Тайны щучьего зуба Гл 22. Живый в помощи

Глава 22. Живый в помощи

Знобит, ночной холод забирается за воротник, через мокрые сапоги в ступни и выше, к пояснице. Тело, остывая, трясет, до барабанной дроби по нервным окончаниям.

– Иди к роднику, – голос настоятельный. Чей? – Флягу принеси.

– А-а, кто ты? – Ищу глазами этого человека.

– Принеси-и-и, – так ударение ставят на последнем слоге люди, терпящие боль, поэтому, чтобы не нервировать этого человека, не оглядываясь, иду по тропе. Нет, самой ее не вижу, темно, но ощущаю ее тень, то ли боковым зрением, то ли еще как-то. Ноги сами несут меня по ней как-то уверенно, быстро переступая друг на друга, а я подчиняюсь им, боясь перечить их взятому темпу испугом – оступиться и упасть. 
Уперся во флягу. Спасибо полулунию, вовремя ее разглядел и – остановился, а то, споткнулся бы о нее и полетел кубарем вниз. Она полная воды, неподъемная. Руки ищут ее ручку, не находят. Оказалось, стоит вверх дном.

Перевернул ее, пытаюсь поднять. На чувство, что это сделать неудобно, не так стою, не обращаю внимание. Поясница дает позывной, чтобы остановился, не то сорву ее, но руки и ноги, заняв свои места, так сказать, готовы «пойти на штурм». Моя мысль, что сейчас ни в коем случае этого делать нельзя, остается только на подсознательном уровне, а тело приседает, ладони сжались на ручке фляги и…

– Не торопи-ись, – снова слышу тот же голос. И в тоже мгновение приходит осознание, что не человеческий он, а всего лишь шум колыхания вершины деревьев от ветра.

Ничего не пойму, как такое может быть? Он, ветер, есть, но дует вверху, выше меня, а внизу тут, где я нахожусь, его нет. И, замираю, словно какая-то внешняя сила вошла вовнутрь моего тела, заставив остановиться. И в эту же секунду подсознание, как кочегар в топку, подбрасывает мне новую порцию «угля»: почему я, это не я, а какое-то чувство, которое не управляет моими желаниями, а подчиняет их чему-то, которое тоже во мне? А? Оно – главное? Но кто оно? Это ноги, которые сами идут туда, куда им нужно? Оно – это мои руки, которые сами действуют, как хотят? Оно – это моя нервная система, которая как хочет, так и управляет всем моим нутром? Оно – это та же самая многопудовая тяжесть, опустившаяся вниз ног, и подчиняющая их себе? А кто такой я, тогда?

– Дух, – снова слышу повелевающий мною голос, в виде шумящих над головой веток.

Звонкая струя льющейся из родника воды, напомнила мне, что сильно хочу пить. Ноги развернули мое тело, и делают шаги вниз: первый, второй, третий, остановились, присели. Моя правая рука, сложив лодочкой ладонь, тянется вперед, и, найдя этот льющийся ручеек, наполняет ее.  Брызги освежающей воды летят в сторону моего лица, жмурюсь и наслаждаюсь этим приятным чувством. Так уже было когда-то со мной.

Рука подносит к моим губам наполненную водою ладонь. Я припал ими к ней, и
медленно, не торопясь, всасываю эту влагу в себя, ощущая приятный, прохладный напиток, бегущий в мою глотку, смачивающий собою нёбо, рот.

Приятный сигнал наслаждения, или близкого к этому ощущению, передается в мою подвисочную и подлобную части мозга, который радуется и увлекает меня с собою в какое-то время, когда я  с таким наслаждением чувствовал то же самое.

А-а-а, вспомнилась «зеленка» – шелковичный сад, спускающийся к роднику. Его вода, быстрая и чистая, как слеза, бежит по камням. Ее мокрая прохлада хлынула на мое потное, горячее, грязное от пыли лицо, на потрескавшиеся и ссохшиеся губы, на язык...

Таких ситуаций было много в моей жизни, и не только тогда, знойным летом, когда служил в армии. А и здесь, в лесных чащах Сибири.

– Напился? – Спрашивает ветер.

– Нет, – отвечаю я. – Кто я?

– Душа.

– Повтори, кто я!

– Душа.

– А ты, кто?

– Я – ты.

Наконец я почувствовал, что сам начинаю управлять своим телом с помощью своего сознания, а не шаблонно, как несколько минут назад, пытаясь поднять флягу с водой. Я, оперся на руки, и перенес тяжесть своего тела на ноги. Они, поймав равновесие, напряглись и подняли мое тело над родником.

Осмотрелся по сторонам, вокруг одинаково темно. Но, тут, же приходит и сомнение этому, так как я вижу очертание каких-то предметов, бесформенных, хотя какими у них должны быть формы –¬ вертикальные, горизонтальные, округлые или плоские – мне хорошо знакомы. Вертикальные – это деревья, широкие – кустарники, узкая – тропа. Так, а не как иначе.

Шум, приближающийся ко мне, в долю секунды сообщает, что это человек.

– Ванятька, ты! Дай я умоюсь, – это Столет. – Фу, как харасо-о, о, как хорос-со, – радуется он, плескаясь в воде. – Ты, сё, там-то Пятровищ это, тебя послал да? Фу-ууу, как харасо. О-ох. Эта, Ванясь-сьтька, это, Чача там. Ты это. Пойдем-ка, куссать будем-то. Постсли, – и ухватив меня под локоть, тащит в сторону, где стоит фляга. Ухватившись за ее ручки с обеих сторон, подняли и понесли наверх, к кострищу.

Запах запеченного мяса вызывает чувство голода, выделение во рту обильной слюны. Но Столет не дал мне и минуты задержаться у костра, толкает в сторону болота:

– Чачу бери и помой его, на, – и уложил мне в руки ворох одежды. – Чача, иди к Ванятька, иди, кушать пора. Иди, мойся, грязный не пущу, иди. Ванятька, бери его…
И тут же перед моими глазами появился тот самый Илья, громадный, великан, которого не столько видишь, сколько ощущаешь рядом, слыша его громкое дыхание.

– О-о, Ванька, Ванька, пойдем. Я его видел, – быстро заговорил Илья.
Но мне сейчас не до того, чтобы слышать сбивчивые и непонятные слова и фразы этого человека.

– Илюша, пойдем, умоешься, оденешься, – говорю ему.

– О-о, Ванька, Ванька, а он, пришел.

– Да, да, Илюша, пошли, пошли, нас ждут. Потом мне про все это расскажешь. Пошли.
И снова мои ноги сами несут меня к тому невидному роднику, не обо что, не спотыкаясь, легко переступая через какие-то предметы, своевременно уводя меня от Ильи, наступающего мне на пятки. И вот мы уже с ним на месте. Успеваю сделать шаг в сторону, чтобы пропустить Чачу. Он с размаху прыгает в «вазу» с родниковою водою, и бултыхается в ней, громко смеясь, что-то выкрикивая, как ребенок, брызгаясь водою.

– Ой, Ванька, какая благодать! Какая благодать! Туча меня била, ругала, жгла. Ой, Ванька, как она меня истязала, ой, топила, ой, душила. Голову олешки забрала, и выгнала меня, выгнала! Надо Столета еще попросить, мало ей головы, мало. Ой, как хорошо, ой как холодно, ух. Все, хватит, давай одежку мою, пошли к Столету.

– 2 –

Рассвета еще нет, хотя, как сказать, вверху, высоко над нами ночь становится светлее, напитываясь молоком. Ветер какой-то необычный сегодня, внизу его нет, а чуть выше, в гривах сосен такой фокстрот устроил, что создается такое впечатление, каждое дерево отдельно с ним в танце кружит.

Петрович со Столетом, говорят, что то, что здесь происходит, бывает только здесь. А я этому уже и не удивляюсь. Каких только не увидел необычностей здесь, что поверить можно и тому, как ветер со мною разговаривал. А что, может и разговаривал, с помощью шума деревьев. Необычно? Ха, это смотря на то, с какой точки зрения. Мы можем разговаривать словами, можем указыванием на что-то глазами, руками, щелканьем пальцев, строя разную мимику на лице. А у ветра та же мимика – это поднятая пыль, волны, шум деревьев. Верно? Верно.

А чего ходить далеко за примерами? Вот, они же говорят мне, что эта туча над болотом, находится здесь постоянно. Всматриваюсь в ту сторону. Мерцание зеленых огоньков вроде есть, только плохо видны они, а значит и туча на своем месте.

«Погоди-ка, погоди-ка, Ваня, ¬– говорю себе, – а если этот ветер есть, то значит, он эту тучу должен был согнать с этого места, смести ее с него, как метлой. Это же обычное физическое явление. Ну-ка, где она, посмотрим сейчас, посмотрим. Хоть и темно, а туманность ее видна, – присматриваюсь. – Вроде, да. Ха, так ведь и Илья мне говорил только что, что он был в этой туче, что она его топила, душила.
Ну, ясное дело, если там из болота наружу выходит газ – метан с сероводородом, которым дышишь, то чего только тебе не покажется – и паруса, и тучи, и инопланетяне в том числе».

Столет искусный повар, приготовленная им оленина, получилась мягкой и сочной. Чача, сидевший рядом со мною, поднялся, отложил в сторону свой котелок с мясом, и посеменил в сторону болота. Я, почувствовав его сильное волнение, вскочил с бревна и всматриваюсь в ту сторону, в предрассветной мгле которой, вот-вот растворится Илья.

– Ваня, все нормально, кушай.

– Так, может там где-то рядом сейчас медведь кормится.

– Олени нам бы об этом подсказали, – говорит Виктор. – А они спокойно ходят и пасутся. Значит, все вокруг нормально.

– Ну, Илюшка, смотрю, временами как полусумасшедший, ведет себя! – Не успокаиваюсь я.

– Вань, у Чачи уже много-много лет такая чача в голове. С того самого времени, когда Столет спас его на реке. И не везде он так себя ведет, а только здесь, только здесь. Вот же он стоит. Рядом, смотри, в десяти метрах за твоей спиной.

– Слышите, он там с кем-то говорит? – Не унимаюсь я.

– С Пил-ойкой говорит она, – сказал мне Столет.

– Пил-ойкой?

– Ну, по по-русски это означает туча-старик. Пил, по-хантыйски обозначает туча, на небе которая. А ойк – это старик.  Слышишь, он говрит ей, зачем ты меня била, зачем больно била. Не хочу больша. Он такой вот всегда, как здесь сейчас. Всегда! Он с ней говорит как с живой. Он знать это, знать. И знаю, что он щас скажет. Он придет сюда и скажет: «Щищас Ченча видел». А Ченч, тебе скажу по секрету, плохой лис. Совсем лис. Нет, не лис, он, а самый-самый хитрый лолмах.

– А кто такой лолмах? – Спрашиваю у Столета.

– Росамаха такой. Жуть звер, лолмах, жуть. Ченч, прокурор была. Страшный прокурор, мою семью гнал от тута, потом от тута, – показывает рукой в разные стороны леса, – торговал, деньгу брал, а они качалки ставил, там, там, там, везде ставил. – Столет в волнении, все быстрее и быстрее говорит, не полностью произнося слова, от чего начинаешь путаться в их смысле, и уже плохо улавливаешь смысл целостных фраз. – Нас с оленьми от тута гнал, нефть качал. А теперь он всё, всё, он теперь всё. Мы ему говорим, что ты виновата Ты теперь и живи так, как мы. Сиди на цепи, наш пес.

– Как это понять на цепи? – Спрашиваю я.

– Так, вот, так. Цепь тут у него, – Столет по своей голове стучит. – Дурак стал, у нас живет, говорит, царь он. Мы его туда, на землю, в город послали, а он нет, не хочет, говорит царь он. Он здеся царь, вот. Всё. А Чача, нет говорит, Пил-ойк виноват. Он держит Ченч. 

Петрович взяв меня за рукав и шепчет:

– Если захочешь, потом сходим и посмотрим на Ченча. Да, да, тот самый Ченч, прокурор наш. Свихнулся человек, понимаешь? Судить его должны были у нас, слышал? Взяли его за руку, проворовался. Ну, слышал, что его хотели убить те, кто купил его. Он убежать хотел от них. А как? Все его знают в лицо, и бандиты, и просты люди. Все его ненавидят. Ну, вот и хотел уйти как лис, через лес. Потерялся видно, а может по дороге и с ума сошел. А дальше не знаю.

Не лезь в эти дела, Ваня. Подальше будь от всякой политики. Пусть все идет так, как есть. Хорошо? Кушай ото, лучше, – подает мне в руки котелок Петрович. – Прошу тебя, там так все с ног на голову перевернуто, что уже не знаешь, а как должно быть.

– Верно, – соглашаюсь с Груздевым.

– Нет, давай проведем это время спокойно, не пойдем мы на Ченча смотреть. Сколько уже той жизни осталось то.

– Успокойся, успокойся, Петрович. А щука. Не там ли живет, где Ченч находится?

– Да нет, нет. Я и сам не знаю, где тот Ченч находится. Столет здесь живет, там, родовые угодья его родни. Пастушит здесь, мы кажный год с ним встречаемся здесь. Через месяц-полтора, он нас вернет назад.

– Все-все, Петрович, успокойся и ты, а то весь на нервах, – успокаиваю своего товарища.

– Он, таперича, Ванятка, как сын мне, – шепчет Столет. – Один я, и он один. Мы оленя пасем. Там моя родня есть, любят его. Хороший Чача, добрый Чача. Ты пришла с Витькай Пятровичем. Гости наша будешь. Хорошо будет.

Глядя на костер, поддерживаемый нами, действует на мою нервную систему успокаивающе. Пастушья одежда из оленьей кожи, которую принес Столет (толком и не рассмотрел ее), согревает, как и огонь, успокаивает, располагает к дремоте, которой и не сопротивляюсь, а с большим желанием поддаюсь ее чарам.

Уснул? Наверное, может и так, а может, и нет. Вокруг серо, видно рассвет пришел. Мерцание приглушенного темно-зеленого оттенка над болотом привлекло мое внимание. Туча та – Пил-ойка – на своем месте.

Кто-то толкает меня в спину, тормошит, говоря:

– Петрович, ¬– голос Ильи. – Где твоя икона Всевышнего? Прочти молитву «Живый в помощи». Мне так хорошо после нее становится.

– Илья, это я, Иван. Петрович рядом, вот он.

– А, а, что, – проснулся Груздев. – Что надо, что?

– Петрович, будь другом, а. Где твоя икона Всевышнего? Прочти молитву «Живый в помощи». Мне так хорошо после нее становится.

Я зеваю, смотрю на присевшего Петровича, он потянулся, также зазевался, что-то ищет в своем рюкзаке. Дрема не отпускает мое сознание, и поэтому, закрыв глаза, прячусь с головой в малице, сохранившей тепло. Но уже не спится, разбуркался, хотя это как сказать.

Прислушиваюсь к словам Петровича. О чем он говорит Илье?

– …И под крыльями Его будешь безопасен; щит и ограждение — истина Его. – Читает уже знакомый мне Псалом. Прислушиваюсь. – Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень. Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя; но к тебе не приблизится: только смотреть будешь очами твоими и видеть возмездие нечестивым. Ибо ты сказал:
«Господь — упование мое».

Я тоже верю этим словам, понимая, что не обязательно быть православным или католиком, или мусульманином, веришь ты или не веришь в Него Всевышнего, но он, Бог, есть и Единый.

– …Ибо Ангелам Своим заповедает о тебе — охранять тебя на всех путях твоих: на руках понесут тебя, да не преткнешься о камень ногою твоею; на аспида и василиска наступишь; попирать будешь льва и дракона.

«За то, что он возлюбил Меня, избавлю его; защищу его, потому что он познал имя Мое. Воззовет ко Мне, и услышу его; с ним Я в скорби; избавлю его и прославлю его, долготою дней насыщу его, и явлю ему спасение Мое», – Закончил читать Псалом Виктор.

Хоть и лежа, но сделал поклон и я, перекрестился, подумав о Столете, спасшем жизнь Илье, а не тот ли он самый Ангел, которого Бог послал, чтобы сопровождать по жизни Илью?