Шакалы

В старом доме не было ночника. Его роль исполняла луна - бледная, словно выцветшая простыня. Она робко заглядывала в окно, высвечивая лишь жалкие два метра у подоконника, а дальше, в глубину комнаты, её света уже не хватало. Там, в углах, поселялась непроглядная тьма, в которой, казалось, кто-то затаился.
За окном мерно покачивались деревья. Они медленно, словно нехотя, взмахивали ветвями, заставляя листву тревожно шелестеть. При каждом порыве ветра какая-то старая створка начинала жалобно поскрипывать. Чудилось, что ещё мгновение - и она с грохотом ударит о раму, разбудив всех своим хлёстким, пугающим звуком.
Сторожевая собака во дворе почему-то не спала в эту ночь. Монотонный звон цепи, что волочилась по утрамбованной земле, разрезал тишину, не давая забыться сном. Иногда пёс принимался лаять - глухо, надрывно, так лают на случайных прохожих, что бредут вдоль забора. Но сейчас была глубокая полночь, и за окном, кроме теней деревьев, не было ни души.
- Ты слышишь? - прошептала я, замирая. Странные завывания, будто плач ребенка, донеслись из темноты - тоскливые, высокие, от которых кровь стыла в жилах, а по спине бежали мурашки. Звук нагонял жуть, заставляя сердце биться где-то в горле.
- Слышу, - совершенно спокойным, даже будничным голосом ответил Виталя. - Шакалы это. Не бойся.
«Шакалы?» - эхом отозвалось в моей голове.
Я задумалась. Бабушкин дом находился чуть дальше центра станицы, ближе к околице, почти в самом конце улицы. Если считать по порядку, он был предпоследним. На заднем дворе стояла летняя кухня, попасть туда можно было только пройдя через дом, поэтому песок с улицы постоянно растаскивался по комнате, хрустя под ногами.
А за летней кухней простирался большой огород, разбитый на небольшом холмике. Если войти в калитку, сразу взгляд упирался в раскидистый кизил и корявую грушу, дальше темнели кусты чёрной смородины и малины, уже отплодоносившей к концу лета. А внизу, там, где холмик плавно переходил в равнинную часть, ровными грядками росли помидоры, огурцы, картошка и прочая огородная зелень. Эта равнина уходила далеко-далеко, к горизонту, и оканчивалась небольшим деревянным забором - жерди, наспех прибитые к вбитым в землю кольям. А за ним стеной вставал широколиственный, густой, непроходимый лес. Внутри него всегда царил полумрак, даже днём.
И вдруг мне вспомнилось, как несколько дней назад мы с девчонками отправились кататься на велосипедах вдоль дамбы. На самом деле, это была не та привычная дамба, что строят для защиты от паводков, а просто возвышенность над бурной, глубокой рекой Терек. Мы весело колесили по ней: слева - бескрайнее кукурузное поле, где стебли уже вымахали выше головы, справа - река, мутная и стремительная, несущая свои ледяные воды. Мы почти доехали до тупика, где темнел заброшенный завод, как вдруг из кукурузы прямо перед нами выбежало странное существо.
Ни то серая, ни то рыжая, с пушистым хвостом и острой треугольной мордой. По спине тянулась чёрная полоса жёсткой шерсти. Собака, как мы тогда подумали, увязалась за нами. Мы с девчонками переглянулись - что-то было в её облике не так, что-то волчье - и изо всех сил нажали на педали, лихорадочно крутя их. Мы оторвались от «собаки» только у самого дома, тяжело дыша и оглядываясь назад. Тогда я впервые подумала: а была ли это вообще собака?
- Шакалы они только в стае опасны, - сказал Виталя, словно прочитав мои мысли. - А по одиночке - трусливый народ.
- А ты откуда знаешь? - спросила я, всё ещё вслушиваясь в ночь.
- Учись различать, - усмехнулся он в темноте. - Тут каждая собака - или шакал, или волк, или соседская Жучка.
Он замолчал. А я почему-то вспомнила ту серо-рыжую морду с чёрной полосой на спине. И поняла, что мы тогда уезжали от шакала. Одинокого. Того самого, который, по словам Витали, не опасен. Я хотела спросить ещё что-то, но Виталя уже повернулся на другой бок и через минуту задышал ровно. А я лежала с открытыми глазами и слушала, как там, за летней кухней и огородом, перекликаются шакалы.