Писатель - 4 продолжение

Алексей Гиршович

ПИСАТЕЛЬ-4 (Не окончено)

ДЕСЯТЫЙ ГОД

Записная книжка

Еще один сиделец освободился из нашего барака. Пройдет совсем немного времени, и уверен, что даже имени его не вспомню. А сколько таких «пассажиров» с детскими сроками заезжали на моем лагерном веку – уже и счет потерял, сотни. Из этого контингента многие мне в сыновья годятся по возрасту. Годами наблюдая и тесно общаясь с этой публикой, я печально констатирую все болезненные явления в молодежной среде: почти тотальная наркомания, апатия, цинизм, погоня за легкими деньгами и острыми ощущениями нагнета-ются в ужасающем темпе. И фантастический рост преступности часто коренится не в тяже-лых материальных условиях, а в любви к преступлениям. Этим парням уже прочно прилип культ удачливого бандюгана, мошенника, живущего в кайф. Деньги, шмотки, телки, тачки – неизбывная тема их разговоров. Чисто физиологическое существование, лишенное духов-ных интересов, и удручающая примитивность мышления, стиснутого штампами.
Иногда попадаются среди них персоны с коммерческой жилкой. Приглядишься – рас-четливой хватки делец, что нынче называют «блестящий организатор». А когда выясняет-ся, что в основе его успешного бизнеса лежат злая хитрость, лжемудрость и врожденное хамство, – то чувство нравственной тошноты сразу и надолго определяет дистанцию дове-рия в нашем арестантском житие.
Давно сижу, и слава богу, научился понимать, что, оказавшись в клетке, надо уметь вы-страивать отношения со всеми, кого бы в нее к тебе не закинули. Для сохранения душевно-го равновесия прежде всего. Лишений в тюремной жизни предостаточно, и мирный дух в ближайшем обиходе дорогого стоит.
Тюрьма, зона помимо наказания задуманы и как исправительные учреждения. Преступ-ник, попавший в исправительную колонию, должен выйти из нее исправленным, то есть честным человеком. Вместе с тем на практике происходит с точностью до наоборот. Имен-но в тюрьмах вольные или невольные преступники повышают криминальную квалифика-цию.
Общая потеря внешней свободы для человека с богатым внутренним миром менее тя-жела, чем для человека малоразвитого, более живущего телесно. Этот второй более нуж-дается во внешних впечатлениях, инстинкты сильнее тянут его на волю. Первому легче и одиночное заключение, особенно с книгами.
Год в одиночке штрафного изолятора в мордовской зоне вспоминаю порой как благо-датнейшее время. Сколько там было прочитано, продумано, понято о себе, и невзирая на то, сей «трюм» был насильственным заточением. А вот монашеская келья на таежном скиту – это мой добровольный побег в уединение. Польза для души в этом тоже была, однако там непрестанно одолевало сомнение: в ту ли я телегу запрыгнул. Меня точила мысль, что затворничество – это путь наименьшего сопротивления: легче уйти от мира, чем остаться в нем, преобразуя его косность. И свою при том…


Корона 

По миру загулял какой-то новый вирус – косит народ со страшной силой, многие уми-рают. В Штатах, в Европе, в Бразилии по 600-800 человек в день. В зоне наибольшего рис-ка – пожилые и с хроническими заболеваниями люди. Добралась эта зараза и до Израиля, а недавно коснулась и нашей тюрьмы.
После того, как коронавирус зацепил кто-то из сотрудников зоны, зэкам запретили от-крытые свиданки, а на закрытые, через стекло, пускают только близких родственников. Позже отменили вещевые передачи, а потом и закрытые свидания – всем.
Некоторое время еще можно было затягивать сигареты и телекарты: родственники и друзья-приятели приезжали в тюрьму и через лагерный ларек покупали табак и карточки для своих сидельцев. При этом один человек мог отоварить на кантине сразу несколько зэков. До пандемии разрешалось передавать два блока сигарет и две телекарты два раза в месяц. Теперь того и другого – по четыре.
Позже отменили и это, но подняли лимит на кантине. Отныне можно закупаться в тю-ремном магазине на две с половиной тысячи шекелей, вместо прежних полутора. Однако помощь с воли получают далеко не все. Немало зэков обеспечить себя необходимкой мо-гут, только работая на промзоне. Но вот уже третью неделю никого не выводят из барака – ни в школу, ни на работу.
Из новостей по телевизору узнаю, что происходит в стране и в мире. Коронавирус рас-пространяется все шире по земному шару. Уже не так много осталось государств, куда не проникла эта пандемия. Ковид-19, или, как его везде сокращенно называют, «корона», пе-редается преимущественно воздушно-капельным путем. Все ходят в масках. В тюрьме их тоже раздали, и надзиратели строго следят за тем, чтобы, выходя из своей камеры, зэк был в маске. За отказ надевать этот намордник могут повесить замок на камеру или даже закрыть в штрафной изолятор.
Тюремное руководство намедни приятно удивило: свиданок нет, и было решено позво-лить сидельцам общаться с родными и близкими по видео-конференц-связи, через ZUM. В кабинет начальника отряда принесли ноутбук, и желающим давали бесплатно 15 минут увидеться-поговорить с кем-то из своих близких, у кого был компьютер или смартфон с установленной аппликацией ZUM. Позволили звонить и за границу.
Предполагают, что коронавирус вышел из китайской биолаборатории, где проводились исследования и опыты со штаммами различных опасных болезней.

Маски

– Хы-му! – глухонемой напарник протянул мне обрывок картонки с карандашной надпи-сью по-русски: «Я сегодня работаю до 12-ти. Что сделаешь потом, запиши себе».
Каким ветром занесло этого чеченского парня в Израиль и как он угодил за колючую проволоку, я не выяснял. Работали мы дружно, общаясь жестами, лишь изредка прибегая к запискам, когда мимикой и жестами что-то сложно было передать. Он мог читать и по гу-бам.
– Нет. Все делим пополам. Мы же бригада, – сначала движением рук и проговорив вслух, ответил я, а потом написал на той же картонке.
Наблюдая за этим суровым кавказским молчуном, его манерой поведения в зэчьей сре-де, уверенными и четкими движениями в работе, я, задумываюсь о том, что мои обстоя-тельства в чужеземной тюряге все же несравненно легче. Да, у него, как и у меня, тут нет родных, близких и какой-либо стабильной материальной помощи с воли. Но, в отличие от меня и всех, он напрочь лишен живого общения, даже по телефону поговорить не может – человек всегда пребывает в абсолютном безмолвии. А срок у него немалый – за убийство сидит…
Приняв необходимые коронавирусные меры безопасности, администрация зоны стала осторожно выводить зэков на работу. Но не всех. Второе здание с камерами-икс закрыто – там несколько зэков подцепили-таки эту заразу. А из нашего выпускают на промку не более десяти человек в каждый цех. При этом рабочие места отдалили друг от друга на расстоя-ние не менее полутора метров – зэки не должны были близко контактировать, что, конечно, невозможно контролировать. В общую столовую никого не выводят. Во время обеденного перерыва по цехам разносят бутерброды с пастромой, хумус*, тхину**, овощи и фрукты. Обедаем на своем рабочем месте.
Зона получила большой заказ на изготовление защитных масок. В швейном цехе шлют марлевые и тряпочные «намордники», а в нашем упаковочном и соседнем электроцехе со-бирают на горячий клей маски-экраны из прозрачного пластика и поролона с резинкой. За готовую маску платят шекель. В смену можно сделать штук двести. Заработок обещает быть весьма немалым для тюрьмы.
Однако несколько лет назад для зэков сделали ограничение-потолок по зарплате – до трех тысяч. И когда тюремные начальнички поняли, что кое у кого из особых рьяных «ста-хановцев» заработная плата изрядно зашкаливает за три тысячи, то на промку таких чем-пионов стали выводить сначала через день, а потом и пару раз в неделю. Тем не менее, в первый месяц я заработал вполне прилично и с получки обновил себе дискмен, наушники, DVD, купил в ларьке кроссовки, часы и зимнее одеяло.
Но праздник длился недолго. На выходе из промзоны в конце рабочего дня надзирате-ли выборочно делают кому-нибудь личный обыск. Вчера выбор пал на меня. Ушлый верту-хай, обхлопав меня ладонями от плеч до щиколоток, нащупал в носке моток клейкой лен-ты, а за поясом со спины – несколько прозрачных пластиков от масок. Все эти причиндалы я вынес, смастрячить защитную обложку для «Шизоиады», которая уже успело истрепать-ся, гуляя по бараку из рук в руки. Это единственный экземпляр книги, который удалось, ми-нуя цензуру, занести в лагерь.
Наказали: сто шекелей штраф и на два месяца закрыли промку…      

Хвори

Утром, стоя под душем, вспомнил Лимонова. В молодости я взахлеб читал его книжки, начиная с там- и самиздатных. Мой интерзоновский соузник Женя Гроссман был знаком с ним. Женя рассказывал, как однажды, гуляя по ночному Нью-Йорку, он спросил Лимонова, каков процент авторского вымысла в его произведениях. На что Эдичка ответил: «Пусть читатель сам гадает».
Я же, неискушенный в писательском ремесле, верил всему, что вышло из-под пера Эдуарда Лимонова. Того меня особенно цепляли откровенные самооценки, где он без стеснения выворачивал наизнанку нутро своего героя. Насколько я помню, Лимонов почти всегда писал от первого лица. А портреты героя и автора нередко схожи, и даже весьма.
А вспомнил я один сюжет, где Лимонов в ванной комнате разглядывает свое обнажен-ное пятидесятилетнее тело. Он замечает, что его мускулистая стройная фигура уже не столь идеальна, каковой была в молодости, и с грустью рассуждает о том, что и его не ми-нует старость, как неизбежно начнет дрябнуть и морщиниться кожа, ослабеют мышцы. Эдичка себя очень любил, в любом случае демонстрировал свою брутальность, и отнюдь не только в области литературы и ее кругах.
Я атлетическим сложением никогда не славился, но всегда был здрав, ловок и бодр, ничем серьезно не болел, не считая переломов и ран, которые заживали на мне как на со-баке. А вот сейчас, когда и мне перевалило за полтинник, здоровьишко стало пошаливать. Особенное беспокойство вызывают потроха. Рака чудесным образом удалось избежать, но желудочные приступы иногда заставляют сгибаться пополам и, перебирая таблетки, часа-ми валяться на шконке, свернувшись калачиком. О какой-то нормальной диете в этих сте-нах говорить смешно. При более-менее стабильной терапии самогоном эта беда отступает, и можно есть все подряд, не опасаясь последствий. Однако это чревато – спиться в тюряге совсем не хочется.
Медицинское обслуживание в израильских тюрьмах, конечно, получше, чем в россий-ских зонах, но по большому счету и здесь, и там лагерные лекари одинаково равнодушны к здоровью заключенных.
Бывают минуты, когда живое существо, пораженное болью или слабостью, зависит полностью от великодушия и внимания окружающих. Кто хоть раз оказался в таком поло-жении – болезнь ли, рана ли, – тот не может забыть отношения к себе. В такие минуты рав-нодушие, небрежность или любопытство не легче жестокости. Медиков, работающих в ме-стах лишения свободы, милосердию, конечно, никто не учил, а научиться самому, как вид-но, дано не каждому.
У меня был товарищ – травматолог, не раз врачевавший нашу лихую компанию и в клинике, и на дому. Как-то под пивко после футбола он разоткровенничался о своей прак-тике.
– Ты знаешь, Леша, ведь для исцеления очень важно взаимодействие врача и больно-го. Надо, чтобы возникло некое целительное «мы». А это предполагает взаимную симпа-тию. К тому же он, больной – страждущий, ослабший, взывающий к помощи, он нуждается прежде всего в симпатии, сострадании. И я, врач, хочу, чтобы он пошел мне навстречу, от-крыл мне не только там, где терзается его тело, но и душу свою, доверился мне. Доверие его ко мне будет тем сильнее, чем больше будет его убеждение, что я беру на себя бремя его страданий, разделяю их с ним, облегчаю, преодолеваю. Равнодушный врач – это ре-цептурный автомат.
Тогда, по молодости, я не очень-то и понял его. Помню, что в том разговоре я как-то не-удачно подшутил над этой философией, чем заметно смутил своего собеседника, заставив его пожалеть о своей доверительности. Теперь же, по прошествии многих лет, начиная уже скорей за решеткой, когда мне вынужденно приходится нести свои недуги к врачам, я вспоминаю те слова своего приятеля – насколько же он был прав.
Я запомнил еще одну его замечательную фразу: «Человек любит поговорить о своих болезнях, а между тем это самое неинтересное в его жизни».


Опасная книга

Владимир Френкель и его приятель Евгений Минин, главный редактор журнала «Лите-ратурный Иерусалим», решили сделать мне подарок на день рождения. Они собрали мои рассказы, в разное время опубликованные в журнале, и предложили издать их отдельной книжкой. Владимир отредактировал текст, а Минин начал готовить макет. Сборник, посове-товавшись, назвали «Опасная книга», по заглавию одного из рассказов.
Несколько месяцев назад, когда я диктовал Френкелю этот рассказ, он, набрав послед-нюю фразу, поделился своим впечатлением: «Как бы у вас, Алексей, не возникло проблем с администрацией после публикацией этого рассказа».
Скоро будет год, как я борюсь с тюремным начальством за «Шизоиаду». Эту мою книгу по-прежнему не пропускают в тюрьму, не позволяют передавать сидельцам не свиданках. В комнате приема передач на стенке до сих пор висит фото обложки «Шизоиады». Эпопея с моим писательством за колючей проволокой дошла до того, что потребовалось получить разрешение вышестоящей тюремной инстанции на занятие литературной деятельностью. В процессе этой бумажно-бюрократической возни с меня взяли слово, что я ничего не буду писать об израильских тюрьмах.
В рассказе «Опасная книга» описан суицид, случившийся на моих глазах в иерусалим-ском следственном изоляторе «Миграш русим». Мой тамошний сосед по камере, врач-кардиолог, наложивший на себя руки, помимо прочего, тоже баловался на досуге литера-турным творчеством. Из-за этого баловства он в конечном итоге и оказался за решеткой, ожидая экстрадиции в США, где ему светил немалый срок.
Меня-то дальше тюрьмы не посадят, только режим содержания могут ужесточить, но после высказанного Френкелем опасения название этого рассказа приобрело для меня дополнительный смысл…
Я попросил Сергея-художника, делавшего обложку «Шизоиады», оформить и эту неча-янную книгу. Недавно я перешел в другой отряд, этажом ниже, но наши камеры находятся одна над другой. При нужде мы общаемся «голосом», через открытые окна, и используем «тюремную дорогу».
Перечитав рассказы, Сергей каждый из них проиллюстрировал и совместно со своим неразлучным приятелем Геной сделал эскиз обложки…
– Лёха, лови «коня»*! – после трех условных стуков шваброй в потолок нашей хаты крикнул сверху Серега.
Через полминуты на толстой сплетенной нитке спустился груз. Приготовленным крюч-ком я подцепил коня и сквозь ячейку оконной решетки затянул аккуратно скрученный в трубку бумажный свиток. Тюремная почта сработала исправно. Теперь надо искать «ноги» на волю – надежного человечка, который освобождается в ближайшее время, или кого-то не бздлявого**, кто сумел бы передать рисунки своим родственникам на открытой свиданке. Открытые и длительные свидания обещают разрешить в ближайшее время. «Корону» в стране вроде бы взяли под контроль, и тюремное руководство недавно позволило вновь приезжать родным и близким, но без свидания с заключенными. Разрешено пока только передавать сигареты и телекарты.
Нужный человек нашелся – «русский» сиделец из соседней камеры ждет «звонка» в ближайшие дни. Он записал телефон и иерусалимский адрес Владимира Френкеля, по-обещав сделать почту в первые же дни на свободе, а, возможно, и передать Серегины ри-сунки из рук в руки…
Через месяц Евгений Минин получил рисунки и дооформил макет. Френкель написал предисловие и к этой книжке. В типографии, которая сотрудничает с редакцией журнала «Литературный Иерусалим», согласились напечатать 50 экземпляров за довольно неболь-шие деньги. Нужную сумму я собрал быстро. Откликнулись старые спонсоры, прежде ока-завшие помощь в издании «Шизоиады»: араб-христианин Таваль, тянувший со мной тю-ремную лямку в начале срока, бриллиантовых дел мастер Эли, былой сокамерник и соуз-ник в пресненском московском централе, а позже – в мордовской интерзоне, и о. Александр Борисов. Правда, звонок в Москву к о. Борисову заставил меня поволноваться. О. Алек-сандра зацепила «корона», он безвыходно находится дома не карантине. Возраст у него почтенный, а ведь именно стариков чаще других и косит коронавирус. Молюсь за него…
Сегодня пришло сообщение на автоответчик – Френкель получил сигнальный экзем-пляр «Опасной книги». После окончательной вычитки будет напечатан весь тираж.
Подарок…

Хулия;

Второй десяток лет я чалюсь по израильским тюрьмам, но никак не могу привыкнуть к тому, что баландеры – на иврите хулия; – уважаемая масть среди здешних сидельцев. По-пасть в их число считается тут привилегией. Помимо раздачи паек, хулию привлекают и к уборке общих помещений, к выносу мусорных бачков из барака – к тому, что в российских лагерях делают обычно самые презираемые и зачуханенные зэки.
В русских зонах бывает голодно, посылки с воли получают далеко не все, а лагерная пайка неспроста называется баландой. Это, как правило, пустая похлебка из общего котла, куда закинут пару костей, капусту, полуочищенную картошку или рыбные консервы, при-правив лавровым листом или свекольной ботвой; а на второе блюдо – в миске будет комок перловки, сваренной на воде, гороховая жижа или иная постная каша без намека на масло. В столовке зэки досыта не наедаются, а на пожелание приятного аппетита в ответ нередко нарвешься на неприязненный сплёв, типа: «Чё, издеваешься? Сам не подавись!»
К пищеблоку прибиваются обычно слабые на кишку – там всегда можно сытно поесть и втихаря отщипнуть от арестантских паек. Кишкоблуды в российских зонах всегда вызывают презрение. Общая масса зэков живет по «семейкам»: сидельцы на взаимном доверии объ-единяют свое хозяйство, продукты, полученные в посылках или купленные в тюремном ларьке, готовят и питаются вместе, честно деля друг с другом последнее.
В израильских тюрьмах грех жаловаться на питание, кормят тут хорошо. Но все любят поесть вкусно и обильно. В Израиле – культ еды. Местный народ меня иногда веселит: из-раильтянина, побывавшего за границей, спросят в первую очередь не о том, что он там ви-дел – какие там города, красоты, какие люди, – нет, прежде всего поинтересуются, насколько хороша там еда. Поэтому в этой стране, даже и в тюрьме, человек, так или иначе причастный к продуктам питания, к приготовлению пищи, пользуется определенным ува-жением – «кормилец».
В хулию идут не только из-за доступа к распределению еды. Среди этой братии есть и весьма состоятельные ребята, которые тюремную пайку вообще не берут. Все нужные им продукты и приправы они покупают на кантине, и кто-нибудь из сокамерников, охочий до готовки, кашеварит им на электрической плитке заказные блюда. От тюремной пайки берут только мясо, хлеб и овощи. А уж с овощами-то у хулии никогда недостатка не бывает, по-скольку они их и раздают по камерам. Себя и своих близких они ни за что не обделят. Упа-кованные, при деньгах, зэки, иногда даже авторитетные, особенно из арабской публики или местных израильтян, записываются в хулию для того, чтобы иметь больше времени нахо-диться вне камеры, без помех часами висеть на телефоне. Хулию не закрывают на время проверок-пересчета в течение дня, и еще дополнительный час-полтора вечером они сво-бодно перемещаются по бараку после того, как все остальные зэки уже под замком.
«Принеси, подай, иди на фиг, не мешай» – так в российских зонах относятся к шнырям и баландерам. Здесь же хулия считает себя важными и нужными людьми, они всегда рассчи-тывают на благодарность со стороны зэков, оказывая те или иные услуги.
Чтобы не потерять теплое и сытное местечко, хулия идет на сотрудничество с админи-страцией. Из этой публики кумовья легко вербуют стукачей…

БАГАЦ*

Не люблю жаловаться, но в местах заключения письменная жалоба в надзорные, су-дебные, правозащитные или иные инстанции порою остается единственным способом за-щититься от административного и правового беспредела. Тюремное, лагерное руководство больше всего опасается общественной огласки, когда за пределы зоны выходит информа-ция о случаях насилия над заключенными, о мздоимстве, о злоупотреблениях и перегибах в режиме содержания и прочих административных нарушениях.
Благодаря внутренней цензуре такие жалобы перехватывают и стараются не допустить их выхода из зоны, а с зэком-жалобщиком лагерное начальство проводит профилактиче-скую работу. Есть два способа воздействия на того, кто решил правду искать. Первый – это максимально изолировать его от остального контингента и методом угроз, шантажа и наси-лия заставить молчать, прекратить писать жалобы. В России, в мордовской интерзоне, практиковалась именно такая профилактика. Меня за отстаивание законных прав заклю-ченных почти год гноили в одиночной камере, в полной изоляции, без доступа к телефону, лишив даже писчебумажных принадлежностей. Да и потом регулярно запаковывали в штрафной изолятор, когда в зону приезжали различные проверяющие комиссии или жур-налисты, чтобы я не вздумал заговорить с ними.
Второй способ – это пообещать решить вопрос на местном уровне, если требования зэка умеренны, и их можно удовлетворить. Этот способ срабатывает лучше, особенно если жалобщику посулят какие-нибудь послабоны в лагерной жизни, теплое местечко, а самое существенное – скорое досрочное освобождение. Многие, после такого изменения отноше-ния к себе со стороны хозяина и кума**, оставляют попытки писать жалобы, и оставшийся срок живут под крылышком администрации, даже если обещанное по их жалобам впослед-ствии не исполняется.
В Израиле тюремное руководство опасается, да и не может препятствовать обращению в БАГАЦ, потому что зэки обычно подключают адвокатов для юридического сопровожде-ния своей жалобы. Но в некоторых случаях руководство прилагает максимум усилий, чтобы зэк сам отказался ее отправлять. Как правило, через день-два после подачи жалобы зэка вызывает к себе кто-нибудь из верхушки администрации зоны. Если предмет жалобы воз-можно урегулировать в рамках тюремного режима, то зэку предлагают забрать свой багац*. Последнее слово в данном случае всегда остается за сидельцем…
Мою «Шизоиаду» в очередной раз не пропустили на свиданке. По дороге на промку я встретил кума.
– Ну, и в чем проблема на этот раз? – спросил я, дождавшись, когда он оторвет от уха телефон.
– Да, тебе разрешили писать, но заносить свои книги в тюрьму разрешения нет, – едва дослушав мой вопрос, быстро ответил он, отвернулся, и шагнув на ступеньки, бросил при-вычный совет, – пиши бакашу** на имя начальника.
Через несколько дней отрядник сообщил, что в моей просьбе заносить книги отказано. Без объяснения причин. Кум избегает встреч.
Я написал багац. Как и ожидалось, через пару дней меня вызвал к себе сган*** – зам. начальника тюрьмы по режиму.
– Прочитал твою жалобу, – поздоровавшись, начал он. – Я в этой зоне недавно, рас-скажи мне всю историю с книгой. Тут написано, что уже больше года ты воюешь, – ткнул он пальцем в лежащий перед ним на столе лист бумаги, исписанный моим почерком.
Я вкратце поведал ему обо всех приключениях, связанных с моим писательством, о пе-реписке между тюрьмой и вышестоящей инстанцией. Когда я замолчал, он некоторое вре-мя изучающе смотрел на меня, что-то прикидывая в своей голове, и наконец заговорил:
– Честно говоря, я с подобным не сталкивался. А ты не пробовал занести на кого-нибудь из своих приятелей? Если тебе не пропускают, может быть, у других получится.
– Много раз пробовал, – грустно улыбнулся я, – результат тот же. Там, в комнате прие-ма передач, на стене висит фотография обложки моей книги. Я несколько раз просил опе-ративных сотрудников убрать эту фотку. Но, похоже, что она до сих пор на месте.
– Ну, а ты попроси своих, чтобы оторвали обложку и страницу из книги с твоей физио-номией выдрали, и тогда пройдет без проблем.   
– Зачем же портить книгу? – изумился я такому неожиданному совету режимника.
– Тогда давай сделаем так: придержи пока свой багац. Я постараюсь помочь. А ты за-кажи еще раз свиданку, пусть привезут книгу. Думаю, все будет хорошо.
«Хотелось бы верить», – подумал я, выходя из кабинета…

Ботаник

Кастрюля со звоном грохнулась о бетонный пол, а отлетевшая крышка заквакала, кру-жась на болте-пимпочке, пока ее не успокоила тряпка у двери.
– Чо, у тебя руки дырявые?
– А может, не только руки.
– Дебил, бля!
Посыпалось со всех сторон, когда Феликса попросили достать с полки сковородку, и он снова «отличился». Хроническое недержание предметов и суетливая неуклюжесть всегда были присущи этому питерскому интеллигенту. С первого дня пребывания в нашей хате он постоянно порол косяки – что-то ронял, проливал, ломал, обо что-нибудь спотыкался или невпопад встревал в разговор.
Феликс был типичным гуманитарием с филологическим образованием в багаже. К тому же рос без отца, в женском царстве из мамы, бабушки, их сестер и тетушек, с пеленок окру-женный вниманием и нежной заботой. Похоже, что спортом он никогда не увлекался и точ-но не служил в армии. Малый добрый, доверчивый, непрактичный, обладающий душевны-ми качествами и чертами характера, мало подходящими, а то и вовсе негодными для ла-герной жизни. Подобных зэков называют «ботаниками». Если кто-то из авторитетных си-дельцев не возьмет такого под свою опеку, чтобы привлечь его мозги для воровского хода, то жизнь ботаника в зоне ожидает довольно печальная. Его будут шпынять и унижать все, кому не лень, а больше других те, кого судьба самих обделила умом, образованием, свет-ским воспитанием, или жестко приземлила по тюремным понятиям и мастям.
За себя постоять Феликс не умел, даже выругаться матом как следует у него не полу-чалось. Сразу было понятно, что подобные слова до тюрьмы никогда не входили в его лек-сикон. Его часто подкалывали, насмехались над его интеллигентскими манерами и речью. Феликс слабо огрызался, либо, потупившись, молча хавал все оскорбления и насмешки, не находя в себе сил хотя бы отшутиться, не говоря уже о том, чтобы дать в морду своим обидчикам.
Я часто ловил в его глазах затаенную тоску. Это была тоска исключительно тонкой и чувствительной души, непомерно страдающей от подлости, грубости, насилия, дикости – от всего беспредела и темноты тюремных будней. То, в чем я уже давно как рыба в воде, для Феликса было ежедневным ужасом.
Как-то я дал ему почитать свою рукопись. Он умудрился проглотить полторы сони ли-стов за пару дней, и помню, какими глазами он на меня тогда смотрел, возвращая текст.
– Как ты сумел выжить? – взволнованным шепотом спросил он, присев рядом на мою шконку.
– Ну, жизни-то моей редко что угрожало в лагерях, а вот не потерять лицо, сохранить чувство собственного достоинства порой было очень непросто.
Я в тот момент, пожалуй, впервые осознал и ощутил себя старым каторжанином, спо-собным поделиться своим лагерным опытом с человеком далеким, случайно попавшим в эти стены, чтобы уберечь его от многих ошибок, чтобы время, проведенное им за решеткой, не стало бездарно загубленным дешевой возней за место у кормушки или под чьим-то кры-лом. И, оправдывая свое тюремное писательство, отгоняя неизбывные сомнения, вновь сказал себе, что нельзя этот опыт уносить с собой в могилу, что я обязан поведать миру об этой неведомой многим параллельной жизни. И мое повествование будет иметь смысл лишь тогда, когда я расскажу, как во всем пережитом я учился видеть промысел Божий, а не только о недоеденном, не выпитом, не полюбленном...
Срок у Феликса был совсем небольшой. Отсидев с нами пару месяцев, он освободился. Прощаясь, подарил мне почти новый карманный ежедневник в кожаном переплете. Открыв его, я обнаружил внутри две телекарты, а на первой странице – цифры и запись: «Алексей, это мой телефон. Звони. Всегда буду рад тебе».
Пока не звонил.



Кража

Получил письма от Френкеля. Критический разбор «Раздрая». Со многим согласен. Начал переделывать: разбил текст на главы, существенно сократил монологи и историче-ские справки-цитаты, а самое главное – вставил автобиографические эпизоды. Вырисовы-вается совсем иное произведение, что-то наподобие повести.
Отправлять рукописи в конвертах через тюремную почту я больше не рискую. Влади-мир Френкель, согласившийся прежде набирать под диктовку какие-то небольшие по объе-му изменения и добавки к текстам, теперь выкраивает для меня по полтора-два часа на телефонную перепечатку.
Мой приятель, художник Сергей Иванов сделал эскиз обложки и к «Раздраю». Это уже третья книга, которую он оформляет. Впору платить ему гонорар.
Часть тиража «Опасной книги» и десяток экземпляров «Шизоиады» Френкель перевез в центр страны, Аркадию. Отсюда легче распространять: те, кто пожелал купить мои книжки, редко бывают в Иерусалиме, и встретиться с Аркадием им гораздо удобнее, расплатив-шись с ним наличными.
А буквально через неделю после этого матушка Гены-немца привезла ему на свиданку две книжки. «Опасная книга» благополучно проскочила цензуру. Эта небольшая книжица, состоящая из четырех рассказов, кочевала по русским хатам, переходя из рук в руки, пока в камере у нашего смотрящего не случился шмон по наводке стукачей.
Офицер, руководивший обыском, брал с полки книжки и тщательно перелистывал-перетряхивал каждую, выискивая наркотические наклейки, разглядывал на просвет кореш-ки переплетов, в надежде обнаружить таблетки или камешки гашиша. Дошла очередь и до моей «Опасной книги». Откинув заднюю обложку, он увидел фотографию автора.
– О! да я же его знаю! Он здесь, в этом отряде! – вскинув брови, воскликнул он. – Эту книжку я забираю. Надо проверить, что он тут пишет.
На возражение ребят о том, что книга зашла в лагерь через бикур* и уже прошла цензу-ру, он отмахнулся и, помахивая книжицей, с ухмылочкой на лице удалился.
А вскоре я узнал, что и эту мою книжку не пропускают в зону. К приятелям-сидельцам приезжали родственники на свиданки, привозили «Опасную книгу», купленную у Аркадия, но на приемке передач ее заворачивали. Не исключаю, что там на стенке появилось фото обложки и этой книги. Из меня реально сделали запрещенного писателя.
Встретил на днях сгана**, обещавшего мне разобраться с этими странными запретами по заносу книг.
– Что происходит, господин офицер? – обратился я к нему. – Мало того, что с моей пер-вой книги проблемы, ее по-прежнему не пропускают, так еще и вторую, которая зашла че-рез бикур, забрали из камеры на обыске.
– Кто забрал? Почему? – удивился сган, и после того, как я назвал имя сотрудника, до-бавил: – Я разберусь. Книгу тебе вернут.
Однако с книгой случилась детективная история. Офицер, забравший ее на шмоне, ска-зал, что передал книгу куму. Кум клянется, что принес ее нашему отряднику. А последний при мне перерыл все ящики стола, заглянул во все шкафы в своем кабинете, но увы, «Опасная книга» исчезла. Украли!..    
АЗ 11.05.21
Письмо от Александра Зорина №1
Ну, вот, наконец прочитал «Раздрай», точнее перечитал, п.ч. весь текст по частям читал раньше.
Начать с названия. Оно, как нельзя точно, обозначает книгу, содержание и самого автора. Собирательное название. Это говорит о том, что автор в главном видит себя и собирательно удерживает свою личность, не имеющую, м.б., фокуса. Он владеет ма-стерством в малых формах. Все главки прописаны основательно и достоверно. Фраза держится, диалог компактен. Но эта вещь мозаична и, в целом, не очень связана. Раз-драй сказывается.
Но я рад за Алексея, что он инструмент (перо) освоил. И большая вещь, м.б., его ждёт в новом большом романе, который он хочет начать.

Пожалуй, буду обращаться непосредственно к нему.
Алексей, наиболее удались, как мне кажется, места, связанные с вашей биографией. Бабушка, её образ, её страшная жизнь, схожая с большинством рабского населения страны. Хорошо баня, ваша начальная школа мужества, и далее загулы героя на свободе. Я невольно спутал героя с автором. П.ч. текст автобиографичен.
Но есть и вопросы. М.б., я даже задавал вам их и раньше, не помню. Например, вы начинаете с того, что Шлёма не знал русского, а ваш иврит – на уровне бытовухи. А между тем, в разговоре с ним поднимаете темы, уровень которых предполагает совер-шенное знание языка. Можно было как-то обговорить эту условность, чтоб в глаза не бросалась.
Поиск веры выдаёт искусственность этой темы. Она, конечно, для вас важна сама по себе. Но здесь вы ею повязаны. Собственно, я имею в виду её навязчивость. Поверх-ностность. Она нужна как идея вещи, как её, казалось бы, главный рычаг. А она тонет в ведьмах, инквизициях, в попах, которым Вы ни на грош не верите. Епископ, подаривший незнакомцу, убийце, три тысячи долларов. Он понадобился вам как подлинный Служи-тель, пример которого что-то подлинное заложил в убийцу. Этому не веришь. Да и Ар-сений не очень поверил. Так и хочется посоветовать Арсению: да отвяжись ты от навязчивого самоедства.  Возьми Десять заповедей и держись их по мере сил. Они и для еврея, и для христианина те же.
Но, в целом, я рад за вас, Алексей. Творчество, не случайное для вас, удерживает ва-шу жизнь на данном этапе. М.б., поглубже и покрепче повспоминайте детство, юность в Омских беспределах.
В «Раздрае» остановил меня эпизод, когда библиотекарю в интерзону пришёл джип с книгами. Я эти книги сам укладывал в прицеп. И не однажды. Американское посольство предоставляло нам возможность: отправлять книги в вашу тюрьму.
Христос Воскрес, дорогой Алексей! М.б., когда-нибудь позвоните.

Вторая волна

Вся страна закрыта: воздушное, морское, сухопутное сообщение с внешним миром ограничено до предела. На замке школы, детские сады, все образовательные и обще-ственные учреждения, стали большая часть заводов и фабрик. На работу и службу выхо-дят лишь те, кто связан с обороной, безопасностью страны и жизненно важными предприя-тиями. Населению запрещено удаляться от своих домов на расстояние больше одного ки-лометра. За нарушение этого запрета штрафуют.
Коронавирус распространяется бешено.
После спада первой волны нас еще полгода выводили на промку; обязательно в мас-ках, и на входе-выходе у всех измеряли температуру. Чуть выше нормы – сразу возвраща-ли в отряд и делали тест на коронавирус. Но после того, как заболели несколько сотрудни-ков на кухне, закрыли оба здания тюрьмы на карантин. Сначала проверили тех, кто контак-тировал с заразившимися, а потом началось тотальное тестирование.
Естественно, отменили все свиданки и отпуска. Любая инфекционная эпидемия в тюрьмах распространяется очень быстро: большая скученность сидельцев плюс общая си-стема вентиляции. Так случилось и с короной.
Опять сидим взаперти. Еду раздают надзиратели через «кормушки» в дверях. Раз в день каждую камеру по очереди открывают на 15-20 минут – принять душ и позвонить. На телефон многие выходят с носком в руках. Пошла молва, что бациллы короны передаются через трубку. Поэтому перед разговором для подстраховки на телефонную трубку натяги-вают носок…
Наконец-то изобрели вакцину от коронавируса. Первые – русские. Назвали ее «Спут-ник». Россия проводит масштабную вакцинацию у себя и отсылает огромные партии пре-паратов в другие страны. Появился «Спутник» ограниченно и в Израиле. Но тюремное ру-ководство предпочло колоть зэков американской вакциной «Файзер», изготовленный, как говорят, биоматериала обезьян.
Число ковидных больных постепенно пошло на убыль. Через некоторое время нас сно-ва начали выпускать на промзону. Но при условии, что будет сделана прививка. Тех, кто отказывался прививаться, из барака не выпускали – ни на работу, ни в школу, ни на сви-данки. В конечном итоге прокололи почти весь контингент лагеря. Из нашего отряда – всех, кроме меня и моего напарника по бривкам Саши-одессита. Мы были согласны на прививку, но только «Спутником», а не этой обезьяньей американской вакциной.
Администрация тюрьмы, видимо, уже отчиталась наверх о стопроцентной вакцинации заключенных. И когда до начальства дошло, что двое русских из 12-го отряда ни в какую не желают прививаться «Файзером», требуют вывести их на работу и грозятся БАГАЦом, по-скольку вакцинация – это дело добровольное, а не обязательное, – то к нам на переговоры послали сгана.
– Ну нету у нас «Спутника», поймите! И не будет! – постучал себя в грудь кулаком зам-начальника тюрьмы, выслушав наши аргументы. – Делайте прививку, и я сразу выпущу вас на работу… А хотите, дам вам дополнительную кантину, прямо сегодня, – вдруг посулил он, быстро оценив наш решительный скепсис на лицах.
Мы переглянулись с Сашей и по веселым искоркам в глазах друг у друга поняли и со-гласились, что эта халявная кантина без толкотни у окошка-амбразуры ларька стоит этого эксперимента над своим организмом. Один Бог знает, от чего нам помереть суждено. Да и работа нужна. Тюремная зарплата – это мой единственный материальный источник средств существования…