Однажды. Часть 6

Глава 1. Там, где кончается память.

— Расслабьте кончики губ.

Я даже не знал, что они у меня напряжены. Оказывается, всю жизнь носил в себе этот микроскопический зажим — готовность молчать, сжать линию рта, не пустить мир внутрь.

— Расслабьте кончики глаз. Там, где рождаются лучики-морщинки. Представьте, что ваши глаза — это две маленькие лагуны, и вода в них становится всё теплее, всё неподвижнее.

Я лежу на кушетке. Надо мной — спокойный, красивый голос. Женщина, чьё лицо я уже почти не вижу, только слышу, как она дышит в такт со мной. Она не торопится. У неё нет других дел, кроме как возвращать меня туда, куда я сам боялся заглядывать.

— Как в теле? — спрашивает она. Это её первый вопрос. Всегда он.

— Тяжело, — отвечаю я. — И тепло. Как будто я укутан в одеяло из собственной кожи.

— Хорошо. А теперь представьте, что вы становитесь моложе. На пять лет. Вы уже не мужчина, вы — мальчик. Ваше тело легче. Как в теле?

Она не спрашивает, что я вижу. Только что чувствую. Только температуру, плотность, вибрацию. Она ведёт меня вниз по лестнице лет, ступенька за ступенькой. И я послушно иду.

Двадцать. Пятнадцать. Десять. Тело становится воздушным, почти невесомым, но странное дело — чем младше я становлюсь, тем тяжелее дышать.

— Пять лет. Как в теле?

— Боюсь.

— Кого?

— Не знаю. Мира. Он большой. Он слишком громкий.

— Идём дальше. Вы в животе у мамы. Ещё нет света, нет имён, нет слов. Только ритм. Её сердце сверху, как далёкий барабан. Ваше сердце — маленький быстрый колокольчик. Как в теле?

Я молчу. Потому что там, в этой кромешной, солёной, совершенной тьме, я чувствую не тело. Я чувствую решение. Или не-решение.

— Я не хочу, — наконец выдавливаю я. Голос из колодца. — Мне не хочется сюда являться.

— Куда — сюда?

— На Землю. В этот свет. В эту плотность.

Она не спрашивает «почему». Гипнотерапевт никогда не спрашивает «почему». Она только держит пространство, как ладонь под падающим листом.

— Опишите ощущение. Не словами ума. Телом. Где это сидит?

— В груди. Нет, глубже. В том месте, где грудь ещё не отделилась от живота.
Там — тоска. Не детская. Какая-то… звёздная. Как будто я помню другое место. Там не было тел. Там не надо было ничего делать. Там я просто был. А здесь… здесь надо становиться кем-то. Рождаться. Страдать. Познавать запретное. Слушать, как говорят «фу».

Я замолкаю. В комнате тихо. Где-то за окном гудит город, но это как шум моря в раковине — далёкий и ненастоящий.

— Можно остаться здесь, — говорит она спокойно. — В животе. Никто не заставляет вас рождаться сегодня.

— Я знаю.

— Но если вы решите — я рядом. Мы сделаем это медленно. Вы не обязаны идти туда один.

Я лежу и слушаю своё маленькое, быстрое сердце. И мамино — большое, медленное — сверху. Два ритма, которые ещё не научились расходиться. И в этой разнице между ними — вся моя будущая боль. И вся моя будущая нежность.

— Как в теле? — снова спрашивает она.

— Оно пока не хочет быть телом, — шепчу я. — Оно хочет быть просто точкой. Просто ощущением. Просто обещанием, которое никто не сдержал.

Она молчит. И в этом молчании я слышу разрешение. Не надо рождаться. Не надо доказывать среде, что ты достоин. Можно просто быть. В этой тёплой, гипнотической вечности.

Но где-то на краю сознания я знаю: рано или поздно придётся. Выдохнуть. Сделать первый вдох. И начать этот длинный, извилистый путь к тому самой жизни, которую так боялся.

А пока — я остаюсь здесь. Внутри. В самом начале, которое никто не помнит.

— Выходим, — говорит она. — Когда будете готовы.

Я не готов.

Но когда-нибудь буду.