на аэродром пойдём не спеша, у нас сегодня только обычная предварительная подготовка. Я расписываю две заправки на фотобомбометание в простых условиях, и две по семьдесят первому в сложных – контрольная и тренировочная. И моя «раскладушка» - так мы называли гармошкой сложенную ленту графика лётного обучения, полностью закраситься.
- Думаешь, будешь теперь у меня до отпуска сачковать? – Иваськевич развернул второй черновик, видимо, они уже проработали и четверговую смену. – Забыл, что у тебя есть обязаловка раз в месяц летать в зону на пилотаж?
- Нет, не забыл, - уверенно соврал я.
- Тогда готовь на четверг второе упражнение на сложняк. По одному контрольному и тренировочному полёту. Ермак, теперь на счёт тебя…
Кстати, с недавнего времени нас перестали отправлять на привод в качестве наблюдающих за шасси. Сказалась предельная загруженность полётами, а также то, что на приводы пришли молодые бойцы, на плечи которых данные обязанности успешно переложили. Через час мы высыпали из «квадрата», наблюдая за взлётами третьей эскадрильи. Уходили парами на минутных интервалах. Грохот над аэродромом не смолкал минут пятнадцать. Их стоянка полностью опустела, и только техники собирали свои инструментальные ящики, грузили в подошедшую «шишигу» чехлы с заглушками и тормозными колодками. К вечеру их здесь тоже уже не будет, а бесхозный бетон стоянки начнёт засыпать жёлтый лист. Кстати, в летательных училищах неформальные мероприятия, посвящённые завершению программы лётного обучения, так и называют «жёлтым листом».
Утро двадцать седьмого сентября случилось исключительно препротивно-промозглым. Из-за резко упавшей уличной температуры в кубрике стало крайне неуютно, но отопление нам до отпуска не включат, ни здесь, ни на аэродроме. Хоть через четырехбалльную облачность ещё достаточно интенсивно просматривалось солнце, но у земли неприятно свистел пронизывающий ледяной ветер, заставивший нас поднять воротники курток и по локти засунуть руки в боковые карманы. Гера на аэродроме появился в высоких ботинках, которые в авиации называют «высотниками», «гадами», «слонами», и иногда «гов…давами». Курилки опустели, и мы в ожидании своих вылетов сидели в классе предполётных указаний, вслушиваясь в динамик трансляции радиообмена.
- Бегом на самолёт! Васильев тебя уже давно ждет! – почему-то раньше времени подстегнул меня заглянувший в класс Гера.
Побегаю, хочу представиться, мол, к полёту готов, но в место этого слушаю нелицеприятное:
- Ты чего ходишь, как беременная улитка?! Не оборзел ли ты, юноша, в конец? Должен здесь меня ждать, а не на «квадрате»! Давай в кабину живо! – раздражённый второй кэз уже гремел ремнями в задней кабине. – Через час будет переход на СМУ!
Полёт на фотобомбометание по технике построения манёвра ничем не отличается от фотострельбы по наземным целям. Отличия есть только в прицеливании, так как прицельную марку на отражателе визирной головки необходимо опустить в самый низ. Таким образом, будет учтён относ бомбы. И, чтобы эту прицельную марку можно было рассмотреть, придётся полностью поднять кресло, да так, что ЗШ упрётся в остекление фонаря. Пилотировать неудобно: горизонт проецируется гораздо ниже привычного, да и на приборы смотришь сверху, совсем другое восприятие их показаний. Ещё и до педалей еле достаёшь. Чтобы быстрее прогнать задание, сделали всего два захода. И я с облегчением опустил кресло на привычную высоту. Затем была быстрая подготовка к повторному вылету, и опять мы занимаем воздушное пространство над «точкой», чтобы выполнить ещё один аналогичный коротенький полёт. Садились, когда в торец полосы уже устанавливали посадочные прожектора без рассеивателей, направленные в сторону глиссады, так называемо, «по дневному». Это положено при полётах в сложных условиях, и их функция обозначать торец полосы. Даже в самую плотную облачность два ярких блина можно разглядеть с дальности два-три километра. Так что сегодня я, после перехода на вариант полётов в СМУ, закрасил крайнюю клетку по семьдесят первому упражнению, с грустью констатировав то, что мой график лётного обучения теперь полностью освоен, в том числе и в «сложной» его составляющей. Хотя, вру. Есть в графике ещё одна чистая клеточка. По сотому упражнению. Называется «экзаменационный полёт». Просто, лаконично, конкретно.
Утром двадцать восьмого сентября Иваныч встречал нас с Герой уже в зимней шапке, привязанной к воротнику шнурком. Нелишняя, кстати, мера предосторожности от попадания в воздухозаборник постороннего предмета. Ныряем в кабину, выбрасываем чеки, и, не дожидаясь запуска, просим сразу закрыть фонари. Гера контрольный полёт прогнал максимально оперативно, не без основания опасаясь, что сегодня может быть уже санкционированный переход на сложные метеоусловия. И моя тренировочная заправка будет под большим вопросом. Так что, пара виражей с бочками, да один единственный комплекс «переворот-петля-полупетля» на ближней границе второй зоны завершили этот двадцатипятиминутный полёт.
- Помоги Иванычу подготовить борт и сразу же запрашивай запуск. Если что-то до твоей посадки на «точку» подтянет, ты в сложных условиях допуск получил. Справишься.
Облачность осенней формации не мешала. Она была слоистой и невысокой, с верхним краем ниже нижней точки пилотирования. Ориентиров в редких разрывах облачности толком было не разобрать, так что место в зоне выдерживал по значениям азимута и дальности. После посадки направляюсь в сторону «квадрата», ибо у меня на сегодня отлётано всё, однако:
– Давай на полста седьмой борт! – ловит меня за руку Иваськевич. - Полетишь со мной в составе экипажа.
Летим за цель. Небольшая группа наших товарищей, поиздержавшихся из-за дополнительных полётов на вывозной программе, до сих пор задачу по перехватам не закрыла.
Осень с резко ушедшим бабьим летом сегодня позволила полностью отработать план полётов, но что нас ждёт на следующей лётной смене? Идём в класс предполётных указаний, где обозначим себя присутствием, и, если ничего не помешает, попробуем пораньше свалить на базу.
- Садись, - вошедший в класс предполётных указаний Ерохин на ходу вынул из своей папки лист бумаги. - Очередная катастрофа, причём, в непосредственной близости к нашему району полётов. Делайте пометки. 28 сентября 1986 года произошла катастрофа самолета Ан-32, принадлежащего министерству авиационной промышленности СССР. Обстоятельства происшествия. Экипаж выполнял рейс в ночных условиях по перевозке авиационных ракет с аэродрома Мукачево на аэродром Кубинка. При полёте над территорией Черниговской области с экипажем пропала связь. Место падения самолёта было обнаружено в пятнадцати километрах от населённого пункта Семеновка – это к северо-востоку от Городни. При столкновении с земной поверхностью самолёт полностью разрушился, погибли девять человек, из них пять членов экипажа. Предварительные причины авиационного происшествия – отказ авиационной техники. Вот так, товарищи. С Городни и Климово поисково-спасательные команды там с ночи уже работают. Полёты для этих аэродромов сегодня были отбиты, нас решили не трогать. Завтра проводим день работы на авиационной технике. В субботу у курсантов парково-хозяйственный день. Для лётно-инструкторского состава до обеда организуем спецзанятие по безопасности полётов. После будет отъезд в Конотоп.
Позже выяснится, что командир на данном типе воздушного судна выполнял первый самостоятельный полет в ночных условиях. На тридцать пятой минуте полета произошло самопроизвольное выключение системы автоматического управления, которое сопровождалось звуковой сигнализацией. Экипаж, действуя согласно руководству по лётной эксплуатации, выполнил повторное включение системы автоматического управления. На высоте семь с половиной тысяч метров, спустя час сорок три минуты полета, произошло повторное выключение системы автоматического управления, в этот раз без сопровождения звуковой сигнализации. Возникновение аварийной ситуации экипажем было выявлено только через сорок секунд, в результате чего был упущен контроль за пространственным положением самолёта. Как следствие возник недопустимый крен, приведший к затягиванию самолета в глубокую спираль с разгоном скорости более установленного ограничения по скоростному напору, и столкновению с землёй.
Да уж, это лето на счет «самолётопада» выдалось исключительно урожайным. Но именно эта катастрофа для нашего курса бесследно не пройдёт, и вскоре, после отпуска, мы узнаем её невесёлые подробности. Оказалось, что нашу 247-ю учебную группу, которая летала на аэродроме Климово, также вместе с поисковыми командами подняли по тревоге и вывезли на место падения этого Ан-32. Командованием полка ничего лучшего не придумано, как заставить будущих лётчиков собирать останки погибшего экипажа. От падения самолёта в земле образовалась воронка глубиной семь метров. Копаясь в этой яме, они собрали полтора десятка медицинских пакетов обгоревшего человеческого мяса. И кто-то из них случайно обнаружил кусок пластикового обтекателя с характерной эмблемой трилистника – международного знака радиации. Доложили руководителю спасательных работ, и поисковые мероприятия были приостановлены. Из Городни вызвали специалиста РХБЗ. Он своими приборами обследовал воронку и, отойдя от неё на добрую сотню метров, поинтересовался, мол, уважаемые, а сколько вы в этой яме уже провели времени? Оказалось, что трое суток.
- Плохо. Ближе, чем я стою, к этой воронке подходить категорически неприемлемо, - ошарашил он их.
Вот так. Парни потом рассказывали, что пару недель они из пилоток вытряхивали клоки волос. Что же такое на этом борту везли? Ну, а главное, на хрена туда отправили контингент, который по крупицам собирали по всему Союзу? Да ещё и пропустив через мельчайшее сито медкомиссии, отбирая без малейших физиологических изъянов? Чтобы потом так бездумно распоряжаться их здоровьем? Одни вопросы. Вот такая невесёлая история имела место на нашем курсе.
Ну, а задачу с вывозом нашей радиоаппаратуры в Чернигов мы так решить и не смогли. Анонсированный Доминасом борт из Певцов, привёзший начальство на ЛТУ третьей эскадрильи, ушёл обратно, даже не выключившись. Вопрос встал ребром: нам здесь осталось жить максимум пару недель. С этой проблемой в пятницу вечером мы подвалили сразу к Ерохину, очень кстати оставшемуся на эти выходные ответственным по лагерному сбору. Мол, тащ полковник, надо как-то отвезти сиё дорогостоящее имущество своим ходом, ибо других вариантов нет. То есть, на перекладных, используя сеть пригородных электричек, на которых в те благополучные времена у курсантов был бесплатный проезд. Здорово помогло то, что Ерохин, был, как бы мягко сказать, несколько «под шафэ», и, будучи от этого в прекрасном расположении духа, нисколько не колеблясь, тут же выдал:
- Ну, что за курсанты такие пошли?! Да я в ваши годы никого не спрашивал! Вперёд! И привезите мне из Чернигова парочку киевских тортов.
Быстро упаковали аппаратуру. Переправить на центральную базу, вызвалась группа в составе Клочкова, Шейко, Жижко и Зии, попросив только помочь им с погрузкой в вагон на станции Эсмань. Крайняя вечерняя электричка будет через час, так что, если поторопиться, то вполне можно успеть. Тут же Ерохин, куда-то позвонив по телефону дневального, распорядился подогнать к бараку «шишигу». Добирались они на нескольких пригородных поездах через Конотоп и Нежин. Прибыли в Чернигов в субботу к полудню, на такси доставили груз к воротам Чвачи. В несколько приёмов аппаратуру перетащили от КПП в нашу казарму, заперев её в каптерке. После возник вопрос ночлега, так как электрички в обратную сторону пойдут только утром. В нашей казарме из-за её временной непригодности Бурый ночевать не разрешил, там шли какие-то ремонтные работы. Вместо этого с ночёвкой договорился с местным полком, в казарме которого в то время обитали две эскадрильи нашего курса. Ну, а военный неформал Зия, которому даже сигареты не продавали, если он был не в форме, ибо на лицо «мал ишшо», конечно же, в большом городе время зря не терял, и где-то прилично гульнул. В казарме появился глубокой ночью, но был остановлен дежурным по полку, местным лётчиком-иструктором:
- Куда ты прёшь, пионэр? Вали к мамке, здесь военный объект!
Зия ничего лучшего не нашёл ответить, как то, что у него здесь учится друг, и что он хочет его навестить. Объявлять о своёй прямой принадлежности родному училищу, он, понятное дело, не стал, ибо был несколько навеселе. Так что ему пришлось ночевать где-то в городе. Ну, а сия история имела продолжение после отпуска, когда этот капитан увидел Зию в форме курсанта третьего курса. И сильно удивился, что этот «пионэр», оказывается, через полтора года получит офицерские погоны. Наша команда благополучно вернулась в воскресенье. А я подумал, как хорошо, что мы сюда не привезли штангу!
В понедельник должна была состояться первая в октябре предварительная подготовка, да вот только по грязному стеклу под непрекращающуюся барабанную дробь дождя текли мутные потоки воды. Даже в помещении было невыносимо промозгло, я уже не говорю о наружной атмосфере. Сидим в классе в застёгнутых под самый подбородок куртках-демизонках, ждём Геру в надежде получить хоть какую-то ясность на счет сегодняшнего дня. Неимоверно грустный Жёрик, пялящийся через стекло на шатающиеся голые липы, тихо декламирует что-то очень похожее на есенинское:
- Осень наступила. Стало грустно-грустно. Позабыли люди половые чувства. Выйду на дорогу, положу ху…
- Слышь, Жёрик, - прерываю его меланхолично-поэтическое стенание, - а в октябре в Крыму в море купаются?
- Только приезжие. Поехали, искупаешься...
Наконец-то подошел Гера, с грохотом швырнул на стол свой портфель.
- Мне нечего вам сказать. Полётам на завтра отбой. Завтра опять будем пытаться провести предварительную. Но Бойко погоду не дает, ни на завтра, ни на послезавтра, ни до конца недели. Чем вы тут ещё полмесяца будете заниматься, мне, например, не понятно. Я бы вас уже сейчас в отпуск выгнал.
- А экзаменационные полёты? – напомнил я.
- Они тебе нужны? Поставят общую оценку по текущей успеваемости, делов-то. Сидите здесь до обеда. После будет видно. Хотя, сегодня нам на аэродроме ловить точно нечего, дождяра, похоже, до следующего утра не прекратится.
После обеда нас опять согнали в классы, ну, если этого не сделать, то мы однозначно завалимся спать. Проклятый недосып никуда не делся, а ещё плюсом провоцирующая на сон октябрьская дождливая погода. Так что под общее тихое роптание мы в очередной раз сдали Молчанову зачёты по знанию района полётов в радиусе сто пятьдесят и триста километров. Ну, очень нужные в данный момент, особенно с учётом того, что до самого отпуска лётных смен по погоде может вовсе и не быть.
Во вторник всё-таки решились на предварительную подготовку на два лётных дня – четвертое и пятое октября. Причём, с основным сложным вариантом на обе смены. Но, как сказал Доминас, если погода будет позволять, первые два часа смены обязательно отлетаем в простых условиях, так как у отдельных товарищей по программе ещё остались кое-какие хвосты. Смену в среду отбили по ветру - хлестал боковик за пятнадцать метров в секунду. Плюсом к тому, в ближайшей округе не нашлось запасных аэродромов. И только четверговая смена пятого октября одарила нас робкой надеждой: через разрывы облачности с утра пробивались жёлтые лучи солнца, озаряя светом мокрый бетон, и занесённые жёлтым листом аэродромные аллеи. Первые два часа, как и обещал Доминас, летали по варианту простых метеоусловий, и я сходил с Иваськевичем в составе экипажа по шестьдесят третьему упражнению, поведя на воздушный бой кого-то из Стрельцовых. Затем был переход на СМУ. Гера от удовольствия потирал руки, сегодня ночью он закрывает какие-то очень важные для получения первого класса полёты. Ну, а я, пока летали день, закрепил свою подготовку в сложных условиях очередными двумя тренировочными полётами по системе с прямой.
В пятницу сдали Сметанину сведения об отпусках, кто и куда собрался ехать. Это нужно для оформления проездных и отпускных документов. Выходные прошли в состоянии смертной тоски, усугубленной отсутствием музыкальной составляющей нашего быта, от которой спасались беспробудным сном. К тому же, видеосалон из Глухова перестал к нам приезжать – это стало проблемным из-за раскисших сельских дорог. Чтобы нас хоть как-то взбодрить, старшина Саня выдал банку белой краски, поставив задачу покрасить снаружи все окна барака, их было под тридцать. А чтобы этой одной единственной несчастной банки на всё это хватило, для её разбавления притащил трёхлитровую банку керосина. В понедельник опять пытались организовать предварительную подготовку, но вновь до обеда просидели без дела. Точнее, проспали на стульях, пока нас не разбудил Гера.
- Завтра опять будем пытаться «предваряться». Но к концу недели готовьтесь в отпуск. Доминас сказал, ориентировочно, на тринадцатое число.
После обеда на план встал училищный Ан-12. Он ходил по «точкам» и собирал наше оружие. Жаль, не знали, радиоаппаратуру в Чвачу можно было отправить с этим бортом. Быстренько сгоняли в барак, забили оружейные ящики автоматами, патронными цинками и противогазами. Сметанин всё это дело опечатал, заодно оформил передаточные ведомости. Загрузили в подогнанную к дверям барака старую знакомую «шишигу». Аппарель рампы Ан-12 медленно закрылась с одновременным запуском крайнего левого движка. Через некоторое время эти ящики разгрузит и перетащит в нашу казарму вновь набранный первый курс.
В среду предварительная подготовка всё же состоялась. Бойко оживлённо пихал под нос Ерохина свои метеорологические карты, по которым водил карандашом, ему что-то объясняя и втолковывая. На этой смене у всех будет спланировано только одно упражнение – номер сто. Экзаменационный полёт. Перехват воздушный цели и зона на сложный пилотаж. Два в одном. Позже такие совмещённые полёты будут называться «комплексами». Плановые таблицы простых и сложных метеоусловий короткой трёхчасовой смены были абсолютно идентичными. Кстати, возник вопрос: где же для такой массы экзаменуемых набрать проверяющих? Ведь, по определению «экзамен», ими должны быть «шишки», причём, от полкового звена и выше? А у нас под это мерило подходил только один единственный замкомандира полка Ерохин. Но нас успокоили, мол, это не государственный экзамен по лётной подготовке, а только промежуточный. Поэтому должностной ценз снижен до эскадрильского уровня. Но так как ещё и лётная смена сокращена более чем вдвое, то летать будем со своими инструкторами. А проверку в книжках подпишут командиры звеньев. Во, дела! Хотя, это абсолютно правильно. Кто тебя лучше всех может оценить, кроме родного лётчика-инструктора?
Но и эта смена не состоялось. Её также благополучно отбили: «самолётопад» восемьдесят девятого года с тяжёлыми последствиями продолжился.
- Садись! – Ерохин раздражённым взмахом руки пресёк нашу слабовыраженную попытку приветствовать его вставанием. – Открываем раздел оперативной информации, записываем. В ночь с 11 на 12 октября 1989 года на аэродроме Кировабад произошла авиационная катастрофа. Обстоятельства происшествия: фронтовой бомбардировщик ВВС Су-24 выполнял плановый полёт ночью по задачам курса боевой подготовки. В процессе выруливания на взлётно-посадочную полосу экипаж не заметил, как пересёк её, и вырулил на расположенную с другой стороны параллельно с ней магистральную рулёжную дорожку. Группа руководства в этот момент бездействовала. На отличия маркировочных огней рулёжной дорожки от сигнальных огней взлётно-посадочной полосы экипаж не внимание обратил. Считая, что находится на ВПП, приступил к взлёту. Через пятьсот метров Су-24 столкнулся со стоящим на магистральной рулёжке пустым автобусом, а затем с транспортным Ан-12, который в это время заправлялся топливом. В результате столкновения оба воздушных судна загорелись. Штурман Су-24 перед столкновением успел катапультироваться и выжил. Лётчик погиб на месте. На борту транспортного самолёта погибли четыре члена экипажа. Остальные три члена экипажа находились снаружи, не пострадали. Также погибли два военнослужащих наземного персонала аэродрома — водитель топливозаправщика и офицер службы ГСМ. Таким образом, общее число жертв катастрофы составило семь человек. 12 октября 1989 года полёты по плану боевой и учебной подготовки во всех частях, соединениях, объединениях, за исключением дежурных сил, не производить. С лётным составом, личным составом групп руководства полетами провести занятия по светотехническому оборудованию аэродрома и принять зачёты. Частям обеспечения организовать проведение проверок и анализ состояния маркировки взлётно-посадочных полос, рулёжек, стоянок. Принять исчерпывающие меры по устранению недостатков. Маршал авиации Ефимов.
Ерохин убрал листок в папку.
- Отпуск у курсантов с двадцати часов тринадцатого октября остаётся без изменений. То есть, с завтрашнего вечера. Смену на завтра переносить не будем, не имеет большого смысла. Поэтому, сегодняшним днём принимаю решение на завершение программы лётного обучения курсантов второй эскадрильи. Итоговые оценки по задачам лётного обучения вам выставят лётчики-инструктора. За сегодня подготовить к сдаче лётно-техническое имущество и высотное снаряжение. В спальном помещении навести порядок. Завтра из училища прибывает офицер вашего курса, привезёт отпускные билеты. Денежное довольствие и проездные документы майор Сметанин на вас уже получил. Лётчики-инструктора, понимаю, что завершение программы лётного обучения курсантов – это святое, но прошу палку не перегибать. Больше не задерживаю. Курсанты, в распоряжение командира эскадрильи.
Мы заорали от радости! Неужели завтра в отпуск?! Доминас вздохнул, и только махнул рукой, мол, валите с глаз моих долой. Шумно, громыхая стульями, покидаем класс.
- Пожитков, Ермак, стоять! – окрикнул нас Гера. – В своих лётных книжках в разделе «налёт по задачам» расписать номера каждой задачи и налёт по ним. На следующей строке ниже каждой задачи пишете «командир звена майор Иваськевич» с местом для его закорючки. В самом конце точно также пишите налёт в составе экипажа. И в самой нижней строчки подбиваете итоги за весь год, но вместо командира звена пишите «начальник штаба 3 АЭ майор Сметанин». Это ещё не всё. В разделе проверок техники пилотирования пишите следующее: «задачу номер такую-то выполнил с оценкой», оставляете место для неё, а внизу прописываете меня. Наставлю вам двояков на память. С налётом, смотрите, не ошибитесь, я, конечно же, проверю, но надо учиться белизной лишний раз не пользоваться. Время вам до обеда. После обеда книжки мне сдаёте.
И мы с Жёриком занялись самым приятным делом для лётчика в плане ведения документации – подсчётом налета. Но здесь меня ждало некое разочарование: мой налёт оказался чуть ли не самым малым в эскадрилье!
- Это потому что ты не брал дополнительных полётов. Вот такие дела, Серёга, - хлопнул меня по плечу Гера, забирая наши лётные книжки. – Но, это, кстати, есть определенный повод для гордости.
Итак, за период с марта по октябрь я наработал ровно сто один с половиной час налёта. Это почти в полтора раза больше, чем в аэроклубе за два года. К тому же, у меня за душой образовалось целых пятнадцать допусков по различным видам лётной подготовки. От простого круга до воздушного боя и полётов в сложных метеоусловиях. После обеда пошли в барак заниматься приятными предотпускными делами. А в кубрике это действо уже было в полном разгаре! Стояла очередь в бытовку за утюгом, парадная форма, долгое время лежавшая в чемоданах, приводилась в порядок. Старшине эскадрильи сдали свои хэбэшки, сапоги и пилотки – срок их носки вышел. На центральной базе после отпуска получим всё новое. А, вот, нашу лётную форму и шлемы в зелёных фанерных тубусах с противоперегрузочными костюмами старшина привезёт на аэродром к следующим полётам. Выглаженные парадки и шинели со свежепришитыми курсовками третьего курса развесили на быльцах коек. У изголовья поставили собранные чемоданы. Начищенные ботинки ждали своего часа под стульями. После ужина Сметанин в ленкомнате выдавал отпускные деньги и проездные документы. Мне, как я и писал в заявке, со станции «Эсмань» до станции «Донецк». Как здорово, что здесь был прямой поезд! Ну, и обратно с Донецка через Киев на Чернигов. Отпускные билеты, сказал Сметанин, вручат завтра, когда их привезут из училища.
В восемь часов вечера в кубрик, где тихо работал телевизор, и мирно на койках валялись мы, звеня пакетами, ввалилась толпа лётчиков.
- Эскадрилья, подъём! – заорал Федоренко. – Чего лёжнем лежим?! Тащите из ленкомнаты столы!
Вот это да! Вот что имел в виду Ерохин, когда говорил: «палку не перегибайте»!
Пока мы таскали столы и застилали их нашими уже ненужными полётными картами, инструктора нарезали нехитрую закуску, открывали консервные банки с тушёнкой и «братской могилой» - килькой в томате. Иваськевич вынимал из своих бездонных карманов варёные яйца. Макаров из пакета вывалил горы нарезанной копчёной колбасы, сыра и хлеба. «Это же наша сегодняшняя стартуха!» - мелькнула мысль. У нас из закуски за душой ничего не было, пришлось достать из чемоданов отпускные шоколадные заначки.
- Босов, все на месте? – в кубрик вошёл Доминас.
- Все, товарищ майор!
- Рассаживаемся. Как сказал начальник лагерного сбора подполковник Ерохин, конец программы, он же «жёлтый лист», дело святое. И вот программа лётного обучения позади. Вы за это время по-настоящему повзрослели. Не только в плане возраста, но и как будущие специалисты, вставшие на путь в небо, овладевая самой лучшей в мире профессией. Да, были потери. Но мы по-честному старались тянуть всех. Не буду скрывать, мне, да и не только мне, всем нам было довольно просто с вами работать. Скажу более, а лётчики и командиры звеньев подтвердят, что такой слаженной и работоспособной курсантской эскадрильи у нас ещё не было. Спасибо и за то, что я не видел проблем с вашей дисциплиной. То, на счёт чего мы с вами в начале нашей совместной работы по-джентльменски договорились. И, должен сказать откровенно: конечно же, нам хотелось бы поработать с вами и в будущем.
- А что, разве в следующем году мы к вам не попадем? – озадачено спросил Саня Жижко
- Навряд ли. Так уж получилось, что мы специализируемся по «нулевикам». Ясельная группа. Не буду долго разглагольствать, все молодцы! Командиры звеньев, лётчики-инструктора, но, прежде всего, вы. У всех налито? За успешное окончание программы!
Мы встали, звякнули стаканами, и я опять еле-еле протолкнул в себя эту препротивную жидкость.
- Вообще-то, я с курсантами не пью, - улыбаясь, сказал Гера.
- Мы не просто курсанты. Мы – курсанты-лётчики! – удачно процитировав Жёрик когда-то от него самого услышанное.
- Хорошо сказал, Ермачина, - похлопал ему по плечу Иваськевич. – Начисли Пожиткову, а то на его физиономии не видно радостной повестки мероприятия. Кстати, а почему «Лёлик»?
Пришлось рассказать ему эту запутанную историю, связанную с новогодней вечеринкой первого курса, авиационной пушкой и картиной неизвестного ротного художника «Лёлик-телохранитель». Вскоре Доминас ушёл, и следом за ним кубрик покинули Макаров со Сметаниным. Мы решили выйти на улицу, освежиться. Голова непривычно и неприятно кружилась. Уселись в курилке, дыша паром и сигаретным дымом. Вспоминали былое и забавные случаи, и просто, по-человечески благодарили за вложенные души. Федоренко этой искренностью настолько проникся, что, со слезами на глазах и словами: «да я за вас…», вместе со скорлупой съел вареное яйцо. Выглядело забавно, но трогательно.
Отбились во втором часу ночи. Конечно же, кто-то набрался лишнего, и до родной койки шёл по стенке. А отдельных граждан, про которых говорят: «выпил больше, чем смог, но меньше, чем хотел», мы банально затащили за руки-ноги и прямо в одежде побросали на койки. И всё бы ничего, если б не тревога в пять утра. Причём команда пришла с Конотопа. Зию разбудить не смогли, и его, как мешок, за руки за ноги отнесли на стоянку, где от посторонних глаз подальше зарыли в чехлах. Летчики заняли готовность в кабинах самолётов, и заикающийся Иваськевич спросил Геру:
- В-в-вовка, т-т-ты г-г-г-отовность д-д-дол-л-ложил?
- Мугу…,- уверенно промычал Вовка. Он сидел с повисшей головой, закрытыми глазами, и с непристёгнутыми ларингами, болтающимися в районе замка привязной системы.
Отбой тревоги объявили через три часа. И мы на свежем октябрьском воздухе всё это время ускоренными темпами трезвели. Когда пришли в барак, вспомнили, что на аэродроме забыли Зию. Развернулись, двинули обратно. Он лежал всё в той же позе и спал сном младенца. И таким же образом, за руки за ноги, его понесли назад. В кубрике опять завалились спать. Но через десять минут вошедший Сметанин объявил, что через полчаса у нас состоится предварительная подготовка к полётам на сегодня! Это, что, шутка такая?! Ан, нет. Не шутка. И это будут ранее отменённые экзаменационные полёты. Причём, распоряжение пришло с самого лётно-методического отдела училища.
Самая необычная предварительная подготовка в моей жизни. Хорошо, что задания в тетрадях подготовки и лётные книжки мы расписали ещё вчера, ни голова, ни руки не слушались. Но началась она с того, что Гера на аэродром не прибыл. Злой Иваськевич, и таким я его ещё не видел, отправил меня в общагу с эпитетом «доставить его живым или мёртвым!». И первый раз за всё время пребывания здесь я поднялся на второй этаж офицерской общаги, где на койке полностью одетый и в ботинках, храпел мой лётчик-инструктор. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы его привести в чувство. Он с трудом проснулся, но пообещал через пятнадцать минут на аэродром прибыть.
Не знаю, вылилось это в какие-нибудь последствия для него, но после общения с начальством, он пришёл в наш класс и объявил, что летать сегодня всё-таки придётся. И что мы на сложном пилотаже, дословно его словами, «будем крутить петли в горизонтальной плоскости с креном тридцать». И улёгся досыпать на стулья, наказав закрыть класс на швабру и сидеть «тише воды, ниже травы». Кстати, увидев состояние нашего врача, мы сразу поняли, что медосмотр сегодня пройдем без проблем. Он тоже человек. Он также вместе с нами прожил эти полёты и достойно вчера это дело отметил. Судя по радиообмену, в группе руководства дела обстояли не лучше. Зато погода, можно сказать, в помощь нашему общему «состоянию не стояния», звенела, со своей стороны гарантируя полное отсутствие метеорологических проблем. Мы с Жёриком помогли пошатывающемуся Гере забраться в заднюю кабину, где его привязали к креслу. Я летаю с ним первым.
- Если что, - мрачно прогнусавил он, – включай «кислород 100%». Поехали…
Но, как правильно говорят, «лётчик живёт полётом». Что сегодня нашло полное подтверждение. Мы успешно перехватили цель с минимальным количеством команд наведения, а также по полной программе открутили экзаменационное задание по сложному пилотажу, не сократив его ни на одну фигуру. Так что Жёрику я нашего инструктора передал в вполне трезвом и работоспособном состоянии. И вскоре в наших с ним лётных книжках за экзаменационный полёт появилось по «отлично». А Гера уже улыбался и в прекрасном настроении подначивал всё ещё на него недобро зыркающего нашего самого недоброзыркающего в мире командира звена. Ну, а нам срочным порядком, применяя спасительную белизну, пришлось вносить коррективы в уже подбитый итоговый налёт.
Лётные книжки сдали Сметанину, их увидим только на полётах следующего года. Свои полностью исписанные тетради подготовки к полётам отдали Гере на память. Противоперегрузочные костюмы запихали в зелёные тубусы вместе со шлемами. Лётно-техническое обмундирование в мешки, выданные старшиной Саней, которые тщательно завязали и подписали своим ФИО с номером учебной группы. Кстати, уже «367-ой» - прожитый курс добавил к этому числу ещё одну сотенку. И вот в кубрик с папкой подмышкой входит Войтенко, командир первого взвода! Гляди-ка, у него уже капитанские погоны! Но почему не Усов, который нашим командует? Нелогично как-то… Он привёз отпускные билеты и выписку из приказа о переводе нас на третий курс. Теперь мы старшекурсники! И над нами больше не будет висеть дамоклов меч - быть списанным по нелётке! Кто пережил второй курс лётного училища, может смело считать, что выжил. С третьего, а тем паче, с четвёртого курса, по лётной неуспеваемости ещё никого отчислили. Исключения могут быть только по здоровью, или по какому-нибудь серьёзному дисциплинарному залёту. Да и с учёбой теперь будет гораздо проще. Недаром старая студенческая поговорка гласит, что первые два курса работаешь на зачётку, а потом она работает на тебя.
- Жёрик! – излишне сильно я ткнул его в бок, что он утробно охнул. – Это же ЭКВАТОР! Мы прошли экватор училища!!!
- Лёля! – радостно отдышался Жёрик. – Отпуск! Мать его, ОТПУСК!!!
В строю стоим уже в шинелях и с чемоданами. По-очереди за вожделенной отпускной бумажкой подходим к Войтенко, заодно в шутливой форме поздравляем его с присвоением очередного воинского звания. С чувством юмора у него всё в порядке, реагирует правильно. Вскоре в кубрике появляется Гера с группой остальных лётчиков-инструкторов, они пришли попрощаться. Гера благодарит за отличную работу и сообщает, что за лётное обучение мне поставил семь баллов и девяти возможных. Тут же принялся пояснять, что максимальные девять баллов за всю историю училища не имел никто. Восемь получили единицы, и в числе их, к примеру, был космонавт полковник и дважды герой СССР Виктор Романенко. Мол, поймут неправильно, и я могу оказаться под пристальным вниманием летно-методического отдела училища. А оно тебе надо? Нет, конечно. Так что, «семёрочка» будет в самый раз. И ещё он добавил, что по четвертой задаче – это групповая слётанность, хотел нам обоим (или обеим, как он любил говорить) поставить «отлично», но Доминас сказал, что не стоит. Мол, обойдутся, «пряников» им и так за глаза хватает. На прощанье обменялись рукопожатиями, сетуя надеждой, что ещё когда-нибудь увидимся. Растроганный Ермачина нырнул в свой чемодан, достал оттуда солидную связку отборной вяленой крымской барабульки и вручил её Гере. Вот же, гад-тихушник, рыбу зажал! Точно, он же ко дню своего рождения получил посылку из Крыма! Но отмазался грамотно, мол, берёг её вот для именно такого случая. Вскоре к бараку подъехала верная «шишига». Сметанин, старший машины, сказал, что вместо Эсмани она идет до станции Хутор Михайловский. Там поезд стоит намного дольше, садиться лучше там. Возражений не было.
И вот мы в плацкартном вагоне поезда «Орша – Донецк», на столь долгое время ставший для меня символом домашнего очага и прожитых аэродромных суток. Сметанин, дождавшись отправления, махнул на прощанье, хлопнул дверью «шишиги» и навсегда остался в прошлой жизни. Через несколько минут, прижавшись к стёклам, мы проезжаем мимо своего аэродрома. Столбы на стоянке тусклыми фонарями выхватывают хвосты усталых самолётов, а бледный свет окон офицерской общаги стробоскопом мелькает через осыпавшиеся тополя. Свет горит и в столовой, все эти месяцы работавшей ночью, чтобы накормить нас завтраком перед первой лётной сменой. Рядом, расплющив нос, к окну прилип крайне серьёзный Жёрик. Он всегда старается скрывать свои эмоции, но сейчас у него это плохо получается. Тогда он ещё не догадывался, что на обособленном курском объекте, что за спортгородком, служит прапорщик, в семье которого подрастает хорошая девочка Танюшка. И что через некоторое время они с ней воспроизведут на свет двух умниц дочерей-красавиц. Конечно, откуда ему тогда об этом было знать? Это выяснится гораздо позже, во время его службы на аэродроме Халино. Ещё несколько секунд, и уютные огни скрылись за чёрной стеной леса. Мы навсегда прощаемся с гостеприимным аэродромом Свесса. К сожалению, и этого великолепного коллектива лётчиков-инструкторов тоже больше не увидим. В следующем году вторая эскадрилья сто пятого учебного авиационного полка вместе с капитаном Герасименко вновь примет «нулевиков» и будет с ними нянчиться, как когда-то с нами. Ничего не поделаешь, «ясельная группа».
Вот и остались позади восемь месяцев напряжённой лётной работы. Восемь месяцев борьбы с небом, самолётом и, прежде всего, с самим собой. Восемь месяцев отрыва от цивилизации, единственными нитями связи с которой были одинокий радиоколокол у соседнего барака, и чудом доживший до нашего отъезда старый телевизор. Делаю себе установку, что в отпуске надо хорошо отдохнуть. Чтобы быть готовым с новыми силами вгрызться в гранит наук, пробиваясь тернистыми путями к диплому об образовании. Ибо, как сказал великий Альберт Эйнштейн: «образование – это то, что остаётся после того, когда забывается всё, чему учили».
Продолжение следует...
Глава 10. Экватор
© Copyright: Сергей Пожитков, 2026
Свидетельство о публикации №226040901377
Свидетельство о публикации №226040901377
Рецензии