Свержение Павла. Глава 10. Принц Евгений

Глава 10. Принц Евгений Вюртембергский.

6 февраля 1801 года в Петербурге появилось новое лицо — само по себе незначительное, но давшее повод к самым смелым толкованиям намерений императора Павла.

 В Россию был приглашен 13-летний племянник императрицы Марии Фёдоровны. Выехав из Карлсруэ в сопровождении воспитателя фон Требра и врача, он прибыл сначала в Варшаву. Там к ним присоединился русский генерал, по происхождению пруссак, барон Иван Иванович фон Дибич с двумя дочерьми — тот самый, который в сентябре 1800 года на манёврах спас генералов, восклицая при каждом удобном случае, так, чтобы слышал император: «О великий Фридрих! Видишь ли ты русскую армию? Под мудрым предводительством Павла Петровича она превзошла твою!».

С сыном барона, капитаном Дибичем-младшим, произошла правда служебная неприятность: был отчислен из гвардии и переведен в армию приказом Павла «за неприличную фигуру, наводящую во фрунте уныние». Недоброжелатели и впрямь называли его «плюгавым уродцем». Тем не менее, он считался образованным офицером больших достоинств, и в царствование Александра I и Николая I сделал блестящую карьеру, став фельдмаршалом Дибичем-Забалканским.

В сохранившемся «малом завещании» Екатерины II императрица писала:
«Для блага империи Российской и Греческой советую отдалить от дел и советов оных империй принцев Виртенберхских и с ними знаться как возможно менее, равномерно отдалить от советов обоих пола Немцов».

Эти выпады против принцев Вюртембергских и «обоих пола немцов» тогда явно метили в жену наследника Марию Фёдоровну.

Тем не менее, сейчас Екатерины не было, и принца очень тепло приняли в России.

Проехав Митаву, Ригу, Нарву, наконец, 6 февраля к вечеру прибыли в Петербург.
Экипаж мерно катился по освещенным улицам Петербурга. Миновав бесконечный Невский мост, карета замерла у цели — Первого кадетского корпуса. Юный принц   взирал на исполинское здание, чей фасад тянулся на добрую половину набережной Васильевского острова.

Евгений не знал: перед ним — легендарный дворец «полудержавного властелина» Александра Меншикова, когда-то признанный лучшим зданием новой столицы. В те времена, когда сам царь Пётр теснился в скромном домике, здесь, в чертогах Светлейшего праздновали свадьбу царевича Алексея и венчание племянницы царя Анны Иоанновны с герцогом Курляндским.  Когда она стала русской императрицей, фельдмаршал Миних в бывшем дворце попавшего в опалу и умершего в Сибири Меншикова основал Кадетский корпус для воспитания из дворянских сыновей офицеров для русской армии. Он же и был его первым руководителем.

У парадного подъезда, залитого светом сотен свечей в руках дворцовой прислуги, принца ждал блестящий отряд офицеров. Потом его проводили до назначенных ему для проживания апартаментов, роскошно меблированных, в первом из которых виднелся стол с тремя кувертами.

Первым юного гостя официально приветствовал сам директор корпуса — светлейший князь Платон Зубов. Последний фаворит покойной императрицы, некогда человек огромного влияния, он всё еще воплощал собой величие и блеск ушедшей екатерининской эпохи. Воспитателю принца, фон Требра, согласно этикету пришлось удалиться в приемную, поскольку по чину он был всего лишь капитаном. Разумеется, принцу тогда никто не объяснял ни истинной роли Зубова, куртизана-ласкателя Екатерины II,вознесённого ею на вершину власти , ни его нынешнего шаткого положения, которое удерживалось лишь милостью брадобрея Кутайсова ценой обещания жениться на его дочери, ни, тем более, его тайных планов. Первым в Петербурге принца приветствовал один из главарей заговора!

Тотчас после князя явился инспектор классов генерал Фридрих Максимилиан Клингер — второе лицо в корпусе — и официально по этикету испросил у принца себе приказаний. Клингер, известный немецкий писатель и автор драмы «Буря и натиск», давшей название целому литературному направлению, дослужился в России до генеральского чина и теперь подвизался на поприще воспитания юношества. При этом он часто говаривал, что «русских надо меньше учить и больше бить». Немецкого принца это, разумеется, не касалось.

Утро следующего дня началось для юного принца с непривычной суеты. Евгения разбудили на рассвете: первым делом его предали в руки парикмахера, который усердно напудрил ему голову, превращая мальчика в настоящего солдата по гатчинскому образцу. Затем последовало преображение — тринадцатилетнего принца облачили в мундир драгуна Псковского полка. На нем сидел приталенный зеленый кафтан с ярко-красными лацканами и обшлагами, расшитыми золотом; тяжелый аксельбант, жилет, желтые рейтузы и высокие сапоги придавали его фигуре воинственный вид, а шляпа с белым плюмажем завершала образ юного воина.

Едва принц успел привыкнуть к непривычной тяжести сабли, как в дверях появился граф Кутайсов — любимец императора и один из самых влиятельных вельмож. Одет он был в красный мундир кавалергардского полка, что свидетельствовало о его принадлежности к Мальтийскому рыцарскому ордену. Никто не объяснил принцу, что несколько лет назад «рыцарь» исполнял при Павле Петровиче лакейскую должность. Кутайсов торжественно объявил, что Его Императорское Величество ожидает принца.

Экипаж уже ждал у подъезда старого Меншиковского дворца. Вместе с генералом Дибичем Евгений отправился в путь через пробуждающуюся столицу. За окном промелькнул мост и Исаакиевская площадь, где у стен Адмиралтейства замер в бронзе Великий Пётр. Карета пронеслась вдоль бесконечного фасада Зимнего дворца, свернула на Морскую, пересекла Марсово поле и, миновав тенистые аллеи Летнего сада, остановилась.

Перед ними высился Михайловский замок — новая, окруженная глубокими каналами цитадель императора Павла. Это странное здание, выкрашенное в кирпично-красный «голландский» цвет, казалось пришельцем из рыцарских легенд. Вдоль подъездных дорог тянулись суровые экзерциргаузы, а над самим дворцом в хмурое петербургское небо вонзалась остроконечная башня с золоченой крышей. Здесь, за подъемными мостами и крепкими стенами, принца Евгения ждала встреча с императором.

Экипаж миновал бронзовый монумент Петру Великому и замер у парадного подъезда Михайловского замка. Здесь, между рядами величественных колонн, террасы разделяли пространство: левая вела прямиком к дворцовому салону. Чтобы попасть в апартаменты императорской фамилии, пришлось пройти через гауптвахту. После бесконечной анфилады зал и гулких коридоров тяжелые створки дверей распахнулись. Евгений оказался лицом к лицу с императором Павлом I.

Государю было сорок шесть лет. Вопреки ожиданиям, облик монарха оказался   скромным: на нем был простой сине-зеленый мундир с красными отворотами, лишенный всяких украшений, кроме золотого аксельбанта. Короткая косица. Белые рейтузы, высокие сапоги из тонкой кожи. Шпага, казалось, нелепо торчала прямо из кармана.
 
Лицо Павла поразило Евгения своей худобой и бледностью. Маленький курносый нос «а-ля калмык» делал черты почти болезненными, даже дурными. Однако, вглядевшись в лицо деспотичного царя, о чьем крутом нраве принц столько слышал от гувернеров, он не увидел в его глазах ожидаемой злобы. Взгляд императора был скорее печальным, чем грозным.

Помня наставления об этикете, Евгений попытался преклонить колено, но грубые драгунские сапоги подвели его. Они, конечно, были сделаны не для принца. Второпях их взяли уже готовыми и, хотя немного урезали, но все же в сгибах они оставались высокими.

Когда мальчик, запутавшись в собственной амуниции, едва не повергся ниц «по-восточному», Павел с неожиданной мягкостью удержал его. С благосклонной улыбкой император сам усадил юного принца на стул и, подав знак генералу Дибичу последовать их примеру, сел напротив, приглашая к началу разговора.

Евгений Вюртембергский с удивлением отмечал, что в поведении собеседника не было ни тени показной экзальтации, хотя он заранее ожидал чего то подобного. Павел спросил, что ему снилось нынче, сколько ему лет и знаком ли он уже со светской жизнью.

Ответы Евгения были смелыми и быстрыми — именно так, как советовал генерал Дибич, — и, похоже, пришлись по душе государю. Тот внезапно поднялся и вскоре вернулся в сопровождении императрицы — тётки Евгения.

Ей было 42 года. Женщина выглядела прекрасно для своего возраста: высокая, статная, с пышными формами, но при этом с удивительно тонкой талией. Черты её лица напоминали о Вюртембергском доме.   Она показалась Евгению весьма внушительной особой.

Императрица обратилась к супругу и заметила, что юноша высок, дороден и выглядит весьма упитанным. Император добавил, что Евгений — красивый мальчик, и императрица подтвердила это лёгким кивком.

Тронутый столь лестными словами, Евгений начал беседу на французском языке и даже уверял, будто немного владеет русским. Император, казалось, был доволен и хвалил юношу за умение держать себя — пока с уст Евгения невольно не сорвалось имя Канта. Это мгновенно изменило настроение его величества.

Дело в том, что мсье Требра, большой поклонник философии Канта, нередко беседовал с Евгением на эту тему. Идеи философа невольно всплывали в памяти юноши и порой становились темой для разговоров — Евгений даже не замечал, что невольно заимствует их.

Генерал Дибич при этом скривился и едва слышно пробормотал: «Проклятые философы…»

Подобная оплошность могла бы навлечь на Евгения вечную немилость императора, который терпеть не мог никакой философии. «Философ» для Павла Петровича значило почти тоже самое, что «якобинец».  Но юноше повезло: он сумел придать цитате из Канта столь комичный оборот, что заставил императора рассмеяться.

Затем государь жестом пригласил генерала Дибича следовать за ним. Уже на выходе он обернулся к императрице и произнёс:
— Знаете, этот шалунишка завладел мной!

После этих слов тётушка осыпала Евгения материнскими ласками и позволила ему удалиться, предварительно дав несколько добрых советов и наставлений касательно поведения. Главный из них заключался в том, чтобы вести себя как можно осторожнее:

— Здесь не Карлсруэ, и следует помалкивать, — строго напомнила она.

Император произвёл на Евгения особенное впечатление. Как он уже отмечал, монарх оказался вовсе не таким экзальтированным, каким юноша ожидал его увидеть. Напротив, это было самое странное существо из всех, кого Евгению доводилось встречать. Внешний облик государя невольно наводил на мысль, что народный ропот, доносившийся до ушей юноши, имел под собой реальные основания.

На обратном пути из дворца генерал Дибич с воодушевлением делился впечатлениями от беседы с императором. Он буквально сиял, вспоминая проявления царской благосклонности. Едва они переступили порог дома, как явился дворцовый паж его величества — в красном мундире с золотыми аксельбантами — и вручил Евгению орден Мальтийского командора от имени монарха.

(Милости пролились и на руководство 1-го кадетского корпуса. Платон Зубов 8 февраля был повышен в должности и назначен шефом корпуса, директором сделали генерала Клингера. Генерал Дибич ещё раньше был назначен «состоять при корпусе»).

После этого начался настоящий поток визитов от высокопоставленных придворных. Все они, впрочем, уступили минуту внимания генерал губернатору графу Палену. Когда тот отбыл, суета от бесконечных приездов и отъездов не утихала целый день. Разные особы спешили представиться принцу, обласканному императором. Дибич предупредил его, чтобы он не верил всерьёз уверениям любви и дружбы: не верь никому, все они лживые и лицемерные твари, спешащие, подобно флюгерам, уловить малейшее дуновение придворного ветра, в надежде на благосклонность и милости влиятельных лиц.

Лишь вечером Евгений смог наконец вздохнуть свободно: генерал забрал его к себе в дом. Компания развлекалась небольшими играми, атмосфера постепенно становилась всё веселее. Постепенно Евгений почувствовал себя совершенно непринуждённо — словно он был здесь своим, братом и товарищем для всех этих прежде незнакомых людей. Мсье Требра несколько раз пытался увести юношу домой, но генерал не отпускал его до самого отхода ко сну.

Несколько вечеров прошли так — легко и приятно. Дни же, напротив, были целиком посвящены визитам и выполнению обязанностей, предписываемых придворным этикетом. Большинство гостей ограничивались получением визитных карточек Евгения, и лишь немногие действительно стремились с ним познакомиться поближе.

Среди тех немногих, кто действительно проявил искренний интерес к Евгению, выделялось весьма важное лицо -   граф Пален. У него юноша познакомился с его сыном Петром — молодым человеком, который сразу привлёк внимание Евгения. Несмотря на молодость, молодой граф был генералом и шефом кавалеристского полка.
 
Великий князь Александр оказался именно таким, каким его описывали: самым красивым и любезным из всех, кого только можно представить. Он встретил Евгения в кругу многочисленного общества — настолько обширного, что не позволило князю уделить юноше особого внимания. Приём был весьма благосклонным, но с едва уловимой долей холодности.

В тот же период Евгений увидел князя Багратиона — прославленного генерала. Тот оказался невысоким мужчиной с удивительно крупным носом, и держался с Евгением чрезвычайно ласково.

Одиннадцать лет спустя, на Бородинском поле, по приказу генерала Барклая генерал майор принц Вюртембергский приведёт на помощь Багратиону свою 4-ю пехотную дивизию и займёт оборону вдоль Семёновского оврага.

Великий князь Константин принял юношу дружелюбно, хотя аудиенция оказалась недолгой.

Обе великие княжны — Мария и Екатерина — были совсем юны: 15 и 13 лет соответственно.  Мария проявляла живой интерес к Евгению на протяжении всего его пребывания в Петербурге. Однако их обер-гофмейстерина, графиня Ливен — воспитательница императорских высочеств — обращалась с юношей с оскорбительной строгостью. Несмотря на это, Евгений часто виделся с великими княжнами и даже имел честь танцевать с ними.

Первые дни в Санкт Петербурге оказались для юноши настоящим вихрем событий. Ему было крайне трудно сориентироваться в этой сутолоке, где одно происшествие сменяло другое с головокружительной быстротой. Неопытное воображение Евгения путалось в калейдоскопе новых впечатлений, смешивая картины и эмоции.

Юноша пытался упорядочить воспоминания: ему казалось, что день его приезда пришёлся на пятницу, а первая аудиенция состоялась в субботу. Великих князей он приветствовал, если не в тот же день, то в первое воскресенье после приезда. Тогда же ему представили офицеров высочайшего двора, и по одному из этих поводов был устроен парад — ещё одно яркое событие, врезавшееся в память Евгения.
Император оказал Евгению воинские почести. По его воле юноша вместе с генералом Дибичем несколько раз присутствовал на дворцовых вечерах, где монарх окружал его особым вниманием и благорасположением, неизменно обращаясь к нему с почтительным «gnadiger Herr».

На этих собраниях Евгений не мог не заметить, как переменчиво настроение императора и как легко он поддавался своим порывам. Разговоры государя изобиловали парадоксами и порой сводились к запутанным, отвлечённым рассуждениям, напоминавшим бессмыслицу.

Не обошлось и без скандальных эпизодов — несколько неприятных сцен разыгралось во время парадов и военных учений. Они бросали тень на торжественность мероприятий и обнажали напряжённую атмосферу, царившую среди участников.

Во время вечеров император не скупился на вино: он пил много, и слуги беспрестанно обносили гостей, подавая напитки целыми стаканами. Веселье набирало обороты, а атмосфера становилась всё менее сдержанной.

Царедворцы, словно по негласной команде, оказывали Евгению всяческие знаки уважения. Генерал Дибич не раз подчёркивал, что такое поведение придворных — прямое отражение расположения монарха. Он шептал воспитаннику:
— Видите, как они к вам льнут? Это всё потому, что государь выделил вас из толпы. Берегите эту милость — она может стать опорой, но и привлечь зависть.

Евгений, наблюдая за всем происходящим, невольно задумывался: насколько искренни эти любезности? Не кроется ли за ними расчёт? Переменчивость нрава императора, шумные застолья, вспышки эмоций на парадах — всё это складывалось в неоднозначную картину придворной жизни, где благосклонность могла смениться опалой в один миг.

Что касается придворной жизни, император несколько раз приглашал Евгения на субботние концерты. С особой теплотой юноша вспоминал эти вечера: в памяти ярко запечатлелась его прелестная соседка — великая княгиня Елизавета, супруга наследника престола.

На концертах Евгений видел и знаменитую мадам Шевалье — французскую певицу, которой, по слухам, император порой «уделял особые ночные аудиенции». Её голос завораживал, а манера держаться вызывала восхищение у публики.

Однажды во время одного из таких визитов с Евгением произошёл досадный случай. После императорского ужина гости поднялись из за стола, и в этот момент шпоры Евгения зацепились за край скатерти. Потеряв равновесие, юноша упал — его лоб с отчётливым звуком ударился о паркет, напоминавшим звон цимбал.

Сначала происшествие вызвало всеобщий смех: придворные не смогли сдержать улыбки, наблюдая за этой нелепой сценой. Однако император мгновенно осадил веселье — строго оборвал хохот, отчитал своего сына Константина за неуместное веселье, затем искренне извинился перед Евгением и, не прощаясь ни с кем, покинул зал в дурном расположении духа.

После этого случая окружающие стали всё явственнее отмечать особую благосклонность монарха к юноше — благосклонность, которую Евгений никак не считал себя заслужившим. Одновременно он начал ощущать, что опасения его тётки за него лишь усилились, хотя и были продиктованы самой искренней материнской заботой.

К тому же некоторые придворные, слишком усердно демонстрировавшие свою привязанность и живой интерес к Евгению, невольно усиливали эти тревоги. Сам юноша поначалу не мог понять причин такого пристального внимания, пока генерал Дибич не приоткрыл завесу тайны.

— Всё просто, — пояснил генерал, понизив голос. — Император подумывает об усыновлении вас. Вот почему его явная благосклонность порождает столько зависти при дворе. Будьте осмотрительны: чем выше милость монарха, тем острее ножи недоброжелателей.

Евгений задумался над этими словами. Неожиданное объяснение многое прояснило, но одновременно добавило новых тревог: теперь он отчётливо осознавал, что оказался в центре незримой игры придворных страстей.

Павел же вскоре передает Дибичу, что он «сделает для принца нечто такое, что всем-всем заткнет рот и утрет носы».

Только в 1811 году,— вспоминает принц,— меня заверили, будто Павел I предназначал меня в мужья своей дочери великой княжны Екатерины и с этим связывал определенные намерения. Все эти утверждения, впрочем, не основываются ни на каком письменном документе, и обо всем судили понаслышке».


Навряд ли принц мог быть назначен Павлом наследником престола в обход четырёх собственных сыновей. Даже если бы оба старших сына – Александр и Константин, оказались замешанными в заговоре, оставались малолетние Николай и Михаил, которые заведомо ни в каких заговорах участия принимать не могли. Однако слухи о назначении нового наследника, так же, как и о женитьбе императора на княгине Гагариной или мадам Шевалье, были на руку заговорщикам, если не намеренно распускались ими.
 
Положение принца в начале марта становится все щекотливее и опаснее.

Вдобавок, усиливалась распря между двумя воспитателями Евгения – Дибичем и Треброй. Месье Требра поспешил воспользоваться сложившейся ситуацией, чтобы убедить тётушку Евгения удалить его из круга знакомых генерала Дибича.

Требра добился своего: отныне Евгений должен был проживать в отдельном доме рядом с Первым кадетским корпусом. С этого момента юноша оказался под непосредственным надзором своего гувернёра — ведь генерал из за служебных обязанностей вынужден был оставаться в корпусе.

В то же время ход великих событий принимал всё более угрожающий характер. Было более чем очевидно: деспотические меры императора Павла возбуждали в народе жажду мести. Как ни старались скрыть это от юноши, слухи распространялись слишком широко, чтобы он мог оставаться в неведении. Об этом постоянно говорили его прислуга, домашние, знакомые и даже учителя. Молодой человек охотно вступает в разговоры и вскоре слышит «городские толки», что «император безумен и так долго не может длиться», замечает, что «натянутые отношения отца с сыном ни для кого не были тайною»

Даже если бы никто ничего ему не сообщал, Евгений всё равно заметил бы перемены при дворе: изумлённые лица придворных и гримасы императора в общении с собственным семейством красноречиво говорили сами за себя.

Евгений предчувствовал катастрофу. Особенно отчётливо это проявилось вечером 9 (21) марта, когда император выказал крайнюю степень ярости в отношении императрицы и великих князей Александра и Константина.

1 1/23 марта вечером м ра Требру вызвали к генералу Клингеру. Немного погодя явился генерал Дибич и сообщил Евгению Вюртембергскому об опасности, которая ему угрожала.

Требра вернулся тотчас же, чтобы отвести Евгения Вюртембергского в кадетский корпус, однако этого не случилось: адъютант генерала Клингера прибежал впопыхах и от имени своего начальника выразил протест против данного намерения. И то сказать, корпус в эту ночь был одним из вертепов заговорщиков.

Окружение принца было готово защищать его даже ценой собственной жизни. В ночь на 12 марта в квартире принца никто и не думал о ночном отдыхе, все чего-то ждали, держа оружие наготове.

Наконец, в середине ночи капитан Волькенсберг распахнул дверь и закричал присутствующим, что «всё кончено». При этом капитан сделал выразительное движение рукой — от шеи кверху. После этого принцу Евгению сказали: «Теперь вы можете идти спать».