Мир Грядущий

(По мотивам рассказа Шолом-Алейхема «Царствие небесное»)

Снег падал густо, словно разорвались небесные мехи и на озябшую землю хлынула белая шерсть первозданных овнов, из которых Господь ткал облачения для первых людей. Я сидел в санях, плотно укутанный в овчинный тулуп, но мороз пробирался сквозь ворс, забирался под ребра, выстукивая там свой древний, леденящий ритм. Мой возница, рыжебородый детина по имени Игнат, понукал саврасую кобылу гортанными, почти звериными вскриками, изредка охаживая ее крутым кнутом.
Меня звали Лейб, и в те годы моя голова была туго набита горящими углями вавилонских трактатов и завитками каббалистических тайн. Я искренне верил, что мироздание держится на тончайших нитях милосердия, и что Олам Ха-Ба — Мир Грядущий, Царствие Небесное — это не метафора из проповедей местечковых раввинов, а реальное, осязаемое зодчество, архитектура которого зависит от наших земных шагов. В Згар, мой родной город, я возвращался от тестя, везя с собой солидный куш — приданное, туго свернутое в кожаном кошеле. Я чувствовал себя победителем, полководцем, чей ум остер, а карман полон.
Дорога змеилась сквозь белые заносы. Вокруг не было ничего, кроме этого слепящего, беспощадного белого сияния, напоминающего о том предвечном свете, что был скрыт Творцом до конца времен. Внезапно кобыла всхрапнула, дернула мордой и стала как вкопанная. Игнат выругался протяжно, с каким-то хриплым наслаждением, и указал кнутовищем в сторону.
На краю оврага, едва различимая за снежной пеленой, торчала покосившаяся крыша корчмы. Она казалась брошенной, вымерзшей, вросшей в сугробы по самые слепые оконца. Но над трубой дрожало марево тепла. Я, снедаемый холодом и юношеской самоуверенностью, велел Игнату свернуть. В конце концов, в трактате Брахот сказано, что путник должен искать тепла там, где видит очаг, ибо даже в самом убогом жилище может скрываться искра Шехины — Божественного присутствия.
Я толкнул разбухшую дверь, и меня окатило запахом кислого теста и горелого сала. Я шагнул через порог, предвкушая горячий сбитень, и замер, не в силах сделать и вдоха.
Посреди низкой, закопченной горницы на двух сдвинутых лавках лежало тело, накрытое грубой дерюгой. У изножья чадила глиняная плошка с маслом, бросая на неровный земляной пол желтые, нервные блики. Возле тела, раскачиваясь из стороны в сторону в ритме безутешного горя, сидел человек в изорванном лапсердаке. Его глаза, воспаленные и огромные, как у ночной птицы, впились в меня.
В углах комнаты жались друг к другу худые, бледнолицые дети, их тонкие пальчики теребили лохмотья.
— Барух Даян Ха-Эмет... Благословен Судья Истинный, — сорвалось с моих губ прежде, чем разум осознал увиденное.
Человек вскочил. Он бросился ко мне, его жесткие пальцы вцепились в рукава моего тулупа.
— Господь прислал тебя, — забормотал он, хватая воздух. — Господь раскрыл небесные врата и вывел твою повозку к моему порогу. Это мой отец... Реб Меир-Шломо. Он преставился еще до полуночи. А мы... мы отрезаны от мира. Лошадь моя пала в прошлом месяце. Мои дети слабеют. Как предать его земле по закону? Как уберечь его тело от волков, что уже воют за оврагом?
Он упал на колени, его голова почти коснулась моих покрытых снегом сапог.
— Возьми его, молодой господин! У тебя крепкие сани. До Згара всего полдня пути. Отвези раба Божьего к святому братству Хавра Кадиша. Купи себе Царствие Небесное! Вечный удел, что ярче семи солнц! За это благодеяние сам ангел Метатрон впишет твое имя золотыми буквами в Книгу Жизни!
Его слова обрушились на меня водопадом. Царствие Небесное. В учении Аризаля, великого праведника из Цфата, говорится, что иногда человеку дается шанс искупить все прошлые кругообороты души одним единственным деянием, если оно совершенно бескорыстно. Глядя на этих изможденных детей, на старика, скрытого под дерюгой, я вдруг ощутил небывалый прилив духовной гордыни. Я казался себе в тот миг столпом, на котором держится вселенная. Страх перед смертью, всегда живший в моей крови, отступил перед ослепительной перспективой вечного воздаяния.
Я согласился.
Игнат, узнав о нашем "грузе", долго плевался, крестился и крыл матом весь мой род до десятого колена. Лишь обещание серебряного рубля и штофа самой крепкой пейсаховки заставило его ухватить окоченевшие ноги старика. Мы взвалили тело на солому в заднюю часть саней. Я уступил покойнику один из своих войлочных ковров.
Когда мы тронулись, небо уже начало наливаться свинцовой синевой сумерек. Снег пошел гуще. Вьюга запела, закружила, сплетая в воздухе белесые воронки. Сани полозили по ухабам.
И вот тут, наедине с белой бурей и неподвижным попутчиком, меня охватил ужас. Это был не просто страх перед мертвецом. Это было ощущение онтологического сдвига. Трактаты говорят, что ангел смерти, Дума, имеет тысячу глаз, и когда человек умирает, он видит край Вселенной. Мне казалось, что из-под войлочного ковра на меня смотрит эта пронзительная, иномирная бесконечность.
Я старался не оглядываться, но мое сознание, разгоряченное долгими годами сидения над фолиантами Зоара, рисовало мне немыслимое. Согласно каббалистическим текстам, пока тело не предано земле, душа, называемая "Нефеш", витает над ним, привязанная к своей земной оболочке страданиями незавершенности. Я физически чувствовал присутствие этой души в тесных санях. Она сгущалась между мной и спиной Игната, она дышала холодом более пронзительным, чем февральская стужа.
Снег сек лицо. Игнат изрыгал проклятия, его голос сливался с воем ветра. Лошадь хрипела, теряя дорогу. Белое безумие скрыло горизонт. Мы оказались в каком-то вневременном мешке, где не было ни Згара, ни корчмы, а только бесконечное кружение первозданного хаоса, Тоху-ва-Боху, из которого еще не родился свет.
"Господи, — взмолился я про себя, чувствуя, как леденеют пальцы на ногах. — Неужели Царствие Небесное покупается ценой замерзшей в поле плоти?"
В ответ сквозь завывания вьюги я ясно услышал сухой, отчетливый стук. Это закоченевшая рука мертвеца, сброшенная на ухабе с соломы, глухо ударилась о деревянный борт саней. Этот стук прозвучал не как случайный, а как настойчивое, властное требование. Я вжался в тулуп, не смея повернуть головы.
И в этот миг перед нами вспыхнул желтый, дрожащий огонек.
Город выплыл из метели огромным нахохлившимся зверем. Мы въехали в кривые, засыпанные снегом улочки Згара. Петухи еще не пели, оконца домов были затянуты толстым слоем непроницаемой изморози. Лишь у синагоги тускло светил одинокий фонарь. Игнат натянул вожжи. Кобыла остановилась, тяжело боками раздвигая ночной морозный воздух.
Я соскочил с саней. Мои ноги были как деревянные. Окоченевшими руками я забарабанил в ворота дома, где жил Габай — главный распорядитель погребального братства, реб Калман.
За воротами зашуршало, звякнул засов. В щель просунулось одутловатое лицо Калмана, обрамленное всклокоченной сивой бородой.
— Чего тебе, несчастный, до рассвета не спится? — проворчал он, щурясь на фонарь.
— Я привез мертвеца, реб Калман. Соверши мицву, забери тело, дай ему покой по закону Моисея!
Калман высунулся сильнее, обвел взглядом сани, занесенные снегом, Игната, нервно жующего ус, и бугор, накрытый войлоком.
— Мертвеца? Из лесу? Ночью? — Голос Калмана потерял хрипотцу и зазвенел недоверием. — А чьих он будет? И почему ты, сын згарского мясника Лейб, возишь по ночам незнакомые трупы?
— Ради Царствия Небесного! — выдохнул я, словно это заклинание должно было открыть все двери мира. — Корчмарь умолял меня. Он отдал мне самое дорогое право — предать земле праведника!
Лицо Калмана вдруг скривилось. Он неспешно вынул из-за пазухи нюхательный табак, заложил понюшку в ноздрю, шумно втянул и громко чихнул.
— Царствие Небесное, говоришь... — протянул он, вытирая нос рукавом. — Видал я таких торговцев раем. Олам Ха-Ба у нас дорого стоит, Лейб. Твой тесть, может, и скопил деньжат, но здесь разговор пойдет иной.
Калман не лгал. Небесная благодать в нашем уезде измерялась точными порциями звонкой монеты, и врата Эдема требовали полновесной серебряной смазки. Он скрылся за перекошенной створкой ворот, и вскоре на улицу, кутаясь в дырявые лисьи шубы, выплыли еще двое старейшин из похоронного братства. Зелиг, сухой и длинный, словно жердь для сбивания яблок, и тучный, тяжело дышащий на морозе Менашем. Они обступили мои сани, деловито щурясь в утреннем полумраке, словно скотопромышленники, приценивающиеся к туше на ярмарке.
— Земля нынче промерзла на три аршина вглубь, — проскрипел Зелиг, задумчиво почесывая крючковатый нос. — Ломами рубить мерзлоту придется. Опять же, тахарихим — чистый льняной саван надобен. Омовение по всей строгости. Ароматические травы. Чтение псалмов до восхода.
Мой тесть собирал это мое приданное по копеечке, торгуя сукном и березовым дегтем, но я, охваченный мистической лихорадкой добродетели, не раздумывая развязал тугой кожаный узел кошеля. В древних текстах ясно сказано: мертвый путник, не имеющий родни для погребения, именуется «мет мицва», и забота о нем отменяет любые запреты, отодвигая на второй план даже изучение Торы. Холодные серебряные рубли перекочевали из моей потной ладони в жадные, скрюченные пальцы старцев. Я мнил себя в ту секунду праотцом Авраамом, выкупающим пещеру Махпела у хеттов для упокоения Сарры. Каждая отданная монета казалась мне осязаемой ступенью, высеченной из света, ведущей прямо в сияющие чертоги высшего мира.
Но едва ночная темнота начала редеть, уступая место серому утру, произошло страшное. Згар проснулся, и базарная площадь перед молитвенным домом вдруг закипела. И откуда только взялись эти создания? Они хлынули к моим саням сплошным человеческим месивом. Нищие. Убогие. Юродивые. Слепые старики с бельмами вместо зрачков, опирающиеся на поводырей; женщины, замотанные в невообразимые смердящие лохмотья, тянущие ко мне младенцев с синеватыми от стужи губами; калеки, яростно отталкивающиеся деревянными костылями от обледенелой мостовой.
Они чуяли просыпанное серебро.
— Барин, милостивец, кинь грошик! Да продлит Всевышний твои годы до ста двадцати!
— На прокорм сиротам! Даю клятву, буду поминать твоего покойника в каждый Судный день до прихода Мессии!
Их руки, грязные, обмороженные, покрытые кровавыми трещинами струпьев, тянулись к моим рукавам, хищно рвали полы теплого тулупа. Я физически задыхался в этом водовороте чужого, осязаемого отчаяния. Каббалистические свитки учили, что наш мир — это юдоль нечистых скорлуп, темных оболочек, скрывающих искры божественного света. И я должен эти искры высвободить милосердием. Но сейчас эти самые скорлупы обступили меня, впиваясь в мою одежду, требуя плоти, хлеба, меди, серебра! Поддавшись порыву, я начал горстями швырять монеты в эту бурлящую толпу. Снег вокруг саней запестрел тусклыми медяками, из-за которых тут же, у колес, завязывались остервенелые, безжалостные драки. Костыли с хрустом опускались на чужие спины, раздавались звериные вопли, стоны, проклятия на древнем и местном наречиях. Мой возница Игнат на козлах безуспешно размахивал кнутом, пытаясь отбить упряжь у особо оголтелых оборванцев.
И вдруг площадь словно парализовало ледяным заклятием. Визги захлебнулись на полутоне. Немота накрыла базар. Толпа в едином инстинктивном порыве расступилась, намертво вдавливаясь в сугробы и образуя широкий коридор.
В этот проем неспешным шагом въехал всадник.
Урядник Порфирий. Огромный, грузный мужчина в форменной серой шинели, перетянутой широким командирским ремнем. Его левая рука небрежно, но угрожающе покоилась на латунном эфесе шашки. Гнедой конь всхрапнул, обдав меня облаком влажного, горячего пара. Лицо Порфирия, багровое от многодневного мороза и казенного спирта, с густыми усами, на которых намерзли хрустальные льдинки, выражало тупую скуку и сытую, абсолютную жестокость земного закона. Он тяжело спрыгнул на снег, подошвы его кованых сапог смачно хрустнули.
— Это что за сходка посреди тракта? Бунт? — голос урядника прозвучал монотонно, без надрыва, но от этого ледяного, уверенного баса у меня мгновенно задрожали поджилки.
Порфирий подошел к саням, брезгливо пнув носком сапога ближайшего калеку, не успевшего отползти в сугроб. Старейшины из похоронного братства в ту же секунду растворились, бесшумно испарились в утренней мгле, оставив меня один на один с властью империи. Урядник остановился передо мной. Его водянистые, непроницаемые глаза медленно, с профессиональной дотошностью ощупали мою фигуру с макушки до мысков.
— Кто таков? Паспорт, проездная грамота имеется? И кого это ты, мил человек, в уездный город приволок до петухов без ведома полицейского участка?
Во рту мгновенно пересохло, язык превратился в шершавую деревяшку. Мой изощренный разум, вышколенный в сложных богословских диспутах о законах субботы и тонкой природе небесных сфер, оказался жалок и бессилен перед этим грубым, плотским олицетворением государственного аппарата. У меня не было никаких бумаг на покойного. Кто он? Как его звали? Корчмарь что-то истошно кричал мне сквозь вой метели, но это имя бесследно выдуло из моей промерзшей памяти.
— Это… это мой старший брат, ваше благородие, — язык сам, помимо воли, начал плести густую, липкую паутину лжи. Это сработал древний инстинкт загнанного животного. — Менахем. Купец мануфактуры.
— Брат, значит, — Порфирий медленно достал из бездонного кармана замусоленный кисет, оторвал клочок газеты и стал скручивать самокрутку, ни на долю секунды не отводя от меня тяжелого взгляда. — И от чего же преставился уважаемый купец Менахем ночью, посреди голого поля? Хворал?
— Экстаз, — брякнул я, окончательно теряя точку опоры и проваливаясь в бред. В памяти всплыли байки о цадиках, чьи души покидали тела от переизбытка святости. — Сердечный приступ от… избытка религиозных переживаний. Ехал в санях, читал молитву, поднял глаза на звезды, и сердце не выдержало благодати. Слабое нутро. Кровь прилила к затылку, и дух отлетел в высшие пределы…
Порфирий сухо чиркнул серной спичкой о подковку каблука, раскурил махорку. С наслаждением выдохнул едкий, сизый дым мне прямо в лицо, заставив закашляться. Затем он сделал плавный шаг к саням и одним резким, сильным движением сдернул с трупа промерзший войлок.
В косых лучах бледного рассветного солнца лицо мертвеца выглядело невыносимо земным и страшным. В нем не было ни крупицы божественного умиротворения, ни малейшего следа ангельского поцелуя. Открытый, перекошенный судорогой рот скалился гнилыми пеньками сточенных зубов. Глазницы глубоко запали, обрамленные черными, почти угольными кругами. Но самое ужасающее открытие ждало нас, когда урядник толстым пальцем сдвинул вверх грязный воротник чужого лапсердака.
На бледной, напоминающей высушенный пергамент коже шеи старика отчетливо, рельефно выделялась багрово-синяя полоса. Ровная, глубокая борозда с содранной и запекшейся по краям кровью. Неоспоримый след от грубой пеньковой петли.
Порфирий выпустил из ноздрей еще одну струю махорочного дыма, медленно повернул ко мне свое массивное лицо и широко, обнажая крепкие зубы, улыбнулся. От этой сытой улыбки мне захотелось немедленно рухнуть замертво, забиться глубоко под мерзлую брусчатку Згара в самое пекло преисподней.
— Избыток благодати, говоришь? Молился, говоришь на звезды? — тихо, почти ласково пророкотал Порфирий. Его тяжелая рука мягко, но с неотвратимой железной хваткой опустилась на мое дрожащее плечо. — Занятные у вас, мануфактурных купцов, нынче молитвы. С веревочкой на шее. Ну что, братоубийца, поедем-ка в управу. Расскажешь мне там подробно про свою внезапную благодать.
Слова намертво застряли в моей гортани. Вся грандиозная, светящаяся архитектура Грядущего Мира, которую я увлеченно выстраивал этой ночью в собственном воображении, рухнула в одно мгновение, придавливая меня своими тяжеловесными обломками. Моя искренняя жертва трансформировалась в уголовную улику, мое высокое милосердие обернулось реальной петлей, которая теперь незримо, но туго затягивалась на моей собственной шее. Я в отчаянии бросил взгляд на Игната, ища у него хоть малейшей человеческой заступы, но рыжебородый возница лишь поспешно отвернулся, сплюнул и с утроенным усердием принялся распутывать кожаную упряжь.

Арестантская пахла мерзлой мочой и гнилой соломой. Меня бросили на доски, сколоченные в подобие нар. Железная дверь лязгнула, отрезав меня от мира живых надежнее, чем крышка гроба.
Допросы слились в единый серый морок. Следователь, чиновник с желчным, землистым лицом и глубокими залысинами, не кричал и не бил. Он говорил ровным, скрипучим голосом, методично макая облезлое перо в чернильницу. Каждая капля чернил, падавшая на казенную бумагу, казалась мне черной дырой, поглощающей искры моего разума.
— Задушил из корысти? Или повздорили из-за барыша? — монотонно бубнил следователь, аккуратно выводя витиеватые буквы протокола.
Я пытался цитировать ему Рамбама. Я заикался, рассказывая про Олам Ха-Ба, про заповедь бескорыстия, про корчмаря, который плакал вдовьими слезами и просил заступиться за усопшего. Следователь даже не поднимал головы. Его не интересовали небесные сферы. Его мир состоял из параграфов, штемпелей, свидетелей и вещественных доказательств. А единственным доказательством была багровая полоса на шее мертвеца, с которым я ехал в одних санях сквозь ночную метель.
Дни в камере утратили счет. Я сидел, обхватив колени руками, и смотрел на свои ладони. Вчера они тянулись к святости, сегодня они были руками потенциального каторжника. Тексты молитв, которые я с детства знал наизусть, вдруг рассыпались в голове на отдельные звуки, потеряли всякий смысл, превратившись в гортанное мычание. Я больше не видел вокруг божественного промысла, только холодный, безжалостный механизм существования, перемалывающий кости с равнодушием жернова.
Спасение явилось не в виде огненного столпа и не в образе праотца. Оно пахло прелым сукном, гусиным салом и лошадиным потом. Дверь камеры скрипнула, и на пороге возник мой тесть, реб Шимон. Его лицо, обычно румяное и самодовольное, осунулось, глаза метали мелкие молнии. За его спиной маячил Порфирий, лениво позвякивая ключами.
— Выходи, богоискатель, — выплюнул тесть, не глядя на меня. — Собрался ты мне в копеечку. Всю мозольную выручку за твою дурную голову выложил.
Меня вывели во двор участка. Воздух после камеры ударил в легкие с такой силой, что я зашелся глухим кашлем, согнувшись пополам. Снег был серым, истоптанным множеством сапог.
Только у ворот, пока тесть пересчитывал извлеченные из глубоких карманов измятые кредитные билеты, всучая их некоему писарю, Порфирий подошел ко мне. Он пах перегаром и кислым хлебом.
— Дурак ты, паря. Хоть и грамотей, — урядник хохотнул, поправляя портупею. — Искали мы твою корчму. Нет там давно никакого жида с детишками. Стоит пустая развалюха. А мертвяк твой — это беглый конокрад из соседней губернии. Картежник. Задолжал своим же. Они его в том сарае на балке и вздернули. А потом, видать, сообразили, что если стражники тело найдут, начнется сыск, всю округу перетряхнут. Вот и переодели кого-то из своих в лохмотья, разыграли перед тобой комедию с сиротами. Ждали, кто на дурака клюнет, кто падаль подальше увезет. А ты и повелся. Ради Царствия своего.
Порфирий смачно сплюнул себе под ноги.
— Скажи спасибо тестю. Он тут столько барашков в бумажке занес, что мы конокрада в безымянную яму зарыли как бродягу, а рапорт порвали. Гуляй.
Тесть схватил меня за воротник и грубо толкнул к подводе. Никто из нас не произнес ни слова. Я забрался на жесткие доски телеги.
Лошадь медленно потащила нас прочь от Згара. Ветер сменился, теперь он дул в лицо, сырой и колкий. Я ехал и смотрел по сторонам: на покосившиеся избы, бесконечный наст, черные ветки деревьев, похожие на переломанные пальцы, торчащие из-под снега.
Я вспомнил, как сидел в теплом доме и читал о том, что буквы святого алфавита скрепляют мироздание, не давая ему рассыпаться на куски. Я закрыл глаза, попытавшись вызвать в памяти хотя бы одну сияющую букву "Алеф" или "Бет", но под веками клубилась лишь грязная серость.
Я провел закоченевшей рукой по собственной шее. Пальцы нащупали шершавую кожу, жилку, бьющуюся в ритме сердца.
Снег падал на полы моего тулупа, забивался в складки ткани, таял на ресницах, обжигая лицо сырой, пронизывающей влагой. Лошадь фыркала. Телега скрипела на обледенелых колеях.