Метро ПапЕрба. Глава первая

                Молодым людям
                пятидесяти лет и старше
                посвящается

                Глава первая. Р+
               
                Душой хранится то, что помнит сердце.
               
                2023
                Двадцать седьмое октября
     Мне без минуты промедления надо ехать в столицу из ближнего Подмосковья. Крупные снежинки, медленно падающие в жёлтых шарах от фонарей дорожного освещения, рисуют пейзаж зимнего вечера. Захожу в отдел головных уборов универмага* "Электросталь» на углу Вокзальной и Октябрьской улиц. Покупаю две фетровые шляпы. В Москве оказываюсь за время моргнувших глаз только что проснувшегося человека. Вторым чёрным мгновеньем, за время срабатывания шторки «Зенита-Е», пересекаю город с юго-востока на северо-запад от «Курской» кольцевой. Перед огромным упёршимся в фиолетовое небо хрустальным айсбергом дома, в котором моя «студия», на секунду нерешительности останавливаюсь. Сейчас её арендует служащий какой-то торговой кампании с профилем медицинского оборудования. Русский парень из Татарстана. Шляпы ему. Вхожу в просторный вестибюль подъезда в правом крыле двадцатичетырёхэтажного полукольца высотки. Шоколадного цвета дверь консьержской закрыта. В глубине подъезда  половинки двери лифта услужливо расшаркиваются пред пассажирами опустившейся кабинки. По ступеням скатывается мохнатый вихрь ясноглазой лайки с ликующим крючком лохматого хвоста. Она подбегает, подпрыгивает и целует меня в губы. Тут же бросается в тамбур и, повизгивая, скребётся когтями в железное полотно входной двери. Вышедший из-за простенка лифтовой площадки молодой мужчина с поводком в левой руке виновато смотрит на меня и приветственно клюёт воздух вежливым носом. Часов шесть… утра. Подниматься на девятнадцатый этаж рановато, а главное – незачем. За эти полгода я ни разу не навещал нового жильца, только списывался с ним в Интернете и телефоне. Человек нормальный, контроля не требует. Да и я не из ревизоров. Пожалуй, съезжу сейчас на Юго-Западную, в учебный корпус.   
     Створки дверей лифта разъезжаются. Выхожу из кабины. В освещённом мерцающим неоном узком коридоре на две стороны здания ни студентов, ни преподавателей. У свежевыкрашенной стены замечаю группу девушек в запачканных побелкой и краской рабочих комбинезонах. Захожу в учебную аудиторию, поворачиваю от двери налево, подхожу к дальней стене, где обыкновенно стоят столы последнего ряда, и где сегодня должен проводить зачёт. Ожидающих меня студентов не вижу. Замечаю, что столов и стульев в помещении нет. Только строительный пандус из неструганых досок стоит посреди раскиданных по полу газет в пятнах побелки. Возвращаюсь в коридор. Вижу три двери на лестницу: низенькую, ближе ко мне, и две стандартные, чуть дальше, но не понимаю, в которую из них следует выходить. Девушка-маляр с миловидным лицом в нимбе белой косынки светло улыбается мне, но не решается обидеть учёного человека помощью простушки в несложном деле. Но вот кто-то приоткрывает дальнюю дверь, и я устремляюсь к ней.
     Длинный переход между станциями метро со стенами из череды металлических прямоугольников с витринными стёклами внутри и полом из отполированных до блеска плит из красного мрамора. Носком ботинка наступаю на твёрдый предмет. Нога, словно в подошве ботинка лезвие конька, едет в сторону. Я падаю и слышу звук дробного качения ребристой полости костяного шарика. Лежу на полу в чёрной шерстяной матросской шинели до пят. Замечаю у левого ряда жёлтых пуговиц с якорями военно-морского флота длинный светлый волос. Осторожно снимаю его. Встаю, рыскаю взглядом по сторонам. Виновником моего падения оказывается грецкий орех со светлой скорлупой недавнего урожая. Бросаю его на дно болтающейся на плечевом ремне дорожной сумки. Иду к лестнице, спускаюсь по ступеням.
     Комната студенческого общежития. Новогодней ёлкой в её центре упирается в потолок напольная вешалка с женским пальто, полушубками и вязаными шапочками на гнутых рожках. Рядом свалка из набитых вещами баулов из клеёнки в клетку, сумок на колёсах, чемоданов, пластиковых пакетов с вырубными ручками, шарфиков, косынок, туфель и поясных ремешков. Стоя за столом у окна, жадно ем остатки бутербродов из ломтей батона с жёлтыми улитками майонеза поверх толстых кружков варёной колбасы. Вхожу в совмещённую с туалетом просторную ванную комнату. На унитазе сидит девушка в белой ночнушке. Торопливо проходя мимо неё в направлении ряда умывальников под зеркалами, с вежливым поклоном извиняюсь. Над эллипсом раковины из фаянса розового цвета долго тру оставленной какой-то растеряшей зубной щёткой четырёхзубец алюминиевой вилки. Не дождавшись грохота захлопнувшейся двери, направляюсь к выходу. Девушка оказывается инвалидкой. Она останавливает меня и объясняет, как правильно следует раскладывать устройство из никелированных металлических трубок, с помощью которых она пользуется сантехникой.
     Входят девушки и, хихикая, направляются к зеркалам.
     - Подходящее место для романтического свидания.
     Возвращаюсь в жилую комнату, полную занятых своими делами девушек. Собираюсь уходить, но толстый шерстяной свитер, в котором я пришёл, оказывается лежащим на полу, и это серьёзно озадачивает меня. Выхожу в коридор. У противоположной стены в свете настольной медицинской лампы громадится женщина-дежурная. Снимаю висящий на шее цифровой диктофон, кладу его перед ней на стол. Поворачиваюсь к дежурной спиной, иду в направлении широченной лестницы в конце коридора.
     - И Вы оставляете тут такие вещи!?
     Понимаю, какую непростительную ошибку допустил: оставил без присмотра ценную вещь. Диктофон оказывается  блестящим прямоугольником из чёрного гранита размером в два сомкнутых пальца мужской ладони, с крупными скосами по углам и чёрным шнурком в невидимом отверстии. Забираю личное имущество, но испытываю неловкость, увидев блеск горького отчаяния в глазах накануне вошедшей за мной в девичью комнату привлекательной внешности незнакомки, которой, оказалось, накануне отдал диктофон насовсем... даже, кажется, подарил. Решаю одеться, ищу свитер, но не понимаю, где среди других вязаных свитеров с высоким воротом резинкой лежит мой. Подошедшая студентка спрашивает, правильно ли, по мнению лектора курса отечественной литературы девятнадцатого века вела себя в изучаемом романе графиня Велиаранская? Я не понимаю, о каком литературном произведении идёт речь, но желание доцента кафедры русской литературы сохранить лицо не позволяет обнаружить невежество.
     - Правильно... по-видимому. 
     Удовлетворённая ответом, девушка направляется к своему столу записывать в общую тетрадь ответ метра. Подходит группа молодёжи. От неё отделяется не знакомая мне преподавательницей лет тридцати с большущим плюсом из второй половины четвёртого десятка.   
     - А что вы думаете о судьбе генерала Мимозова, подвергающегося преследованиям специальных органов страны за свои политические взгляды?
     Я не знаю, кто это. Не имею малейшего представления и о том, что с ним случилось и давно ли то событие произошло. Дама возмущена моим равнодушием и аполитичностью.   
     Пылающий миллионами ярчайших ламп искусственного освещения огромный куб выходного вестибюля. Полировка плотно уложенных серо-голубых мраморных плит так чиста, что поверхность пола кажется водной гладью, покрывающей плоскость каменного плато. От пола до потолка прозрачная перегородка. В её правой части поворотная стеклянная дверь в четыре секции. За нею ведущий на улицу малой длины неосвещённый тоннель.
     Ранние сумерки зимнего дня. Фиолетовый воздух плотен и сыр. «Этими бы чернилами отставленному любовнику писать прощальное письмо любимой изменнице». Иголки мороза впиваются в щёки, подбородок, мочки ушей. Замечаю, что на мне нет шапки. Уличный шум ударяет в уши: за высоким парапетом пешеходной зоны незнакомой станции метро скользят по мокрому асфальту широкого шоссе навстречу друг другу два змееподобных монстра в блестящей разноцветности чешуи из крыш и капотов легковых автомобилей. 
     Ударом тока пронизывает воспоминание об оставленном в учебной аудитории института пакете с купленными в Электростали шляпами. Но так не хочется возвращаться. Тем более что не понимаю, каким образом можно обратно попасть в стеклянный куб вестибюля метро. Мозг парализовало поиском смысла покупки. Зачем старомодные шляпы современному молодому человеку?.. и мало мне знакомому. Смочил сухое горло глотком сожаления по поводу бессмысленных расходов. Портмоне пусто. Даже мелочь не звякает. На что теперь жить? Цветная акварель большого зала школьной столовой: пар над стоящим на широкой кухонной электроплите бачком с компотом, шахматные диагонали белых квадратов столов на блестящем поле из квадратов коричневого линолеума. Я школьный учитель. Могу обедать со своими шестиклассниками. А ужин?.. Ужинать не обязательно, после шести.
     Не найдя причины покупки шляп, осознаю свою беспомощность и отчётливо понимаю, что схожу с ума. Даже думать страшно, что теперь придётся обращаться к врачам. Вероятно, меня закроют в палате стационара психоневрологической клиники. Это стыдно. Хотя понимаю… знаю, что только там восстановлю равновесие круглосуточно конфликтующих стремлений. Вернётся душевный покой, вернутся чувства в пустоту, которую занимали прежде. Вспоминаю, что всю жизнь опасался сумасшедшего дома, будто заранее и наверное знаю, что однажды окажусь в нём. Сейчас душевное страдание приносит не само отупение деревянного мозга, но паника от ясного понимания невозможности достойного выхода из затруднительного положения. Нервы напряжены до крайности, как мышцы штангиста, удерживающего над собой пограничный его физическим возможностям вес спортивного снаряда. 
     Вспоминаю, что оказался в комнате студенческого общежития по набранному телефонному номеру, непонятно откуда взявшемуся. В руках держу чёрный обломок какого-то странного устройства, похожего на массивную пластиковую заушину половины металлической оправы разбитых очков. Необычные изгибы и незнакомые символы на ней указывают на принадлежность предмета техническому снаряжению экипажа космического корабля внеземной высокоразвитой цивилизации. Верчу странный предмет в руках, гляжу сквозь позолоченный эллипс пустой оправы на мчащиеся по широкому проспекту машины, соображая, куда теперь мне нужно идти, хотя бы в каком направлении следует двигаться. Кажется, надо искать железнодорожный вокзал, садиться в электричку, возвращаться в свой город.  Но сначала необходимо найти ближайшую станцию метро, доехать до какой-нибудь автомобильной или железнодорожной станции. Хорошо бы попасть в Новогиреево или в Железнодорожную.
     Иду по узкому тротуару плохо освещённой улицы. Присоединяюсь к людскому потоку, движущемуся в направлении слабо освещённой остановки наземного транспорта вблизи низкой постройки с расплывшимися в водянистой дрожи пространства архитектурными очертаниями. Замечаю поравнявшуюся со мной походкой спешащего человека девушку в светлом летнем плаще. Голова её не покрыта. Вьющиеся русые волосы рассыпаны по плечам. В правой руке букет красных тюльпанов с жёлтым огнём по верху бутонов.       
     - Добрый вечер, девушка.
     - Добрый вечер.
     - Скажите, пожалуйста, я правильно иду к метро?
     - Здесь нет метро.
     - А вон там, впереди?
     - Только строят.
     - И как называется… будет? 
     - Назовут как-то. Метро через три остановки автобусом или троллейбусом. Любым. 
     - Спасибо. Всего доброго!   
     - И Вам всего хорошего.
     Я замедляю шаг, останавливаюсь и стою верстовым столбом, не в состоянии отвести взгляд от удаляющейся фигуры с букетом в руке.      
    - С днём рождения!
     В ответ девушка машет над головой факелом цветов, и жест этот кажется мне хорошо и давно знакомым. Дурацкая эта мысль не отвязывается… и вдруг понимаю, что это Она. Панически пугаюсь потерять Её, но не  бросаюсь догонять, а кричу вслед растворяющемуся в сыром воздухе миражу девичьей фигуры: 
     - Девушка!.. Де-вушка!!.. Де-ву-шка-а!!!..
     Как Ва-а-с  зо-ву-у-ут?..
                1
      Ромку разбудило испуганное кудахтанье пойманной курицы.
     - Ишь, уселась… Сидит, ор'а-ит*.   Я те сяду!..
     Послышалось поскрипывание ржавых гвоздей в деревянных перекладинах приставной лестницы и трепыханье птичьих крыльев. Бабушка спускалась от рядка дощатых домиков для несушек, устроенных дедушкой под потолком двора для скота. Гулко стукнулась о дубовую перекладину тяжёлая половина дощатых ворот. Прогорланил петух, возмущённый вторжением в его хозяйство. Затряслась пружина калитки, стукнувшейся о сосновый столб садовой ограды.
     Бабушка шла на колодчик «купать» курицу.    
     Мальчишка спрыгнул с кровати, влез в шорты и поспешил на улицу, на ходу натягивая майку. К началу учения опоздал. Стоя в тени толстого ствола векового тополя, возвышающегося над колодцем, наблюдал, как бабушка окунула курицу в воду. Раз, другой… 
     - Зараза!
     Холодная ванна скоро подействовала на курицу. Мокрая птица покорно лежала в ладони бабушки на боку с широко открытым клювом под угольком глаза. Хозяйка сочувственно и тепло посмотрела на несушку и улыбнулась. 
     - Когда нам нужны будут цыплята, тогда сами тебя на яйца посадим. 
     - Прасковье Тимофеевне!
     По пригорку спускался незнакомый дядька в потёртой куртке из толстой кожи коричневого цвета. В правой руке он нёс несколько бамбуковых удочек и подсачек, а в левой – блестящее ведёрко с крышкой. За ним следовала одетая «как в лес» ногастая девочка с верёвочной сумкой на плече. 
     - Здравствуйте, Антон Григорьевич.
     - Учите виноватую?
     - Мне яйца нужны, ребятишек кормить, а она – кудахчет, слышу: на цыплят наладилась. А Вы рыбу удить?
     - Пойдем с внучкой, посидим у Митина.    
     - В добрый час. Комары заедят.
     - Это мы ещё посмотрим, кто кого. Ваш герой-то?
     - Наш.
     - Это старшего?
     - Алёшин, да.
     Дядька шагнул через ручей и пошёл протоптанной в зарослях высокого бурьяна тропинкой, держа удочки над головой. Девочка остановилась.
     - Привет!
     - При-вет.
     - Ты здесь живёшь?
     - Тут, да.
      С тропинки послышалось ревнивое поторапливание внучки.    
      - Ва-ле-ри-я-а, до-го-няй!
     Возмущение девочки фыркнуло расширившимися крылышками прямого тонкого носа. Но она тотчас взяла себя в руки.
     - Иду-у, де-ед! А тебя как?.. 
     - Ромка.
     - Фу! Роман с Романом. Ну нет. Буду звать тебя «Алёшин». Хочешь, приходи сегодня.
     - Куда?
     - Вон – дом на пригорке. Через дом от вашего.
     - За Степановыми?
     - Может, за «Степановыми», может, за Петровыми.
     - Не знаю… Ладно. 
     - Де-ед! Мы когда-а с ре-ечки?
     - К обеду бу-дем.
     - После обеда. Ну, – пока!
     - По… ка.
    
     Тем летом Ромке было шесть...
     Горожанин из Подмосковья по рождению, он с пелёночного младенчества жил в деревне. Семилетнюю москвичку Валерию родители отправили на дачу вместе с дедушкой и бабушкой на время летнего сезона впервые. 
     С того дня знакомства почти все дни они проводили вместе, расставаясь только на время обеда, и совершенно привязались друг к другу. Новым летом вновь были неразлучны. Осенью родители увезли перешедшую во второй класс Ионову Валерию в Москву, а Ромку Пырчёнкова забрали в Электросталь определять в школу. В течение последующих восьми лет их встречи в месяцы летних каникул до вершины лет юности были неизменны.
     В годы отрочества Валерия в гостях у Ромы никогда не была, как не встречались они и у Валерии. В четырёх стенах их игры и занятия могли повторять те, что были привычны в городской квартире или в  школе. Но  летом, в хорошую погоду, деревенская жизнь вне дома предоставляла гораздо больше возможностей для интересных занятий и весёлых развлечений. Все дни напролёт они преимущественно занимались одним – гуляли, а этот процесс состоял из множества разных больших и малых, простых и сложных дел, которые, даже повторяясь, никогда не надоедали.
     Прежде мир существовал до Ромки и вне его. Теперь он создавал его сам, каждый новый день. Будто за ресницами его глаз хранился лазерный излучатель. Как только мальчик открывал глаза, два невидимых луча начинали рисовать картину, за миг до этого не существовавшую: в белых облаках голубое небо, леса и поля под ним, величественные берёзы у дальнего колодца, родник в низеньком срубе, золотые шары в палисаднике, крашеные в синий цвет резные наличники на трёх окнах фасадной стены, весь дом с надстройкой слухового окна на скате крыши, огород с грядками посадок, с кустами крыжовника и смородины, высокие яблонями позади них. Подрамник этой панорамы был постоянен, но изображение на холсте менялось каждый день. Картина была живой и подвижной. По ней летали птицы, ходили люди и животные, ездили велосипеды, мотоциклы, грузовики и тракторы. Цвет красок её постоянно менялся, незаметно переходя в нежные тона рассвета, резкие краски дня, задумчивые оттенки вечера и синеву ночи. Пейзажи наполняли со всех сторон доносящиеся звуки, подмешивались запахи. Картину можно было слышать, вдыхать, касаться её, а с закрытыми глазами - вспоминать и любить.
     Благодаря их совместным пешим походам Рома расширил свои представления о Малой Родине. Раньше он знал речку Пекшу только по местам ужения рыбы или купаний, а теперь в паре с Валерией им были исхожены её извивы на расстоянии дневных переходов вольных путешественников. Родственники и знакомые семьи Ионовых обзавелись дачами в ближних деревнях и дачных поселениях, куда им приходилось добираться пешком по прибытии в Кругловку рейсового автобуса. Так он узнал о существовании Калинина, Туйкова, Выползова. Полюбил красоту их крутых берегов над песчаными мелями в вершок и глубокими омутами с бурлящими водоворотами за узкими и глубокими стремнинами. Не мог наслушаться, как порой человек не может надышаться свежим воздухом после пребывания в непроветриваемом помещении, шумным говором мелководья на речных порогах с валунами и косами изумрудных водорослей в сбивающих с ног мощных токах прозрачной воды между ними.
     На долгие годы речные берега вблизи этих деревень, которые уже в то время, по отсутствию коренных деревенских жителей правильнее было бы называть дачными посёлками, стали излюбленными местами для его спиннинговой рыбалки и ловли голавлей на закидушки*.   Обилие рыбы было не единственной причиной, тянувшей подрастающего Романа в эти места. Важней было то, что здесь было пустынно, люди встречались редко, и ничто не мешало исцеляющему одиночеству. В старых бревенчатых избах и в домах новой постройки жили люди хорошо образованные, «интеллигентных» профессий, и, казалось, – их высокая культура витает над крышами. Видение очаровывало чувства и пленяло ум. Это были новые иллюстрации среди бесчисленных страниц их с Валерией Книжки живых сказок.      
     Бабушке Ромы очень нравились хризантемы и золотые шары, растущие в палисаднике под окнами дома. Она радовалась их первому появлению, восхищалась густым ковром светло-голубых букетов и пеной жёлтых шапок среди кустов белой и лиловой сирени и любовалась их красотой из окон избы. Ромка радовался её счастью от этой малости, которую могла себе позволить деревенская женщина в ежедневно повторяющейся круговерти домашних дел и среди забот сельского быта.   
     Ни садовые, ни полевые цветы прежде внимания мальчика не привлекали. Из названий садовых ему были известны только бабушкины «золотые шары» и «хризантемы». А в полях он узнавал только ромашки и колокольчики. В общении с Валерией появились цветы с непривычными слуху крестьянского внука названиями: гладиолусы, петуньи, георгины, астры, флоксы, жасмин. Так необычно было то, что трава, которую дедушка косил на делянке и возле дома и которую они с бабушкой сушили, веяли, возили и укладывали на чердаке дома и в сеннике над хлевом, заготавливая зимний корм для скота, состоит из множества цветов. Не все оставляли следы на ладони, подобно головкам одуванчиков, но у каждого был особый аромат. Высушенные между страницами книги, они утрачивали запах, но сохраняли форму листьев и цвет бутона.   
     По опыту ежегодных посадок на земле бабушкиного огорода Роме хорошо была известна картошка, лук, укроп, огурцы, помидоры, репа, редис. А тут явился Топинамбур. Звучание названия этого корнеплода говорило ему о том, что иностранный господин с таким именем должен носить чёрный фрак, манишку осле-пительной белизны, блестящий цилиндр, лайковые перчатки и массивную трость из жёлтого бамбука. В яблоневом саду их дома росла антоновка, штрифель и белый налив. Но оказалось, что существуют яблони с плодами не больше вишен, китайки. Наряду с хорошо знакомым деревенским людям пирусом, крыжовником и смородиной, существует на свете барбарис, а рябина бывает чёрной и зовётся Аронией.   
     Прежде на небо Рома глядел, когда солнце закрывали облака, гремела гроза или начинал накрапывать дождь. Оказалось, на него можно смотреть просто так, подолгу и даже не моргая. Лёжа в высокой траве речного берега, можно провожать взглядом одни облака и встречать новые, искать их сходство с животными, улавливать в скорой смене их формы профили лиц, фигуры людей и очертания тел знакомых и фантастических животных. А ещё наплывающие дождевые тучи можно рисовать синей гуашью на плотной бумаге школьного альбома для рисования. 
     Огромный мир мальчишеской жизни территориально очень мал. Его ограничивает пространство стоящих или бегущих ног и предмет, который в настоящий момент исследуют или мастерят его руки: кнут, рогатку, игровой кля;чик*,   свисток из молодняка ивы, поршневую брызгалку из стебля дягиля, лодочку из дощечки, найденной среди крупных колец жёлтой стружки под верстаком столярной мастерской дедушки. На воображаемой географической карте знакомой Ромке земли жирной линией был очерчен только дом с палисадником, огород за двором, картофельное поле за огородом, деревня и речка. Всё прочее, до чего не могли дотянуться руки или коснуться ноги  – небо, облака, солнце и звёзды – было большим, далёким, но не важным. Теперь всё это словно приблизилось, стало другим и воспринималось иначе. Будто раньше он читал книгу, состоящую только из страниц текста, а теперь между ними появились цветные картинки. Их число постоянно увеличивалось, и занимательные истории каждого дня становились всё интересней и ярче.
     У многого появился цвет и форма, аромат и запах, гладкая или шершавая поверхность, при рассмотрении в солнечных лучах прежде не знакомые радужные оттенки, а при напряжении слуха – загадочное или таинственное звучание. Жизнь обрела не замечаемый прежде объём. Её можно было сравнить с кондитерским желе или тортом, и нарезать кусками, размером и видом по своей фантазии, и вкушать в соответствии с настроением участника или наблюдателя и его зрительским аппетитом. Не то чтобы раньше Рома всего этого не замечал, но не видел так.   
     От разговоров ь"в уме" с новым другом в дни или месяцы его отсутствия у него развилась способность мысленного диалога. Хотя сама способность сосредоточенности на внутреннем мышлении и самостоятельность душевной жизни в замкнутом пространстве личных переживаний вынужденно формировалась у мальчишки с первых лет жизни. По причине занятости хозяйственными делами бабушка с дедушкой не могли быть рядом с внуком постоянно, потому он часто был предоставлен самому себе, воспринимал одиночество как норму и никогда не страдал от него. Возможно, думы о Валере в разлуке, вызов её образа в своей памяти, развивали в нём способность умозрительного созерцания и мышления в их ограниченных темой или переживаниями пределах.
     Перемены проявились и в том, что всё увеличилось, приблизилось и сроднилось. Был лес, стал Лес. Было просто поле, стало Это поле и поле То. На местах вчерашних «пригорков» вырастали «горы». Ничья речка Пекша, которая была только Его, стала Нашей Пекшей. Поросший ивняком островок между глубокой стремниной и заросшей зелёными саблями осоки мелкой протокой реки стал Нашим Островом. Выкупавшись, Ромка и Валерка спешили к нему, упасть на песок. Согревшись, ложились на спину поперёк расстеленных на песке широких махровых полотенец, болтали обо всём-обо всём, дурачились, фантазировали, обменивались знаниями.   
      - Облака бывают перистые, кучевые... И ещё какие-то.
     - Дождевые.
     - Алёшин, давай представим, что мы в море. Чёрном. Сложи пальцы ладоней трубочкой... Теперь приставь их друг к другу…  Да, так. Это у тебя подзорная труба. Направь в небо... Закрой один глаз... Облака плывут?
     - Плывут.
     - Нет, они висят на месте, мы – движемся.
     - Когда электричка стоит, а навстречу едет другая, кажется... наоборот. Или автобус когда...
     - Мы с тобой плывём на надувных матрасах. Видишь чаек?
     - Где?
     - На небе, балдак'ар! Над морскими волнами. Низко.
     - Тут тоже иногда пролетают, с Клязьмы.   
     - А эти большие, морские. Видишь, какие у них длинные крылья?
     - …Не пугайтесь, сейчас вас обрызнет дельфин.
      Ромка свесил руку над водой, окунул ладонь и потряс ею над спиной Леры.
     - Фу-ух.. Бр-р-р! Хол… тёплая, морская! Целый косяк. Афалины. Дельфины такие.
     - Дельфины тонущих спасают.
     - Иногда наоборот, топят.
     - Как это?
     - Учительница говорила. Заигрываются, наверно. Может, думают, если кто плавает, то и под водой дышать может. Но мы с тобой теперь на лодке, с высокими бортами.      
     - Матрасы с собой в лодку забираем?
     - Как хочешь.
     - А, ладно, пусть на  них чайки катаются. 
     - И твои дельфины.   
     Песок на этом высоком островке был удивительно бел и мелок, как ни в одном месте пологого берега с донными наносами, на вершок, сух и горяч. Даже когда приятели не купались, обязательно навещали свой необитаемый остров. Сбросив обувь, кружили по нему, вбирая накопленный недрами жар, а потом босыми шли домой в тёплых белых носочках из островного песка по зелени петляющей меж высоких кочек и мелкого кустарника тропинки. 
     Время и пространство обрели для Ромы дополнительные измерения, причём и первого, и второго было по нескольку. Было время его одинокой деревенской жизни. Возникло время пребывания вдвоём. Появилось время разлуки, томительные месяцы долгого отсутствия подруги или мучительные часы ожидания её скорого приезда. То же было с пространством: видимое – его деревни, их прогулок, города Ромы без неё; невидимое – города Валерии, её города без него, его мысленного присутствия в нём, их мысленных встреч. Во всех этих временах и пространствах неизменно присутствовала Она. И он был неизмеримо счастлив. Даже тогда, когда забывал о ней в занятиях учёбой, увлечениями, играми, поездками, встречами с товарищами и друзьями. Без неё всегда и всюду для находящихся рядом людей Рома частично, плотью и духом отсутствовал, потому что Она Всегда, Всюду Была Рядом с ним. 
     И самого Ромы стало несколько, если не много. Обычно он был таким, каким его видели со стороны:  чужие, родные, близкие и он сам в их оценке в мире явном и поверхностном. Но вот у него появилось незнакомое и невероятное: личная жизнь, события, скрытые от других. И все персоны собственной его личности удвоились, притом что вторая их половина была невидима, и сам он в ней для других был тайной. Играл ли Рома в двойную жизнь? Нет. Только знал о ней. Но даже не думал об этом. Человеку не нужна игра в жизнь, если только он не хочет убить счастье своего настоящего. Знал ли он эту мудрость жизни тогда? Нет. Вот только что повествователь сам понял это минуту назад. А когда не хватает ума и жизненного опыта, спасает догадка. Счастья его никому не было видно, потому что он его не обнаруживал. К счастью же, никто о нём не знал, не догадывался, правда, никто в этом направлении и не думал. Этот новый человек пребывал в огромном прекрасном мире, о существовании которого ни кто не имел представления.
     Тайна в дружбе и любви важна тем, что отношения двоих не доступны внешнему воздействию, а значит, не подвержены стороннему влиянию и защищены от разрушения. Каждый из миров детей, подростков, юношей и взрослых окружён воображаемым кольцом железной дороги с двумя параллельными путями, по которым навстречу друг другу непрерывно движутся тяжёлые товарные и лёгкие пассажирские составы. Огромные ведущие колёса локомотивов и парные катки вагонов этих поездов грохочут на стыках рельсов, их высокие трубы выпускают султаны чёрного дыма. Паровые гудки непрерывно издают оглушительные низкие и высокие голоса. Оттого стена эта для слуха и зрения непроницаема.
    
     Шли годы, складывались в цифры их нового возраста. 
     Прежде летние месяцы в книге годовой жизни Ромы были тремя листами, называвшимися одним общим словом «каникулы». Теперь в ней было столько листов, сколько раз друзья встречались, и ни одна страница не была похожа на другую, даже если написанный на ней сегодня текст буква в букву повторял вчерашний. И новая встреча в следующий год была новой книжкой в Большой библиотеке их многолетней связи.   
     При всей кажущейся значительности прежней жизни Ромы, это всё-таки была рутина – повторение одних и тех же циклов дней, составляющих суммой своих традиционных событий недели и месяцы. Можно было не задумываться о том, что будет на другой день, потому что завтра с небольшими изменениями будет то же. Другое дело, что эта повторяемость его вполне устраивала и составляла счастье в годы жизни до Новой Леры, начавшейся со дня его знакомства с этой девочкой. По сути, началось новое летоисчисление, потому что календарь прежних событий был упразднён. Но! Так как всё происходящее является результатом восприятия конкретного человека, то и главное событие во всём происходящем следует искать не во вне, даже не в Валерии, а в нём самом. Что это за событие? Это рождение другого Его или его в Другом. Теперь Он Был Тем Человеком, Которого Ждёт Другой Человек. И Этот Человек – Девушка. Более того, Этот Другой Человек О Нём Думает.
     Была ли это любовь? Глубоко Ромка не погружался в эти раздумья. Говорить о сердечных переживаниях стеснялся, а произнесения слов о чувствах избегал. Как-то, придя на речку удить рыбу, он положил не разобранные снасти на берегу, переплыл речку с перочинным ножом в сомкнутых зубах и на снежной белизне ствола высокой берёзы нацарапал: «Р + В =» Подумал с четверть минутки и за чёрточками равенства шильцем ножа проколол три точечки.   
     Отношения их крепли, вместе с тем становились тоньше. И однажды из его личных обращений к Валерии пропал первый слог её имени.
     Рома и Лера общались без телесных касаний. Однажды только, вскоре после знакомства, в его шесть лет, а в её семь, они чмокнулись губами по-детски. У каждого возраста свои особенности в поведении, разные они в одном возрасте девочек и мальчиков. Потому Рома с уверенностью мог сказать, что инициатива этого события не принадлежала ему. Он никогда не замечал в своём детстве желания подражать жизни взрослых людей. Мимо него не прошло ни одно преждевременное увлечение сверстников. Однако он не понимал, что многое в поведении мальчишек его возраста и ребят немногим старше было простым их подражанием своим дедам, отцам и братьям. 
     По природе своей исследовательница и первооткрывательница, Лера во всём была ведущей. Рома был ведомым во всём. Без сопротивления. Добровольность его положения не позволяла пробудиться самолюбию. Да и некогда было: говорила (не «тараторила» подобно глупышкам), преимущественно она. Но ничего попусту: шёл густой поток информации. Знания эти были для него новыми и потому интересными. А женские они или мужские, для ребёнка и подростка значения не имеет. Если бы девочка была любительницей вышивать крестиком, наверное, и мальчик освоил этот вид рукоделия. Но, по счастью, она не вязала шарфики куклам. Ей нравилось сплетать из слов цветные картины рельефных смыслов, вызывающих сильное впечатление одинокого слушателя. Эта схема не менялась с их взрослением, ведь она всегда была классом старше него, а значит, выше степенью учебных предметов и опытом увлечений её сверстников в столичной школе и во дворе дома, где жила. Обмен знаниями в детские и отроческие годы происходит мирно.
     Их было двое, и они были единым Одним, будто каждый из друзей был зеркальной копией другого. Это была чудесная сказка, в которой маленький мальчик и маленькая девочка, прежде существовавшие врозь, при встрече поцеловались, слились телами и стали счастливой сиамской парочкой.   
     Они не испытывали со стороны друг друга ни малейшего давления хотя бы в чём-то. И так создавалась атмосфера согласия. Общение людей обыкновенно происходит так: человек с холодным равнодушием дожидается паузы в горячем потоке речи собеседника, чтобы поскорей начать говорить о важном, своём. Когда же говорил кто-то из их пары, другой, не перебивая, внимательно слушал, а потом продолжал его мысль или поддерживал своей общую тему.
                3
     Нескончаемые хозяйственные хлопоты и дела трудной деревенской жизни: уборка, стирка, скотина, птица, сад, огород, картофельное поле, хлев, трава, вода, дрова, сугробы, столярная мастерская, фундамент дома, столбы забора, кровля дома... вынуждали бабушку с дедушкой на время забывать о внуке. Значит, с началом этого одиночества Рома не существовал. Разве только был сам и только для себя. А тут не помнили о нём только ночью, если не снился. Вот это платье надето для него. Чистота тела и едва уловимый запах духов от волос... Особенным образом повязанная на голову косынка, чтобы её край не спускался на лоб и не закрывал глаза... Старые, с облезшей белой краской на коже тупых мысков и, скорее всего, бабушкины туфли на низком каблуке надеты для него же. Его ждут, без него не хотят быть. Теперь он человек, который нужен другому человеку. Да, он нужен деревенской бабушке, работающим и живущим в далёком городе, маме с папой, которые о нём думают и заботятся, но они его кровные родственники, к чему каждый привыкает и не считает чем-то значимым. Проще говоря, не ценит. Роману крайне важно было то, что этот думающий и ждущий его человек был чужим и не мальчиком. Человеку с сердцем понятна царившая в его  детской душе острота переживания тех событий. Но и она была не вся.
     В некотором смысле Ромка рос сиротой. Отца рядом не было. Не было рядом и матери. Его родителям в подмосковном промышленном городе жилось тяжело. Половина их небольшого заработка рабочих котельно-механического завода уходила на оплату съёмной комнаты. Нередко их обед состоял из купленного батона белого хлеба и одного на двоих стограммового брикетика плавленого сырка. Из-за скудного питания у матери пропало молоко, и восьмимесячное дитя от недоедания стало угасать. Кожа его стала такой тонкой, что сквозь неё проступали мелкие и крупные кровеносные сосуды, так что тело ребёнка казалось покрашенным в синий цвет. Сидеть с малышом в очередь папа с мамой не могли, так как работали на заводе в одну смену. И в такой сложной ситуации ими было принятое трудное решение: отвезти сына в деревню к матери отца, в надежде, что она отпоит мальчика коровьим молоком. Это решение оказалось правильным и спасло Ромку от подступавшего неминуемого. В родившей его женщине мать он потерял, а в родной бабушке нашёл вторую.
     Однако Ромка не помнил, чтобы когда-нибудь тосковал по своим родителям. Всё, что нужно растущему мальчику, у него всегда было – и в детстве, и в отрочестве, и в юности, благодаря как бабушке с дедушкой, так и отцу с матерью. Сам он этого не понимал но, вероятно, ему всё-таки не хватало того, что может дать ребёнку только его родная мать: душевной теплоты, сердечной связи, заботы, ласки слов и касаний. Возможно, на дальнем-дальнем горизонте подсознания для одинокого мальчика, ребёнка неполного сиротства, такой мамой, третьей, но главной, однажды стала Лера. Его соединяли с нею токи сердечной энергии, обыкновенно накрепко связывающие детей с их родителями. Только в возрасте седых волос Роман поймёт причину крушения двух его браков: он скоро охладевал к женщине, не способной явить собою мать.
     Если мужчина вспомнит всех особ женского пола разного возраста, с которыми так или иначе он был связан в течение жизни, выстроится их длинный ряд. То же с воспоминаниями женщины. Все эти люди от них никуда не уходят и остаются при них их образы, имена, связанные с ними обстоятельства жизни давнего времени, предметы... И существует вероятность того, что сохраняется в памяти человека пустое, а нужное оказывается упущенным. Хотя, возможно, правильно другое предположение: поменяйся нужное с пустым  местами, в итоге будет тот же результат, те же мысли и сожаления. Ведь главные обстоятельства своей жизни человек творит сам, своей волей и так же своей волей подчиняется или сопротивляется воле чужой. 
                4
     Роману нравилось находиться в среде семейства Леры, и, пожалуй, его воодушевляла наступающая с новым днём возможность оказаться в ней. Было что-то сказочное и необъяснимое в минуту преодоления ста шагов между дедовским домом и домом дачи родителей Леры. В нём почти мгновенно осуществлялся его переход из варяг в греки: из привычной среды деревенских людей в новую среду людей городских.   
     Для объяснения его переживаний по поводу этой перемены может быть пригоден такой пример: в гостевой прихожей мужик снимает мокрые лапти с толстыми вязаными носками или военные сапоги с портянками и переобувается в сухие лёгкие домашние туфли на подошве из мягкой кожи. Ромка ничего не имел против крестьянских лаптей и сапог и не относился к ним с брезгливостью или высокомерием, но всё же разницу между ними и кожаными ботинками понимал и то, что как вторая обувь не пригодна для деревенской жизни, так первая неуместна на улице современного города. Рома был доволен и счастлив своей жизнью в дедовском доме. Но тут было новое, ранее не известное и потому пробуждавшее особое внимание. Наверное, так в российскую крепостную старину в большом богатом поместье вызванный барыней кузнец с любопытством озирался по сторонам, вслед за приказчиком минуя открытые двери господской половины барского дома. Но холопом себя мальчик не чувствовал. Ни перед кем из домашних Леры он не заискивал, иначе бы уличил себя в предательстве своего дома и перестал посещать этот или старался бывать в нём реже. Сохранение этого душевного состояния было для крестьянского внука тем более важно, что та взрослая сторона в лице отца Леры и её бабушки поглядывала на него чуть издали и с некоторой высоты. Он никогда не был высокомерен, в частности, от привитой влиянием отца деликатности и врождённой недооценки своих достоинств, но и никогда не чувствовал себя ниже человека с большими деньгами, неисчислимым имуществом или обременённого властью, хотя бы и верховной. Мысленно он никогда не произносил формулу понимания своего положения в обществе и особенности поведения среди людей, но вёл себя в полном соответствие с нею: «Я никого не ниже и никто не выше меня. Все равны мне, я равен всем».      
       При этом тогда Рома оставался мальчиком, смотревшим на мир во все карие глаза, не проводившим границы между «их» и «нашим» и видевшим во всём только его внешнюю сторону, которая, как правило, привлекательна. Нескоро он поймёт, что безопасно погружаться в поплавковую* атмосферу не утонув и не выпачкавшись в ней, можно только в глубоководном водолазном скафандре или в комплекте химической и бактериологической защиты. А «чёрной» крестьянской или рабочей среды нет ничего чище: она  проста и груба, но лишена притворства, подлога, лицемерия и фальши.
     Мир взрослых людей дома Леры косвенно соприкасался с миром дома предков Романа и влиял на него, придавая его состоянию особое смысловое и эмоциональное своеобразие. И уже потому заслуживает краткого описания его. 
    
     Дедушку Валерии отличало добродушие, открытость и лёгкая ирония, которой он сопровождал свою речь, о чём бы ни говорил. Удачная рыбалка никак не проявлялась в его облике, и он вовсе не огорчался, возвращаясь с реки без улова. Есть тип людей, воспринимающих жизнь в её больших границах, радующихся её прекрасному целому, и потому их невозможно вывести из равновесия удачами или огорчениями частей. В прошлом он был военным лётчиком, а устойчивость нервной системы в авиации – один из главных тестов профессиональной пригодности человека. Даже на шестом десятке лет с этим у него всё было в порядке. Мест рыбалки он никогда не менял. Предпочитал малые заводинки с едва заметным течением воды в окружении листьев кубышек. Обыкновенно закидывал три удочки, и сидя на раскладном стульчике в тени ветвей береговых ив, наблюдал за поплавками спокойно, будто это и не его удочки. Рыбалка была для него не походом за добычей и не баловством в часы праздности, но отдыхом. И вот это, главное для себя, он умел извлекать из неё. В этом умении проявлялся человек внутренней дисциплины. При встречах с Ромкой он был неизменно приветлив.
     - На рыбалку ходишь, нет?
     - Хожу, иногда.
     - Много ловишь?
     - Ходили тут с Колькой.
     - Не Елены Матвеевны внук?
     - Да, бабы Лены. Он сто пятьдесят поймал, я сто сорок.
     - Ого! После вас, наверно, и рыбы в Пекше не осталось?
     - Есть ещё. Мно-ого. 
     - Плотва? Крупная?
     - С ладошку... и даже больше!
     - На хлеб?
     - Чёрный, с маслом подсолнечным.
     - Я на червя люблю. Хлеб с крючка сваливается.
     - А мы его с ватой смешиваем.
     - С ватой? Нет, я на червя.
     - На червя сопливые одолевают... ерши, мелочь.   
     - А ты червя покрупней – тут крупный окунь и явится. Жди терпеливо хорошей поклёвки да не торопись тащить.
    
     Елизавета Григорьевна, его супруга, была натуры другой. В супружеских парах противоположности встречаются часто. Неприязнь к Ромке она испытала с момента его появления, потому что в то же мгновенье она проявилась во взгляде «старухи». Бабушка Ромки была её ровесницей, но по отношению к ней слово это никогда не приходило внуку на ум, даже тогда, когда ей было девяносто два. Дело в родстве? В том, что бабушка для Романа всегда была сердечно близка? А может быть, в том, злое или доброе впечатление о себе человек своим поведением создаёт и оставляет. 
     Она была высока и суха. Среди насекомых это самка Богомола. Она могла быть щедра, но точно не добра. Ведь Баба Яга тоже тощая не от старости, а от злости. Пышнотелые колдуньи в русских сказках не встречаются. Иное дело сказки европейские. Многовековой опыт жизни русских людей выработал убеждение, что зло человека точит и сушит. Это народное убеждение проявляется во многих иллюстрациях к произведениям отечественной литературы. Впрочем, по причине редкого общения мнение мальчика могло быть поверхностным. Но другим оно у него не могло быть от обиды на несправедливость. Реакция эта говорит ещё о том, что уже тогда достоинства свои Роман сознавал, мнение о себе имел и не был нечувствительным к пренебрежению собой. Бабушка Елизавета не опускалась до общения с ним. Всё, что она о нём думала, наверняка высказывалось внучке. Много ли внучка позволяла бабушке говорить о своём друге, не известно, но, скорее всего, сильная и умеющая быть резкой Валерия выпады в сторону Ромки пресекала. Внучка спокойно вела с бабушкой тихую войну. Обе хорошо знали друг друга и обе сознавали невозможность: одна – взятия верха над противником, другая – его победы. Ни одного из таких разговоров Лера Ромке не передала, но и отношения к нему не переменила. Конечно, это положение не могло устраивать бабушку Лизу, и она всё-таки находила способы уязвить самолюбие Ромки и выказать сомнение в его достоинствах. 
     Однажды в юности он пришёл в назначенное время встречи, но в палисаднике у дома Леры не оказалось. Он поднялся по ступенькам крыльца, прошёл через веранду, миновал кухню, постучавшись, открыл дверь передней и увидел Леру в дальней части избы, сидящей за обеденным столом, спиной к входу с большими чёрными наушниками на голове. Бабка Лиза стояла поблизости, у дивана. Она взглянула на вошедшего, отвернулась и не сказала о появлении юноши, слушавшей музыку, внучке. Роман не дал повода посчитать себя человеком бесцеремонным и невоспитанным и вышел, тихо притворив за собой дверь. На это женщина и рассчитывала. Стало быть, видела его положительные качества, но в тоже время, не желала публично признавать их. Может быть, из этой сцены выросло позднее предположение Романа, что любовь или нелюбовь к жениху дочки зависит у матери от того, вышла бы за него замуж она сама, будь молодой. Сейчас же думается, что её холодность в отношении к Роману имела налёт некой классовой неприязни: или она, как горожанка и москвичка, была высокомерна к деревенским людям, или брезговала внуками крестьян и детьми рабочих. Так аристократы с самомнением надменны по отношению к простолюдинам, а недавние горожане – в общении с людьми деревенскими. Но порой так ведут себя люди, чувствующие со стороны нового человека угрозу, смысл которой не могут объяснить. Хотя угроза эта надуманная, а смысл её – страх перед переменами и воинственное охранение своего покоя в личном пространстве.            
     Справедливо сказано: «Чем лучше узнаёшь людей, тем больше любишь собак». Применительно же к этой части повествования можно сказать: чем глубже погружаешь в среду получивших хорошее образование горожан, тем больше ценишь возможность общения с малообразованным деревенским людом, который в близком знакомстве оказывается далеко не простым, причём подлинно и не ложно интеллигентным. Рож-дённый в среде городских рабочих из недавних крестьян и воспитывавшийся в деревне, повествователь себя к сословию сельских простолюдинов по духу относит. Люди эти искренни в своём поведении. Разгневаешь их, обидишь сейчас и обругают, а то и в драку полезут. Но эта страница размолвки в двух книжках личных отношений разругавшихся останется во вчера и не вспомнится на чистых листах дня завтрашнего. Печатный текст отложенной мести в кулончике из дутого золота на витой цепочке у своего сердца деревенские люди не носят. 
    
     Отца Леры видеть Роману удавалось нечасто. Только в редкие дни и, по-видимому, выходные, в которые тот приезжал из Москвы. Громада под два метра роста. Не толст, не мышечен, но ширококост. Был в своего отца весело-приветлив, относился к «жениху» снисходительно и терпел, как неизбежное зло, по прихоти дочери с твёрдым папиным характером. Думается, он работал в каком-то отделе ИТР*   или слесарем высшей квалификации в сборочном цехе высокоточного оборудования на одном из московских предприятий, оборонном или авиационно-космическом. Так со стороны выглядел его профессиональный и общественный статус, но не выше. Думается, он слишком любил удовольствия жизни, которые предоставляли вино и женщины, чтобы пожертвовать своей могучей головой в пользу самоотречённого научного или изобретательского труда. Но следует подчеркнуть: это только стороннее представление о нём; чьими-либо сведениями или точными фактами не подготовленное и не подтверждённое по причине отсутствия личного запроса. В редкие дни приезда любил он прокатиться на своей чёрной «Пан;онии»*   без коляски, которая терпеливо дожидалась его в просторном гараж-сарае, сверху обитом листовым железом под голубой краской. Когда для запуска двигателя самокатом Станислав Антонович съезжал по пригорку мимо Ромкиного дома, его раскрасневшееся от выпитого вина лицо сияло нескрываемым счастьем, которое не у каждого ребёнка бывает в минуту получения долгожданной игрушки. Невозможно было не любоваться его чистой мальчишеской радостью. 
     За мужчинами водится использование крепких слов и словосочетаний для чувственной маркировки своих слов ради обозначения градуса речи, с целью передачи эмоционального отношения к сказанному или собеседнику и проч. Воспитанная их часть заменяют нецензурные обороты безобидными формами, вроде «Чёрт возьми!», «Ишь ты, поди ж ты», «Мать твою корень». В присутствии Ромки со стороны Станислава Антоновича никогда не звучала ругань, хула в чей-либо адрес или бранные слова. Но в его речи было постоянным одно выражение, существовавшее на правах вводного предложения или сложного междометия. Ему не удавалась буква «л». Вместо неё он произносил «в». И оттого его шутливый и часто употреблявшийся возглас звучал мягко и смешно: «Ёвки-павки!».
    
     Искренне приветлива и добродушна в общении с Романом была только мать Леры, тётя Нина, невысокого роста женщина с полным телом, без избытков. Среди всех она была и самой живой естественностью и подвижностью. И вот досада: о ней-то повествователю и нечего рассказать. Так бывает: то, что нас не восхищает, не потрясает и не ранит, памятью не запечатлевается. Ещё в детские годы в голове Романа отложилось понимание того, что самые мучительные переживания вызывает общение с людьми бессердечными, плохо воспитанными или недостаточно умными. Поэтому при каждой встрече с новым человеком именно на эти качества человека чувствительно реагировало его сердце. В общении с ним мама Леры была душевна, внимательна и тактична. Роль её в отношениях Романа с Лерой была велика: видимое благорасположение к их дружбе помогало Кузнечику собраться с духом, чтобы другим днём припрыгать в гости к Бабочке, живущей в прямой видимости места обитания Паучихи. 
     Конечно, первое впечатление обманчиво. Поверхностное впечатление подростка и юноши особенно, тем более что мало кто ведёт себя на людях так же откровенно, как в домашней обстановке. Но всё-таки какие-то неуловимые признаки, которые нельзя назвать и сейчас, создавали впечатление, что три поколения этих людей соединяла только формальность родственной связи. Нет, можно их назвать: холодность и отчуждённость, но говорить об их открытой взаимной враждебности нет никаких оснований: люди они были  интеллигентные… Такое впечатление возникает у гостя, когда внешнее благополучие хозяев скрывает острые семейные противоречия и конфликты. В общении людей искусственность скрыть невозможно: шила в мешке не утаишь. Обыкновенно, по признакам едва уловимым, видимым оказывается именно то, что старательнее всего людьми скрывается. Конечно, аналитиком юный Роман не был, но наблюдательным – возможно. Это врождённое свойство пробуждается просто и естественно развивается. Например, норный зверёк утепляет свой домик сухой травой, мхом или шерстью, а начав зябуть, ищет и находит образовавшуюся дыру, из-за которой возник сквозняк. То же и в общении с людьми: почувствовав холод, мы ищем его причину. И вот ещё что важно для понимания оценки эмоционального климата их дома: в общении обоих поколений предков Леры не просматривалась дружба. Следующая информация повествователю не по вкусу, потому что близка презираемой им сплетне. Однако Лера, её младшая сестра Лиза, а после их семьи так же не были дружны. Возможно, это ситуация, встречающаяся не редко, но, тем не менее, бросающимся в глаза диссонирующим цветовым пятном на общей картине их семей этот факт действительным остаётся и поныне. Прервалась их духовная связь и с предками. Основанием этого предположения явилось непродолжительное общение с сыном Валерии в прошествии многого времени, в середине второго десятка лет двадцать первого столетия.
     Своей среды Роман никогда не стыдился, принадлежности к рабочей семье и жизни в доме крестьян  не стеснялся. И мыслей таких в голове не держал, и кривых душевных состояний в этом отношении не знал и не мог знать. С детства чувствовал, никогда специально не думал об этом. И только в зрелости нашёл вби-рающее в себя и саму жизни в деревенском доме и в семье деревенских людей слово: чистота. Моральная и нравственная. Нашёл и объяснение, в чём она состояла или из чего бралась: без внутренних усилий, показных стараний и горделивости, быть тем, что ты есть.
                5
     Осенью каждого года родители увозили Леру в Москву, а Романа в Электросталь учиться в школе. Весь учебный год они с Лерой переписывались. Её письма отличались тем, что каждый конверт с письмом был с каким-либо необычным  вложением: засохшим цветком, текстом стихотворения своего сочинения, цветным фото улиц, городов Прибалтики, рисунком, картинкой, украшением, открыткой с памятником архитектуры или фотографией античной скульптуры. Однажды в конверте оказался перевязанный красной ниточкой локон её волос. Их аромат приблизил Романа к Лере до ощущения её телесного присутствия. За все десятилетия последовавшей жизни не вдыхал парфюмерного благоухания тоньше, от которого  кружилась бы голова, и не мог вспомнить, чтобы когда-либо после был так же счастлив, как в мгновения распечатывания конверта с очередным письмом. В одном письме от Леры находилась её юношеская фотография студийной работы. В белом толстом свитере с высоким воротом резинкой она сидела в четверть оборота к объективу мастера и к Ромкиным восторженным глазам. Он не позволял себе обращение с портретом любимой девушки более удержания его на кончиках пальцев ладоней и никогда не касался поверхности глянца этого чёрно-белого фотоснимка. Застывшее в чертах лица Леры одухотворение было столь естественным и тонким, что лицо «Неизвестной» на портрете работы Крамского, поставленное в соседстве с фотографией Леры, выглядело бы вульгарно. Но будь этот снимок цветным, пропала бы вся красота и обаяние запечатлённого на нём оригинала.
     Сейчас повествователь сожалеет о том, что тогда в приступе ярости молодого мужчины, чувства которого были оскорблены изменой любимой, изорвал его и выбросил вместе с накопившимся за долгие годы переписки архивом высокохудожественных предметов, уникальность и ценность которых была достойна учреждения реального и виртуального музея экспонатов благодарной памяти первой любви. 
                6
     Чистое счастье дружбы Романа и Валерии покоя добрым людям не давало. Дети и взрослые находили возможность и не упускали случай выразить зависть или насмешку: дети в блеске глаз, взрослые в ироничном тоне разговора. Были среди них и откровенно выражавшие одни высокомерие, другие – враждебность. Это парни, несколькими годами опередившие их в рождении и жившие не смешивавшейся с мелкотой компанией старших. Шурка Кореннов, Алексей Володин и Шурка Степанов. Последний, скорее всего, не от сердечных переживаний, а из примитивной  ревности, от высокого мнения о собственной персоне, вознамерился отбить Леру у Ромки. В самом прямом, кулачном смысле. Однажды, когда Ромка был ещё худеньким подростком лет тринадцати, Шурка с кампанией наскочил на них, возвращавшихся в деревню с речной прогулки. Цель его была конкретной и явно недоброй – унизить Рому в присутствии Леры и отогнать от неё, как в дикой природе взрослые самцы животных отгоняют не вошедших в силу молодых самцов от стада самок. Поняв намерение окружившей их банды половозрелых горилл, Лера загородила Ромку собой, встав впереди и ведя себя антилопой, защищающей своего тонконогого детёныша от нападения кружащей вокруг него стаи гиен. Она ярко обозначила готовность к самопожертвованию, проявила свой неподдельный гнев и успешно отбила друга, налево и направо нанося словесные удары, разрушающие представление нападающих о собственной силе и своём человеческом достоинстве.
     Набег не повторился, потому что Лере удалось внушить кандидату в ухажёры, что ни единого шанса у него нет. Отношения друзей крепки, и связь их прочна.
     В семейном фотоальбоме повествователя хранится того времени снимок, на котором двенадцатилетний Роман стоит первым парнем на деревне перед домом Леры с пиджачком, висящим за его плечом на крючке большого пальца собранной в кулак  ладони правой руки.      
                7
     Постепенно и как-то незаметно для себя они перешагивали из детства в отрочество. Отроки вырастали в подростков, а те однажды стали юношей и девушкой. В их паре Лера была не столько заводилой, сколько первооткрывательницей. Когда Природа в доступном их возрасту и развитию объёме была познана, а все окрестные земли, леса, воды и небеса присвоены, чтение Книги жизни перешло на другой уровень. Её новыми страницами стали почерпнутые в старшем классе школы знания Леры и её опыт общения с московскими сверстниками. Рассказы об интересах и увлечениях, которыми она зажигала огонь в глазах Романа и новые сведения, заполняла пустоты в его знаниях. Однажды она стала напевать строчки песенок самодеятельных авторов, которые тогда ему казались людьми весьма авторитетными. «Я не помню никакой Ланки... ...И ни ямочки у щёк хмурой, это так я наболтал с дуру»*.   Лет с четырнадцати Роман уже тяжело болел сатирическим и остросоциальным творчеством Владимира Высоцкого, и лирический текст «Ланки» не мог произвести на него хотя бы малое впечатление. В то же время Леркино мырлыканье он слушал с благоговением и ожидавшейся исполнительницей искренней благодарностью во взгляде преданных глаз. Через эти песни и другие её познания невольно просматривался круг её московского общения. Всё это отзывалось в нём неуверенностью в себе, страданием, ревностью, осознанием девальвации его персоны на фоне её московских ровесников и, видимо, кого-то из старших молодых людей. Пошлость сюжета песенки про Ланку ревнивая фантазия Романа передала образом рыхлотелого студентика в джинсовом костюмчике, щиплющего шестиструнку у походного костра на фоне воткнутой в снег пары лыж рядом с туристической палаткой, эдакого маломерка-губошлёпа, который без своей тощей гитарки не имел бы успеха у походных дам. Много лет после он понял, что того самодеятельного гитариста с большой вероятностью могли звать Владимиром.   
     Роман за лидерство в их стае окрылённых не боролся. Ему не нужно было воевать с Лерой, потому что на него никто не нападал. Войны миров меж ними не было: Ромкин был не менее велик и значителен и на его существование и целостность тоже никто не покушался. Тем более, что большая его часть в играх, увлечениях и занятиях со времени начала его школьной жизни существовала в городе. О своей электростальской жизни Роман никогда ничего Лере не рассказывал, как и она немного говорила о московской, своей. Обоим хватало их общей. Разговоры о прошлом жизни каждого в учебное время года случались редко, потому что не особенно были нужны: они жили своим настоящим. И ещё потому, что во всё время деревенского общения у них ни в разговорах о деревне, ни в деревенских занятиях никогда не возникали паузы. Вероятно, отсутствие живого интереса Леры к жизни Романа до их летнего общения и после объяснялось наряду с этими и другой причиной, предположение которой посетило его в поздние годы, воспоминаний и глубоких раздумий. 
     Они часто сидели на крашеной в голубое деревянной лавочке, в тени бревенчатой стены её дома, широкой доске на двух вкопанных в землю дубовых столбиках.
     - Тебе какое мужское имя нравится?
     - Мужское? Никакое. Не знаю. 
     - Мне нравится «Павел».
     - Нет, знаю, какое не нравится: Роман. Бабушка Оля, мать моей, предложила так назвать меня моим родителям, они согласились.
     - Хорошее имя.
     - Двенадцать человек на сундук мертвеца, Йёо-хо-хо! И бутылка… рома.
     - А сам бы ты какое себе выбрал?
     - Меня «Алёшин» устраивает.
     - А женское какое имя нравится?
     - Валерия.
     - Льстец! Ну, а ещё?
     - Да как-то... Ну, Прасковья, Лилия... Ольга тоже красиво звучит. 
     - Мне «Елизавета» нравится. Строгое, величественное и какое-то такое... парящее.
     - Да, королевское имя. 
     Никогда не было скучно и «ни о чём». Темы бесед были простые и значимые. Их со всех сторон окружала живая богатая природа. Они были её частью, она – их объединительницей. Их было двое, а вместе с природой близких друзей было трое, и оттого чего-либо не значимого в жизни этих великанов быть не могло.
     В играх своих городские дети и подростки то объединяются в большие многоголосые и крикливые сообщества, то образуют кампании маленькие и нешумные. Этот опыт или модель коллективного существования они всегда переносят в свою жизнь, где бы ни находились в месяцы летних каникул: в деревне у бабушки с дедушкой, в пионерском лагере, детском санатории, базе отдыха, туристическом городке, во время городского или межобластного тематического слёта, олимпиаде, на практической конференции, в учебной игре.
     Валерия и Роман принимали живое участи в жизни и развлечениях как больших, так и маленьких детских компаний. Среди других Роману запомнилось общение с Ириной. Девочка-подросток была старше Валерии года на три-четыре, а Ромки – на все четыре-пять. Но это не помешало ей играть с ними в «Семейного доктора» под ветвистым дубом в саду профессорского дома. Почему-то Ромка посчитал их двоюродными или троюродными сёстрами. Возможно оттого, что дачники были особой группой деревенского населения, в летние месяцы года носили городскую одежду, иначе общались, по-другому разговаривали и оттого казались мальчику состоящими в близком или дальнем родстве. Ошибочность умозаключения о родственной связи Ирины и Валерии выяснилась летом 2025 года, в часы болтливых посиделок одной из частых встреч семидесятилетнего Романа на веранде небольшого красивого коттеджа, выстроенного семидесятипятилетней Ириной на месте пришедшего в непригодное для проживания состояние дома её знаменитого деда.    
     Им очень нравилось бывать на Барской горе, к которой испытывали почтительное отношение, хотя никогда не задумывались о том, почему она так называется. Но если бы захотели, могли справедливо предположить, что прошлыми веками в зимние праздничные дни сюда с детьми и со своими гостями приезжали владельцы местных господских усадеб. Взрослые и дети скатывались здесь на больших санках, а деревенская детвора съезжала на полах своих меховых шубок и овчинных зипунов по ледяным спускам. Сама «гора» была обыкновенным холмом в полтора километра по диагонали, с высокими берёзами среди молодого разнолесья на её крутой северо-западной стороне.
     Если Рома и Лера уставали бродить, надирали сухую солому из оставленной комбайном посреди сжатого ржаного поля копны и ложились рядом – глазели на небо, слушали хлопотливый гомон птиц, наблюдали за медленным парением высматривающего полевых мышей и мелких птиц коршуна. Когда к звукам природы начинало примешиваться бурление в их пустых животах, возвращались в деревню и расходились по своим домам обедать.   
     Любили гулять в Митино – имении, некогда принадлежавшем древнему дворянскому роду  Кузьминых-Короваевых. Очень нравилась им аллея вековых лип, двумя стройными рядами возвышавшихся вдоль дороги усадьбы. Солнечного света густые кроны деревьев пропускали мало, и оттого место это никогда не зарастало молодняком лесных деревьев, диким кустарником, ковром травы, зарослями крапивы. В иных места оставались заметными дорожки яблоневого сада и тропинки регулярного парка.
    - Дедушка рассказывал, что в годы его детства они были посыпаны битым и едва ли не перетёртым в пудру кирпичом и утрамбованным настолько плотно, что корням и травам не хватало сил пробиться сквозь его массу.
     - Да ну! Они даже асфальт протыкают.
     - Асфальт пористый. Сквозь него и вода, и воздух проходят, а тут  получался такой монолит, что…
     - Башковитыми наши предки были. 
     - Да.
     - Богатыри не мы.
     - А как-то, мальчишкой ещё, дед принёс барину лукошко крупной земляники и получил от него пятак. Немалые деньги тогда. 
     - Щедро. Он какого года рождения? 
     - Пятого. Бабушка седьмого. Дед потом плотничал тут, когда здесь уже больница была… совхозная. 
     В годы посещения ими разорённой усадьбы ещё сохранились на месте господского дома остатки подвальных сводов из красного кирпича, прочно связанного раствором белого цвета, возможно, от смеси глины с яичным белком или известью. Ещё не сильно заросли и были хорошо видны места усадебных прудов, круглых и подковообразных. Понятно было, что они были очень глубоки, если их бывшее дно не заросло деревьями и не затянуло землёй за многие десятилетия. Видимость хозяйской заботы о порядке и красоте усадьбы сохраняла её атмосферу и дух самих людей, хозяев и работников и едва ли не являли их сиюминутное присутствие. Во всяком случае, они оба это чувствовали. Всё вокруг казалось сказочным, потому что явь была пронизана тайной, а в тайне присутствовала явь. Происходящее с ними было толстой книгой из кипы ветхих листов в новой твёрдой обложке, со страниц которой они считывали написанные ими самими строки. В одном месте стояла рощица тонкоствольных тополей с клейкими листьями и своеобразным, несколько неприятным запахом. По словам Леры, они назывались «американскими». Среди огромных дубов с широко раскинувшимися толстыми ветвями и стволов одичавших яблонь возвышались два большие  одно-этажные, обитые струганным тёсом серые здания. Одно из них отличалось очень высоким дощатым крыльцом. Но, кажется, это уже были постройки нового времени. В разные годы в них размещался и детский сад, и больница. В свою очередь, вслед за строениями барской усадьбы сгорели и они. Долгое время на их месте валялись ржавые трубы котельного отопления и полосы покоробленного во время пожара кровельного железа. Но постепенно всё это растворились в личных хозяйствах ближних деревень и скрылось под многолетним покровом опавшей листвы. 
     Теперь на пожарище том растёт высокая крапива, сквозь гущу которой бывает непросто пробраться с корзинкой для грибов или спиннинговым удилищем в руках.
     Роман и Лера были только друзьями. Отношения их были настолько чисты, что ни в его, ни в её голове и мысль не возникала о каких-то других. На этом основании юноша не имел нравственного барьера в разрешении выдвигаемых созревающим телом запросов. Он решал их, как мог, и тогда, когда жизнью предоставлялась возможность или он правдами и неправдами сам создавал условия её возникновения. Оттого, что отношения их были исключительно дружескими, мысли о возможности телесной близости не посещали ни его, ни, как ему всегда думалось, её голову. Душевные отношения и их телесная жизнь существовали в разных и далёких друг от друга  плоскостях, и одна не была помехой или препятствием другой. Верности Романа Лера не требовала, и ни тема эта в мыслях кого-либо из друзей никогда не возникала, ни речь об этом меж ними не заходила. Значение этого обстоятельства было большим и важным. Если бы в их отношениях возникла телесная близость, то, возможно, в жизни Романа Лера заняла бы всего лишь одно из мест, которые хранятся в памяти каждого мужчины по признаку степени случайности встречи и величине приязни и которые не вызывают долгих и тяжёлых переживаний. Но если бы их дружба продлилась до возраста, в котором люди обыкновенно задумываются о создании семьи, они не стали бы размышлять над выбором спутника взрослой жизни и тратить слова попусту.   
     Друзья не замыкались в общении друг с другом. Напротив, принимали живое участие в жизни местного и приезжего юношеского общества деревни. Все вместе ходили в ближайшие леса и рощи, на просеки, в местах лесной вырубки собирать землянику и малину, купались в речке, загорали на сухих песчаных наносах и на травяных коврах её берегов. Раза два организовывали суточные походы в ближние окрестности деревни. Вечерами жгли костры за околицей, рассказывая друг другу занимательные истории из своей жизни и жизни школьных или дворовых товарищей. Парни без конца курили, но девочки этой привычки не имели. Иногда сидя вокруг вечернего костра, пили красное вино, пуская по кругу железную кружку, – совсем по чуть-чуть и не до опьянения: дури для озорства, веселья, шуток и хохота, до слёз и колик хватало своей. 
     Ромкина партнёрша по играм в домашнем детском суду Валя Нюшина, о которой автор планирует  сказать несколько слов в другом повествовании, принимать участие в жизни молодёжной команды возможности уже не имела: родители повзрослевшей подруги голозадого детства Ромы переехали в село Караваево, но их дом навсегда остался для него Домом Нюшиных на всю жизнь. Их дом купила супружеская пара москвичей, живших в Чухлинке. В их семье было двое детей – младший сын Леонид и старшая дочь Людмила. Лёнька был ещё очень мал и, по памяти Романа, появлялся в деревне только несколько раз, будучи уже выпускником школы, а Мила была их ровесницей и энергичной компаньонкой в редкие свои приезды. Она поддерживала отношения с Лерой, но подругами они не были: видимо, их соединяла только обычная тяга друг к другу горожан в среде людей деревенских и москвичей среди горожан провинциальных.
     Общение Романа и Леры не было непрерывным и каждодневным. Ему было пятнадцать, ей шестнадцать, и возрасту их соответствовали личные дела и семейные обязанности. Он периодически погружался в жизнь деревенских и приезжих мальчишек. Ей нужно было что-то делать по дому и саду. Встречались тогда, когда он или она без предупреждения и уведомлений запросто приходили друг к другу. 
     -Ты чего, Алёшин, – за грибами собрался?
     - Не один, думаю. 
     - Сейчас. Возьму корзинку.   
     Лера поднялась по ступеням крыльца на веранду, приоткрыла дверь в коридор:
     - Ма-а! Я с Алёшиным за грибами!
     Они прошли длинной улицей деревни до опушки леса.
     - Вон дом Шаб;арихи.
     - Мы с пацанами «Стукалку» ей ночью устраивали. Подвяжем на нитке гвоздь над оконным стеклом, протянем от него нитку до кустов, стукнем пару раз и сидим слушаем, давимся смехом.
     - А она?
     - Ведьма! Ни разу не вышла.
     - Умная женщина. Я боюсь её.
     - Мы все её боялись. Затворница.
     - Куда теперь?
     - До Круглого куста, а там направо краем поля по березняку в сторону Васильков.
     - Это куда мы тогда с Шуркой Коренновым в поход ходили, а он брагой оппился?      
     - Да. Может, на его рвоте со сгущёнки молочные боровики выросли?
     - Ха-ха-ха! Фу, не напоминай.
     - Как он тогда?... На рассвете. Сидит у костра с кружкой браги, а в ней муха плавает. Он: «О, сразу с закуской!» и… 
     - Ну, Алёшин!
     - Ха-ха-ха-ха-ха… Есть что вспомнить.
     - Тут грибные места?
     - И красивые. Иди вдоль тракторной колеи. Правда, мне больше нравится смотреть на лес издали и с пригорка.
     - Мужичёк, ты лесовичёк!   
     - Сидишь у окна автобуса и любуешься, а они всё тянутся, не кончаются, до самой деревни. Даже можно свою остановку проехать. В сентябре, когда листья берёз начинают желтеть, а ещё лучше в октябре.   
      - Я знаю грибы. С дедом ходила. Подберёзовики – это грибы, которые растут под берёзой. Подосинники…
     - Подосиновики.
     - Подосинновики – это грибы, растущие под осиной.
     - Правильно. Подзаешники – это грибы, которые растут под зайцами.
     - Ха-ха-ха!
     - Лисички…
     - Под Лисой Патрикеевной.
     - Свинушки…
     - Растут под свиньями… Нет – кабанами! А есть грибы «подкабанники», Алёшин?
     - С тобой, пожалуй, будут.
     - Они полосатые?
     - Да. Хвостики ещё такие у них…
     - Штопором. Шампанское открывать. Белые растут под…
     - Под снегом.
     - Балдак'ар! 
     Лера сильно толкнула Романа в плечо. В падении он схватил её за руку, и потянул за собой, и они повалились в траву.   
     - А рыжики, Лер…
     - Тихо ты!
     - Я тихо. Под цирковыми кло-у-на-ми. 
     - Заткнись.
     Она насторожилась как сеттер на краю болота. Вслушивалась в звуки. 
     - Это кто?
     В стороне от них раздавался тревожный голос побеспокоенной птицы.
     - Чибис. Вспугнули. Где-то гнездо рядом. У нас эту птицу луговкой зовут.
     - Так она вон как далеко.
     - Значит, гнездо где-то рядом с нами. Уводит от птенцов. Пошли. 
     - Луговка. Красиво!
     - Очень. Корзинки у нас тоже красивые, но пустые.
     - А ты, значит, за грибами?
     - А ты?
     - Я за… лесом.
     - Честно, я тоже больше люблю процесс: гулять по лесу. И чистить грибы не люблю, особенно маслята.
     - А маслята… маслята у нас…
     - Матери отдаю. А чистые грибы летом редкость.
     - А чего меня повёл?
     - Идём обратно?
     - Не-е-ет!
     - Вот видишь. Дедушка Андрей большую корзинку белых принёс, я с места и сорвался.
      - А почему они колосовиками называются? Крупными такими вырастают?
     - У них ножка из глины.
     - Ха-ха-ха! Я тебя убью, Алёшин! 
     - В это время рожь в полях созревает. Колосится. Отсюда и «колосовики».
     На обратном пути вышли из леса в том же месте, у Круглого куста. Знакомой колеёй дошли до деревни и направились узкой тропинкой в свою Улицу. Издали увидели несколько Караваевских подростков, у дома Володиных возившихся с двумя мотоциклами. Одни подкачивали заднее колесо «Ковровца», другие пытались завести «Минский»*.   В общем разговоре выделялся голос Алексея, в просторечье Лёхи, наглого парня, двумя годами старше Романа и на голову выше его. Он сидел на крыльце родительского дома и раздавал неопытным ремонтникам ценные советы знатока.
     - Лучше, бля, с горки. Так не заведёте ниу'я. 
     - Завёлся же утром, Лёх! 
     - Я тоже, сука, завёлся утром. А сейчас…
     Тут появились они. Упустить безопасную возможность укрепления своего авторитета Лёха не мог.         
     - О! – Ромео! Смотри, Жульета, жениха потеряешь… Молчит, бля!
      Кто-то из пацанов вякнул в тон ему:
     - Графиня, ё! Прямая как копьё!
      Лёха заржал. 
     - Кака барыня ни будь, всё равно её ебуть!
     Лера схватила своего спутника за ладонь, крепко сжала её и тихо скомандовала:
     - Не останавливайся!
     А Роман и не думал. Неожиданность выпада, крайняя форма его выражения и неготовность к такой ситуации парализовали его. Мозг будто расплавился, и в этом киселе не могла сформироваться ни мысль, ни решение. Сознание залило свинцовым отупением. Он понимал, что объяснение его заторможенности есть, но никак не удавалось извлечь его из головы. Несколькими днями позже он понял, в чём было затруднение. Лёха был не один. Мотоциклистам от двенадцати до четырнадцати, но их четверо. А деревенский подросток – это та ещё пружина. Плюс Лёха. Трус в толпе – герой. Драки и крови из носа Роман не боялся. Но быть побитым, лежать придавленным к земле на глазах любимой девушки... Позор тяжелей поражения. Драгоценной дружбе – конец. В мудрости и преданности Леры он не сомневался. Но он сам потерял бы себя для неё. Безвозвратно. Потому что не простил бы себе унижения.    
     Лжёт ли повествователь сейчас? Себе! Совесть человека – его судья. Отвод ей дать никто не может: она одна, заменить не чем. Она не успокоится, пока не будет вынесен справедливый приговор. В рискованных ситуациях страх он испытывал и сильный, но трусом не был никогда. По безоглядности ввязывания в драку мог бы назвать себя полевым рядовым бойцом, если бы когда-нибудь задумался о ранге своей батальной квалификации. Пусть и не полководцем, но сейчас…
     Деревней ребята шли без разговоров. Без слов открыли калитку, молча прошли в палисадник. У дома Лера поставила на лавочку свою корзинку и приблизилась к нему. Ладонь правой руки она положила на его плечо, а левую на лоб. Рома вздрогнул от прикосновения ледяной ладони Леры и понял, как горячо его лицо. Осторожно, едва касаясь тела, он положил ладонь своей руки на её талию. В ответ она обняла его правой рукой и притянула к себе. Когда лоб остыл, а ладонь нагрелась, юноше вспомнилось прикосновение рук матери, в детстве так проверявшей, нет ли у него высокой температуры или сильного жара. Ромка часто-часто заморгал и пальцами сдавил горло под подбородком.
     - Ну-ну-ну-ну-ну!.. Нас двое, нас много – справимся!
     - Он тебя!..
     - Нет.
     - Он… меня!..
     - Себя! Он опозорил только себя. А если бы они сейчас тебя избили, ты представляешь, какой бы праздник у них был? Только этого и ждали, сволочи. Один гость папы как-то сказал: «Увидел дурака – отойди».
     - У мужчин по-другому.   
     - Всё равно – ты не ходи туда.
     - …
     - Не пойдёшь?
     - … Конечно.
     - «Конечно» – не пойдёшь?
     - Нет.
     - Слово?
     - Камень!
     Лера поднялась ко входу на веранду по ступенькам крыльца, остановилась на верхней. Открыла дверь, обернулась.
     - Поддубовики – это  грибы, которые рас-туут..
     Он уже думал о своём.
     - Алёшин! Растут поддубовики... ну?..
     - У Лукоморья... 
     - Вот и молодец!.. Фу-ух!
     Лера была так взволнована, что забыла попрощаться. Роман посчитал, что и его галантность сейчас будет неуместной и даже глупой. Вышел из палисадника, закрыл за собой калитку и, тихо посвистывая, спокойным шагом спустился по пригорку к своему дому.
     В избу заходить не стал и в комнату свою  не пошёл. Поставил корзину с грибами на садовый столик под клёном, направился в огород. В его дальней стороне раздвинул замшелый еловый молодняк плетёного забора и вылез наружу. По дороге вдоль картофельного участка не пошёл: Лера могла увидеть его с крыльца своего дома или в окошко веранды. Пригнувшись, прокрался к дальнему углу огородного забора соседки Елены Матвеевны, Колькиной бабушки по отцу и его товарища по рыбалке, и, прячась за насыпью автомобильной дороги, направился в деревню. Послышался звук мотоциклетных моторов. Он присел на корточки в тени ёлочки. По крутой дуге спускающегося налево поворота дороги проехали Караваевские на своих разбитых пердоплюях.
     На асфальтовой площадке автобусной остановки мошкарой клубилась вперемешку с дачной деревенская детвора. Две группы мальчишек и девчонок были заняты своими играми. Над ними возвышалась голова Лёхи. Он мешал игре одних и других, непрестанно квакая гортанным смехом. Роман подошёл вплотную к нему. Клокочущее сердце готово было лопнуть как перекаченный футбольный мяч. Скривив рот в наглой улыбке, Лёха уставился на него сверху и ждал, чего паренёк скажет. По какой области головы пришёлся удар гирьки кулака, Роман не понял, только Лёха сразу тяжёлой сырой лесиной завалился на спину. Бешеный юнец бросился к распластавшемуся на асфальте парняге, лёг на него нос к носу и, держа под собой бил, бил, бил, бил его с двух рук по мотающейся из стороны в сторону башке с по-лягушачьи выпученными глазами. Балбес так опешил, что не поднялся вслед за Романом, когда тот натешился и устал. Наказанный лежал и хлопал запылёнными веками испуганных глаз.
     Тяжело и громко сопя, медленно и не оборачиваясь, Ромка шёл домой обочиной шоссе, с наклонённой вперёд головой молодого быка, готового к новой битве с матёрым чужаком, переступая через капли слёз, падающие в серую пыль.
   
     Лёг рано, спал дольше обычного. Когда поправлял скомканное одеяло, почувствовал боль: тянуло кожу на сгибах пальцев. Глянул – почти все они в зеленовато-серых корочках на местах ссадин. Значит, вчера перепало и асфальту. Задумался, чем смазать. Если коровьим маслом, перепачкает манжеты рубашки и карманы брюк – бабушке хлопоты со стиркой. Если зелёнкой: будет заметно...
       - Дома, дома! Заходи, Валерочка. Не вставал ещё.
     Скрипнули доски крыльца, бухнула входная дверь, заплясала пружина двери на мост. Ожили  ступе-ни лестницы в сельник. Распахнутая, тяжёлая, низкая дверь ударилась о стенку гардероба.
     - Лежишь? Извини.
     - Ничего, Лер. Входи. Присядь вон. 
     Лера опустилась на указанный взглядом Романа стул, но тут же встала, подошла к кровати, села на её край и сбросила край одеяла со спрятанных под ним Ромкиных рук.
     - Ой!.. Боже мой! Дай сюда! А ту?.. Как изодрался, родной!   
     - Ды... Я...
     - Ты же обещал!
     - А что? Напомни, пожалуйста. 
     - Балда! Верка мне всё рассказала, а ей сестра младшая.  Горе ты моё! Баб Паш! Есть зелёнка или йод?
     - Она в огород пошла. 
     - Идём ко мне, я обработаю. Дурак! 
    
     С того дня Лёха относился к Роману, как младший к старшему. Рядом держался с плохо скрываемой опаской, был смирен, тих и уважителен по отношению ко всем окружающим. Как пациент психиатрической клиники в присутствии хирурга, прославившегося в среде медицинских работников страны успешными операциями демонстрационной лоботомии.
                8
     Друзьям нравилось бродить по дальним окрестностям деревни, листать открыточные виды летней природы в прогулках по крутым и пологим берегам любимой речушки Пекши. Попутно они знакомились с дачными поселениями на месте старых деревень, причудливым ожерельем нанизанных на тёмно-зелёную нить извивов русла реки, бегущей меж залитых солнцем лугов, среди рощ, в тенистых тоннелях береговых зарослей.   
     Когда часы дневного времени не были посвящены какому-то важному занятию или путешествию, бродили вблизи деревни. В окружающих её лугах и перелесках находили чем-либо необычные, необычно крупные или особо красивые цветы. Собирали из них два букетика, а по возвращении ставили их в «вазы» из стеклянных литровых банок. Простеньким этим действием они украшали свои комнатки в родительских домах, заменяли букетами личное присутствие. Свойство букетик имел волшебное, потому что умел разговаривать: он сообщал смотрящему на него, что расставание девушки и юноши временное, а то и вовсе кажущееся.
     Во время одной прогулки в рощице молодого березняка они повстречали повзрослевшую Ирину, гостящую у своего деда, знаменитого московского филолога. Их фамилию юноша не запомнил, вероятно, потому, что его уху новым было и её непривычное звучание, и необычное множество каких-то «перевер-зе»вёрнутых  в ней слогов. Романа поразила красота узкого девичьего лица с правильными чертами, стройность, несгибаемый стержень осанки, длинные суставы рук и ног человека хорошей породы и вся её благородная стать, возможно, потомка какого-то древнего аристократического рода. Она заметно стеснялась густой россыпи тёмных конопушек на её переносице и верхней трети щёк, глядевшихся карнавальной маской, и, наверное, тяжко страдала от этого. Когда девушки, коротко поговорив, попрощались, Роман поинтересовался, отчего у Ирины прерывистая речь и рваные звуки голоса. Выяснилось, что на почве несчастной любви та с целью добровольного ухода из жизни выпила уксусную эссенцию – основной смертельный напиток несмышлёных детей и неврастеничек с высшим образованием. Жизнь девушки врачи сохранили, но от химического ожога гортани последствия остались.    
                9
     В одну из встреч Роман узнал от Леры, что каждый год в августе бывает звездопад. 
     - С тринадцатого числа метеоритный дождь почти не прекращается, несколько дней.
     - Интересно.
     - Посмотрим? Стемнеет – приходи.
     Ночи в августе холодные. На вешалке входной веранды дома висел военный китель, в котором дядя Романа, младший сын бабушки Владимир, вернулся со срочной службы в демократической Германии. Надел под него толстый свитер и поспешил к Лере.   
     - Ты в сапогах?
     - А как же. Роса. 
     - Молодец, Алёшин. Идём!
     - Пошли.
     Роман вышел из палисадника вслед за Лерой, закрыл калитку и ромбиком деревянной вертушки закрепил её в проёме забора. Лера повернула налево, пошла пустырём и за ним направилась за деревню, уклоном дороги слободки, ведущей мимо строя четырёх плывущих поверх серебра росы и зарослей сирени безымянных домов, высокими мачтами телевизионных антенн над печными трубами напоминающих старинные шхуны и корветы, ведомые флагманским паровым фрегатом Дома Нюшиных.
     Лера шла быстрым шагом, ледоколом разбивая плотную толщу стелящейся по земле росы, а Роман следовал в остававшемся за ней сером канале воздуха первым судном каравана торговых кораблей. Непривычно скоро они оказались в низине луга. Здесь роса стелилась ниже. Трава была скошена, и движение ни-что не затрудняло. Подошли к ближнему высокому стогу сена и с огромным трудом, цепляясь руками за колющуюся траву, подсаживая друг друга и подтягивая, забрались на него. Упали на спину почти без сил и тут же забыли, где они и кто. Земли не было видно. Звездочёты плыли под тёмно-синим  небом с неподвижными звёздами и огненными прочерками буйного звездопада. Как долго они в молчании пролежали в этом прекрасном и пугающем великолепии величественного Пространства, невозможно было сказать, потому что Времени не было. Но вот Лера положила свою горячую и влажную ладонь на руку Романа.
     - Загадывай желание!
     Роман не понял. Желание? Зачем? Чего ещё желать? Так хорошо, что дыхание перехватывает. Такая мощная и непостижимая сила над головой! Ему ни говорить не хотелось, ни думать, а только чувствовать ещё и ещё  свою слитость с бесконечностью Вселенной. Он чувствовал себя и ничтожным под сенью усыпанной яркими звёздами тёмной небесной громады, и большим и могущественным причастностью родной галактике Млечного пути… «Никогда не расставаться с Лерой!» .
     - Загадал.
     - Скажешь?
     - Ннннн-нет! А то не сбудется.
     - Как хочешь… А я, знаешь, что загадала? Чтобы у меня было двое детей. От человека, которого люблю, Алёшин. 
     - Как пахнет сено!
     - Просто потому, что здесь тепло и сыро, а других сильных запахов нет, балда. Алёшин – балда! 
     - Чего балда-то?
     Она села, приблизила к его лицу своё почти вплотную, игриво и насмешливо затараторила:
     - Балда, балда, балда, балда! Алёшин, я вниз! 
     И съехала на спине со стога.
     - О-о-ох!
     Роман тут же спустился за ней. Лера сидела, привалившись спиной к стогу, морщилась от боли и сквозь сапог тёрла пятку.  Боль долго не позволяла ей открыть глаза.
     - Чёрт!.. высоковато.
     - Метра три, не меньше.
     - О-о-й-и!..Ноги ушибла. 
     - Подождала бы, пока спущусь.
     - Тебя дождёшься! Фу-у-у! Пошли, Алёшин, домой. Холодно.
     - Утро… Обопрись на меня.
     - Ну тебя. Сама. Пошагали!
    
     На выцветшей красной скатерти круглого стола его комнатки стоял стакан свежего молока, а рядом с ним на чайном блюдце лежали два ломтя ржаного хлеба – свежей домашней выпечки. Роман разделся и лёг в постель. Есть хотелось до острой боли в животе, но жевать он не посмел. 
    
     Проснулся чуть ни в полдень. Попытался восстановить в памяти длинный сон, но помнилось только то, что всё происходившее в нём было с Большой буквы.
                10
     Хочется думать, что в отношениях Романа и Валерии жила старинная история верности Муромских Петра и Февронии и зарождалась новая быль Владимирской земли под чистым покровом других имён. Однако состояться ей и быть записанной в людской памяти суждено не было. 
     Двадцать седьмого июня семьдесят третьего года Роман и Лера встретились в деревне по преодоление рубежей его восемнадцати и её девятнадцати лет. Днём пообщались со старыми знакомцами, а вечером, попрощавшись с увлечённо игравшей во что-то народное компанией сверстников, пошли прогуляться по окрестностям деревни. Спустились в луговую низину, по которой была натоптана босыми ногами и наезжена колёсами мотоциклов и велосипедов тропинка к речке. Бредя по щиколотку в молоке густой росы, вблизи от деревни делились новостями и впечатлениями прожитого в своих городах года. Перед подъёмом дороги к пустырю, на котором расположилась молодёжь, Лера сказала, что немного устала и предложила где-нибудь посидеть. Увидели невысокий стожок прошлогоднего сена, сели возле него. Роман спиной привалился к стожку, Лера прижалась к его груди левым боком, а он, как в одеяло, завернул её полами своей куртки. Говорили обо всём: о себе, о них, о деревенских и приезжих ребятах и девчонках. Удивлялись переменам в лицах и стати юных людей. Добром поминали тех, кто в это лето не смог приехать из своих Московий, Подмосковий и Владимиров с Ореховыми-Зуевыми. 
     - Во! Не умолкает, журчит, как раньше, да, Лер?
     - Сашка ростовский? Да, бешеная энергия у человека! И весельчак, и говорун.   
     - Ростовчане напирают.
     - Что ты! Любка Потапова тенью ходит за ним, а он принимает её обожание, точно сам жеманная девка меж двух женихов.   
     - Кто-то терзает твою гитару... Слышишь, Володь?..
     - Да, слышу... Кто?
     - Ой, прости, Рома.
     Лера сунула лицо до глаз в ворот своей куртки. Молчала. На груди Ромки, выброшенной на берег серебряной рыбкой, запрыгало её сердце.
     И он молчал. Сказать нечего было. И не мог. И не хотел. И рот высох.
     - Кузнечики стрекочут. Или это цикады? Как громко, да?
     Роман покусал губы, придавил зубами язык. 
     - Ну, что?.. Пошли к нашим?
     - Нет, Алёшин, я домой. Знобит. Проводишь?
     Роман не стал заходить в палисадник дома Леры. Калитку за собой она закрыла сама.
     - Ну, пока?
     - По-ка.
     - Спокойной ночи.
     - Да... И тебе.
      
     На широкой глади молока, разлитого в низинке за околицей деревни тумана, дедовский дом показался чёрным океанским лайнером, дремлющим с погашенными огнями посреди дрейфующих глыб арктического льда. Ромка обрадовался ему, как живому существу, и вдруг понял, что на всём свете у него нет ничего родней и дороже.
     Чтобы не скрипнуть ни одной доской, к двери веранды поднялся по массивной наклонной боковине ступенек крыльца, бесшумно открыл низенькую дверь в коридор и тенью проскользнул в сельник. Раздеваться сил не было. Стянул с ног мокрые сапоги и лёг на кровать, в чём был. Брошенной поперёк тела и точно связанной верёвками парой рук и ног он был похож на коня, павшего под кавалеристом в ходе сражения, или на загнанного легкомысленным наездником. В голове было непривычно пусто. Ни одна мысль, снова и снова повторяясь, не вращалась в голове. Не было чувств. Надоедающим повторением испорченной пластинки звучало в такт медлительной пульсации крови в висках начало народной песни, когда-то исполнявшейся дружным хором сидящих за длинным столом у низких окон их горницы близких и дальних родственников в дни календарных праздников и больших семейных событий:
     По Муромской дорожке
     Стояли три сосны.
     Прощался со мной милый
     До будущей весны.

     Он клялся и божился
     Одну меня любить,
     На дальней на сторонке
     Меня не позабыть.

     По Муромской дорожке
     Стояли три сосны…
                11
     Проснулся Роман около десяти. Голова лежала капустным кочаном сбоку подушки, уткнувшись кочерыжкой носа в серое бревно стены. На плечах лежало тяжёлым черепаховым панцирем старое отцовское полупальто из толстого коричневого сукна с чёрным воротником из плотно сбитого искусственного меха. За дверью передней были слышны бабушкины вздохи от возрастной немощи, звуки вливаемой в рукомойник и стекающей из раковины в помойное ведро воды, стук вымытой посуды и скрип дверок кухонного шкапа.   
     Залёживаться в постели он не любил, если не был захвачен историей читаемой книги. Безделье всегда томило его. Только решит, чем в первую очередь займётся, и подъём. А в тот день валялся в постели до полудня. Бабушка с дедушкой выходили в сени осторожно, переговаривались приглушённым голосом. Но ему до того не хотелось отвечать на вопросы о завтраке и самочувствии, что он притворялся спящим, стыдясь обмана внимательных к нему родных людей и мучаясь вынужденным своим притворством. Вспоминал вчерашний вечер, услышанные и сказанные слова. Надо было что-то делать, но тяжесть неопределённости расплющивала мозг, лишала воли. Открутить жизнь на день назад, как плёнку магнитофона, было невозможно. Значит, надо было идти, что-то говорить. Слов не подобрал. Сел на край постели, замер. В доме было тихо. Наверно, бабушка с дедушкой где-то у дома или в огороде...  Быстро оделся, вышел на крыльцо, присел на ступени надеть кеды. Визгнула створка оконной рамы кухонного окна. Сквозь тёмную щёлку выкатились мягкие звуки голоса бабушки.
     - Поел бы, милок. 
     - А!?.. Потом, ба.
     - Ну-ну, жених.
     Створка рамы визгнула ещё раз. Щепотка пальцев морщинистой ладони задвинула тяжёлый стержень тугого шпингалета. За стёклами заплясала возвращаемая на своё место деревянная рамка с капроновой синей сеткой, от комаров.   
     На лавочке под тенью стены дома сидела мать Леры. Она обрывала с кисточек смородины красные ягоды и ссыпала их с ладони в стеклянную фруктовницу, стоящую рядом с кузовком, из широких полос берёсты.
     - ЗдрасьтётьНин!   
     - Здравствуй, Рома. Угощайся смородиной.
     - Спасибо. 
     - Она у Милы. Как встал, так ушла. Скажи, чтобы завтракать шла. А то обед скоро. 
     Ещё издали Роман заметил Леру, с отрешённым видом сидевшую на замерших качелях. При его появлении она не пошевелилась, не подняла склонённой головы.   
     - Пришёл?.. Здравствуй.
     Заготовленных слов у Ромки не было.
     - Мама завтракать звала.
     - Угу. Не хочется. 
     - Знаешь... Ва... лера... Я... больше не приду!
      У опушки Митинского леса послышался звук мотора. Колёсный трактор долго, точно нехотя, приближался к деревне. Вот он задымил чернотой на дорожном взгорке перед деревней, отдышался на перекрёстке рядом с автобусной остановкой и легко покатил вдоль горохового поля в сторону Полом. Пушечная дробь газовых выстрелов из его выхлопной трубы слышалась и за дальним перелеском, у самой «Пьяной горки».      
     - Ну что, пошли?
     Лера поднялась с качелей, но, не сделав и шага, опять села.
     - ... Погоди... не могу идти... Ноги ватные. Подкашиваются. Посижу.
     Он не подошёл к ней.
     - Ты иди…
     Роман крутнулся на месте.
     - … если хочешь.
     Он сделал пяток шагов, остановился. Идти один не хотел: это было бы равносильно тому, что он оставляет человека в беде. Дождался Валерию. Шли рядом. У палисадника дома она от слабости или головокружения покачнулась. Роман поддержал её, взявши под руку. Лера бросилась к нему, обхватила его обеими руками внахлёст, крепко-крепко прижала к себе и замерла.
     - Алёшин, ты Алёшин!..
     Он дышал часто, но воздуха вокруг не было. В ушах глухо бухали большие оркестровые барабаны, и, будто принесшиеся из-за облачной высоты, под чугунным куполом его головы прогудели семь сплющенных горем и приглушённых подавляемыми слезами слогов:   
     - Роман. Алексеевич.
                12
     Вне стен дома у Романа было только одно любимое место, где он мог находиться подлогу во всякое время суток и в любую погоду – Пекша. Вот и в тот день, после разрыва отношений с Лерой, не мог думать ни о чём другом, как о речке, неизменной и верной подружке. Сидел на высоком берегу с детства памятной Кручи, швырял в воду обломки сухих веток ивняка, думал. Омертвевшим мозгом пытался понять: человеческая тень, в дрожащих на ряби зеленоватой воды очертаниях которой снуют серебристые мальки плотвичек, чья? Этот, не позволяющий ей отплыть от берега и догнать медленно плывущие листочки берёзы ссутулившийся владелец, он теперь кто? Как он будет жить дальше без..? Один.
     «Нырнуть к рыбкам, да раков накормить. Придонной тухлятинкой? Тфу!» 
     Очевидным стало, что в женской жизни Валерии произошло событие, навсегда переменившее её. Это история многих людей юного возраста, когда душа человека ещё не созрела, а зверь его тела уже подрос, он силён, голоден и настойчиво требует насыщения. Люди взрослые знают, что устроенная мудрой природой анатомия и физиология высших млекопитающих животных позволяет им в случаях крайней необходимости без контакта с партнёром снимать напряжение половых органов и так сохранять верность любимому человеку. Значит, у Валерии в Москве было серьёзное увлечение мужчиной. 
     Общая жизнь друзей была отменена, и в личных судьбах их готовились перемены.
     В тот июньский день, двадцать седьмого числа, прежнего Ромки не стало.
     Но это было только одно из двух свершившихся большущих событий. И не главное.
     Выяснилось, что за время общения с Валерией в Романе родился и вырос Алёшин. Юноша прошёл жизненный цикл четырёх превращений, характерный для чешуекрылых насекомых. Из яйца выползла личинка, окуклилась, из неё выкарабкался мотылёк и расправил крылышки.   
     Можно было бы сказать, что этот новый человек постепенно вытеснил Романа, заместил собой. Но, скорее всего, второй наложился на первого. Ведь не было бы Романа с его особенностями, Алёшину не на чем было бы вырасти и закрепиться. Саму же основу вчерашнего доверчивого и наивного человека отравила или выела, словно серная кислота, смертельная доза жизненной правды, к которой юноша не был готов.
     Считать явление Алёшина заслугой одного только общения с Валерией было бы не вполне верно. Утром двадцать седьмого июня он ещё чувствовал себя одного роста со всеми людьми и ходил с ними по одной земле. А двадцать… девятого внутренне стал выше. Не чувствовал себя над другими в смысле высокомерия, но стал с недоверием смотреть на людей со стороны, из космического пространства, простёртого над их головами. 
     Раньше он считал, что люди такие же, как он, и все совершают одинаково нравственные поступки. Но теперь осознал себя человеком, не способным совершить поступки, на которые легко решаются другие люди, когда уверены в своей безопасности и в отсутствии угрозы наказания. Фильтрация плохих и хороших поступков в его сознании происходила через барьер твёрдой уверенности или запрета: «Я такого никогда не сделаю». На этом договоре с самим собой кристаллизовалось качество его нравственности, его особой чистой этики. Вот тогда родился не то чтобы моралист и начётчик, но он стал или в нём наметился наблюдатель за жизнью людей, общества, государства, мира с их традициями, нравами, культурой, религией, политическими системами... Постепенно появилась склонность к анализу фактов, явлений и процессов, к группировке их по родству признаков и наивное стремление встречающиеся в них вывихи исправить. В годы учёбы в институте он записывал свои мысли на полях общих тетрадей для записи лекций. Все они пропадали вместе с тетрадками, выбрасывавшимися в мусорную урну после сдачи экзаменов. С какого-то времени начал относиться к своим записям серьёзней и стал покупать карманные блокноты, позже – толстые ежедневники. Всё это не означало, что сам он в своей жизни не допускал ошибок и оплошностей: как все люди, он жил первый раз. Но если совершал предосудительный поступок, строго себя судил и жестоко наказывал тем, что никогда не позволял себе забыть о нём.   
     Валерия знала того Алёшина, с которым общалась прежде, но о возникшем невидимом знать не могла и о его существовании не догадывалась. Схема произошедшего, наверное, казалась ей простой: был Алёшин, его не стало. Значит, остался Роман.
     Несомненно, в один из дней, последовавших за двадцать седьмым июня, мощный разряд нервного напряжения пронзил молнией и Валерию, а позже для выздоровления и ей потребовалось найти себя в чём-то. Открыла ли она в себе новые таланты или пробудились её природные дарования? Всем им или только их части она старалась найти применение и обрести в них успех, Алёшину не было известно. В полном ли здравии она пребывала? Но как можно делать выводы о душевном благополучии человека, не находясь рядом с ним круглосуточно. Испытавший первую сердечную драму человек становится хоть в малой степени психически ненормальным, живёт с этого момента больным, а его внешнее здоровье – факт кажущийся и нередко даже ему самому. Каждый создающий впечатление своего благополучия человек живёт в окружении людей, притворяющихся счастливыми. Такая группа соседствует с другой, та – с третьей и четвёртой... и все они образуют бодрого вида население.   
     Могло ли с ними всё произойти по-другому, кончиться иначе и привести к результату без тяжёлых последствий?..
     Алёшин был так устроен, что однажды возникший рядом с ним человек никогда уже не уходил из его жизни. Даже если со дня последней или единственной с ним встречи он больше не появлялся. Это означало, что и Валерия никогда не покидала его. Их теперешнее сосуществование обостряло то, что их дома располагались в нескольких десятках метров друг от друга. Живущие враждебно и врозь, они находились в предельно малом и чуть ли ни в сжатом пространстве, отчего высокий драматизм их ситуации были наполнены признаками низкой комедии. 
     Они были рядом, но не вместе. Их недавнее единство сменилось их близким присутствием. Они кружили вкруг друг друга, подобно двойной звезде. У каждого была своя орбита движения. Третья орбита была их общей, и вместе они вращались вблизи планетных систем других людей и между ними. При всех обстоятельствах их новых отношений такое положение не позволяло считать их далёкими друг от друга и чужими совершенно. Оба они испытывали поровну и душевное удовлетворение, и психические страдания. Так вращающиеся вокруг друг друга намагниченные металлические шарики, как бы ни силились, не могут освободиться друг от друга, и эта жесткая и мучительная их борьба невидима. Вольно и невольно он и она являли собой неистребимую двойную молекулу человеческого сообщества, называющуюся «единством несовместимых мужчины и женщины».    
                13
     Теперь главные события происходили уже не в общей жизни молодых людей, но в каждой отдельно. Однако их разобщённость оказалась только внешней и сохраняла этот вид исключительно в оптическом диапазоне материальной действительности.
     С того всё изменившего июньского вечера история дружбы хорошего мальчика с хорошей девочкой осталась во вчерашнем дне. В сегодняшнем дне была неизвестность, а в дне завтрашнем – временная пустота. Жизнь юноши внезапно распалась на отдельные рельефы времени, и так образовались три его пространства: прошлое, настоящее и будущее. Мысленно их можно представить тремя огромного диаметра горизонтальными кольцами, параллельно расположенными друг над другом, со стратосферной разницей по высоте.
     На кольце подземки Прошлого живёт Ромка в обстоятельствах, в которых его друг и любимая девушка не назвала его Володей. Супруги жили долгой счастливой жизнью и не умерли ни в один день, ни в другой.      
     В одно время с ними на линии наземного кольца Настоящего здравствует помирившийся с Лерой Алёшин. Правда, для не знавших о его существовании людей возле них почему-то постоянно крутился Роман. 
     На воздушном кольце Будущего, которое однажды наступит и станет таким же очевидным, как нынешняя явь, зарождается бытие человека, который однажды будет писать об этих хороших ребятах свои воспоминания. И сам повествователь, и герои этих историй незыблемо существуют на трёх кольцах не всеми людьми видимого реального пространства. Всех их постоянно окружает сменяющее друг друга множество знакомых и незнакомых людей. Так что всю эту конструкцию можно назвать невероятно фантастическим и вместе совершенно реальной гигантского масштаба архитектурной конструкцией метро с тремя параллельными кольцевыми линиями длиною в бесконечную  жизнь. Все происшествия в пространствах этих гигантских золотых по причине их нетленности колец происходят одномоментно, с ничтожной для времени космических масштабов разницей. Все последующие события этой истории докажут и точность описания пространственной геометрии временной конструкции, и достоверность фантастических событий, и фантастику обыденной реальности. Раз возникнув, эти параллельные пространства и времена уже не могут исчезнуть. Более того, закономерная и математически обусловленная их близость друг другу создаёт условия их постоянного взаимодействия. Так возникают сгустки противоположно заряженной физической и психической энергии, которые периодически тяжело и сложно перетекают друг в друга. 
     Действительность пространства и времени Настоящего Алёшина делает очевидным то, что Валерия почти постоянно находится поблизости. Постоянное же присутствие Романа и Алёшина вблизи неё создаёт в жизни Валерии схожую конструкцию временных пространств. Назвать конструкции их бытия самостоятельными можно только условно. Но ещё! Они не только не были независимыми, но входили друг в друга и были тремя малыми звеньями величественной и бесконечной цепи жизни, соединяющими схожих с ними и вовсе не похожих на них людей. 
     Реальность двух крайних пространств этого повествования – Прошлого и Будущего – доказывается продолжительностью и запечатлённостью этих событий самой человеческой памятью. Промежуточное третье пространство – Настоящее – подтверждает то, например, что вот сейчас, находясь в нём, повествователь пишет о Романе, который действительно существовал в его прошлом. А в настоящем этого Романа одна хорошая девушка, которую он трепетно любил, называла его «мой Алёшин». 
    
     Небольшая мастерская по ремонту бытовой техники. За офисными столами на тощих железных ножках двое коллег Алёшина. С улицы входит девушка лет девятнадцати. Ничего не говоря и ни к кому не обращаясь, как если бы в комнате никого не было, плавной поступью следует в коридор внутренних помещений.
     Многозначительными взглядами парни понуждают коллегу к действию.   
     - Ну!.. Ро-ома!?. 
     Он не двигается.    
     - Ты же пишешь песни! Спой их ей. 
     Девушка возвращается, минует комнату. У низких ступенек перед дверью выхода оборачивается. Это Тыы. Невысокая, стройная, с изящной худобой рук и шеи, с прямыми, гладко уложенными на голове каштановыми волосами, собранными на затылке в озорной хвостик. Тыы пристально смотрит на Алёшина. За сиреневыми овалами солнцезащитных очков угадывается радужное сияние девичьих глаз, сдерживаемая нежность и искренность смешанных горячих чувств.    
     Тыы и он идут плечо к плечу по большой площади, асфальт которой изломан работой отбойных молотков. Он первым прерывает согласие их дружеского молчания.   
     - Ты-ы.. знаешь, под этой площадью новую станцию метро строят. 
     - И не одну! Здесь их будет целых три, огромных кольцевых, на разной высоте. А я живу на «Пап'ербе». Едем?
     - На Па... п'ербе?.. Конечно!   
     Ему неловко от незнания выдающегося человека, возможно, одного из первых московских метростроевцев, в чью честь названа станция, вблизи которой живёт Тыы. Но он никак не выдаёт своей неосведомлённости. Чувствует, что Тыы понимает это и, как это бывало раньше, великодушно щадит его самолюбие.
     Из оплаченных ими двух входных билетов ворчливый настенный кассовый аппарат с обтёртой по серым углам молотковой эмалью высовывает язык из трёх. Кряжистого сложения пожилой контролёр в отороченной золотым галуном ливрее гостиничного служащего пробивает канцелярским дыроколом два крайних билетика и оставляет нетронутым третий. Искрясь отеческой добротой из-под тени козырька форменной фуражки военного моряка, улыбается в моржовые усы и протягивает парочке влюблённых всю ленту. 
     - Отдать концы!
     - Есть отдать концы, капитан!
     - Счастливого плавания, молодёжь! 
     - Спасибо!
     - Спасибо, да.   
     Они стоят на одной ребристой ступеньке эскалатора, неотрывно глядя друг другу в глаза. В конце ленты Алёшин поддерживает Тыы, взявши под руку чуть выше локтя, а Тыы плотно прижимает пальцы его ладони к упругому теплу своей блузки. Парой сросшихся плечами сиамских близнецов они переступают порог широкой двери вагона подошедшего поезда.   
     - Нам через одну...
     За окнами мелькают тоннели смежных линий, вьются толстые электрокабели, вспыхивают настенные факелы дежурных фонарей. Поезд врывается в ярко освещённый зал, жёстко тормозит и, чуть качнувшись,  замирает.   
     - Выходим.
     Лестничные и эскалаторные переходы незнакомого зала подземки озадачивают Алёшина. 
     - Нам туда.
     На ступени длинной ленты подъёмного эскалатора они держатся за руки, молчат друг о друге. Тыы складывает тонкую ленту билетиков бабочкой для игры с котятами и пальцем прижимает её к своей верхней губе в виде торчащих в стороны усов.
     - Отдать концы!
     - Похоже... Очень!
     - А то!
     - О как! Ты посмотри на номер билета. Первые цифры.
     - Сто сорок...
    - Я родился четырнадцатого числа.
    - А я двадцать первого. Одни семёрки! 
     - Давай оставим по билетику у себя, как говорится… на счастье.   
     - А лучше – этот оставим, непробитый… У нас.
     - Дав!.. ваай.
     - Правда!?
     - Правда.   
     - Ура-а-а!.. 
    
     В груди проснувшегося Алёшина торжественно клокочет сдержанная радость без вины осуждённого, только что узнавшего об отмене его казни накануне назначенной на полдень начавшегося дня. Слышен многоголосый стройный говор инструментов симфонического оркестра, исполняющего незнакомую пьесу патетического звучания. Он силится ни о чём не думать, чтобы случайно не нарушить переживаемую гармонию звуков и чувств. Но слова являются сами:
      «Прекрасна явь! Величествен, возвышающий её чистый сон! В ночных грёзах измены не убивают чувства. Любовь моя не умерла. Теперь мне точно известно название станции метро, вблизи которой Она живёт».
 
                _________

          Пояснения к отметкам (*)
     1 Универсальный магазин.
     2 То есть, орёт. Местная норма глагола настоящего времени, единственного числа от глагола неопределён-ной формы «орать».
     3 Рыболовные снасти без поплавка для скрытого ужения рыбы со дна, так называемые «донки».
     4  Клячик – самодельный снаряд для детской игры. Представлял собой деревянный брусочек приблизитель-но 50х100 мм, крайние трети которого стачивались в форме ромба. Ударом палки сверху по краю лежащий на земле спортивный снаряд подскакивал и летел с быстрым продольным вращением.
     5 Выпускнику ВУЗа выдаётся значок о получении высшего образования, ромбическая форма которого на-поминает поплавок рыбацкой снасти.   
     6 ИТР – инженерно-технический работник.
     7 Марка мотоцикла чешского производства.
     8 Только в процессе работы над повествованием в 2023 году сочинитель узнал из Интернета, что авторство стихотворения принадлежит Вадиму Егорову. Имя известного автора-исполнителя на его отношение к «Ланке», услышанной в названных обстоятельствах того времени, не изменило - упрямо вмешивается лич-ный  мотив, однако формальные достоинства стихотворного текста бесспорно причисляют произведение к числу шедевров авторской песни. 
     9 Марки мотоциклов.