Размышления о городе

«…в плохо построенном городе, где случай грязной метлой смел дома в одну кучу, обитатели, сами того не подозревая, пребывают в пустыне сумрачного существования».
(И.В.Гёте. Собр. Соч. Т.10, М., Художественная литература, 1980, С. 430)

Конечно, Москва меняется, и нет в этом ничего удивительного. И никогда процесс этот не прекратится, поскольку будет жить, а значит развиваться и изменяться само сообщество москвичей. К переменам этим можно было бы, наверное, отнестись философски – новые поколения, новые взгляды, вкусы и предпочтения. И мы были когда-то «новыми» и кому-то не слишком понятными. Но мешает непреходящее чувство растущей отчужденности окружения, холода, все ближе подступающего к окнам и двери жилища, заползающего в щели в поисках пути к нашим чувствам и душам. А ведь ещё вчера город был продолжением моей квартиры, наполненным почти тем же теплом и уютом, и дверь не была железной…

Когда мне говорят, что это просто ностальгия по тому времени, когда я сам был молод и полон сил, мне хочется согласиться, поверить, что печальные перемены происходят во мне самом, а город всегда в порядке. Но это, увы, не так, и я вижу, чувствую, знаю, что мой город болен.

«Здоровье» города, если говорить серьезно, это состояние людей живущих «одним городом» подобно тому, как можно жить одной семьей. Если в одной квартире живут, например, разведенные супруги, вынужденные находиться рядом по тем или иным внешним причинам, это уже не жилище в истинном смысле слова. И нет уже пространства живых семейных, а значит добрых взаимоотношений людей, нуждающихся друг в друге, любящих друг друга и соответствующим образом устраивающих свое окружение.

Конечно, население города, особенно такого гиганта, как Москва, не сравнить ни с семьей, ни с сельской общиной, например, где все всех знают и где потребность жить вместе обусловлена необходимостью коллективно воспроизводить условия выживания и всем понятна. Сегодня городских жителей слишком много, чтобы образовывать простое сообщество, связанное некими простыми же, но необходимыми формами живого общения. Мы даже не знакомы друг с другом. Однако это не значит, что за словом «москвичи» не осталось ничего реально объединяющего и так или иначе воплощенного в устройстве самого города. У нас общая история, насыщенная замечательными событиями, к которым жители города в разной мере причастны. Конечно, не каждый является продолжателем знаменитого рода, прославленной фамилии. Но даже простое знание истории места жительства, способность указать место того или иного события сближает и роднит с городом, который в свою очередь с каждым днем, месяцем, годом все больше укореняется в душе каждого нового горожанина. Со временем архитектурные формы, скульптура, символы и памятные знаки становятся все более узнаваемыми и читаемыми, а само окружающее пространство – превращается в пространство сложных, но все более понятных смыслов. Именно эти смыслы, - питательная культурно-историческая среда, - становясь неотъемлемой частью души каждого жителя города, служат и причиной и результатом особой социокультурной формы единства живущих рядом людей. И именно благодаря этим смыслам формируется «дух места», о котором так эмоционально и убедительно пишет наш современник Кристофер Дэй. (Кристофер Дэй. Места, где обитает душа. М., Издательство «Ладья», 2000 г.)

Когда-то легко узнаваемым признаком столицы был московский говор. Существовал особый «вкус речи», который не только означал территориальную принадлежность говорящего, но указывал на культурно-историческую особенность его происхождения. Сегодня многонациональная Москва, кажется, совсем потеряла эту свою культурную специфику. И дело не столько в утраченном особом произношении слов со своей ритмикой, мелодикой и характерным московским аканьем, но в истощающемся культурном содержании языка живого общения.

Подобно человеческой речи, «говорящее» культурное пространство Москвы, сформированное органически развивавшейся городской застройкой, нарушается сегодня инородными «криками-формами». Вместо воспитывающего, формирующего гражданское сознание диалога естественно сменяющих друг друга поколений через многие архитектурно перестроенные городские формы на нас обрушивается какофония случайных смыслов. Как острые и разрозненные осколки разных культур они не образуют не только органического единства, но даже не отражают друг друга. Совершенно разные, зачастую конфликтующие между собой жизненные позиции создателей новейших архитектурных откровений, а нередко и претензии на роль нового храма, беззастенчиво утверждаемые их расположением в городской структуре  и физическими размерами – скрывают зачастую за техническим совершенством конструкций и туманным понятием «современные» фактическую бедность человеческого содержания.

Между тем, знание некоторых основ психологии развития, например, позволяет понять, что разрушение хрупкого целого, - пространства городской культуры, - удерживаемого и воспроизводимого, прежде всего, благодаря архитектурному единству окружения, губительно для формирующегося гражданского сознания. У нас же сегодня произошла путаница в головах управленцев, утративших способность отличить живую и непрерывную в своем культурном значении городскую среду от музея, в котором представлены отдельные и зачастую мало связанные друг с другом экспонаты. Охрана отдельных построек, обладающих признанной архитектурной либо исторической ценностью, дело замечательное и нужное, но оно не решает проблемы сохранения культурного, смыслового и живого лишь в своей непрерывности пространства города.

Основным принципом православия является соборность. Именно она выражена в архитектурном решении храма и, прежде всего, в его открытости и общедоступности, в возвышающихся над окружением символах. Что же получается, когда в непосредственной близости от «охраняемого» (!) храма возводится подавляющее его размерами и блеском дорогих материалов современное светское здание? Или когда окружающая застройка теснит храм, предельно ограничивая его доступность? - Думаю, что подобные действия губительны для архитектурного объекта, который отнюдь не ограничен стенами постройки. Даже самая маленькая церковь обязательно выполняла функцию пространственно выраженного центра жизни прихода, закрепленного в градостроительной структуре пластического образа будущего для каждого прихожанина. Путь от дома к видимой отовсюду церкви был архитектурным выражением всего жизненного пути верующего человека. Можно сколько угодно рассуждать о месте религии и церкви в современной жизни, но необходимо понимать, что лишенный окружающего открытого пространства храм, как архитектурный объект оказывается разрушенным в самом главном своем смысле и значении.

А про музей, кстати, «который не вынесен в жизнь и в который жизнь не внесена», хорошо сказал священник о. П.А.Флоренский в своем докладе в Комиссии по охране памятников искусства и старины Троице-Сергиевой Лавры: «Музей, самостоятельно существующий, есть дело ложное и в сущности вредное для искусства, ибо предмет искусства (…) должен быть понимаем как никогда не иссякающая, вечно бьющая струя самого творчества…» (Священник Павел Флоренский. Избранные труды по искусству, «Изобразительное искусство», М., 1996. С. 202)

Конечно, в определении «архитектурного пространства города», как самостоятельного предмета рассуждений есть известная условность. Ведь пространство вообще не обладает самостоятельным существованием вопреки очень комфортному, на мой взгляд, заблуждению многих современных исследователей. Достаточно вспомнить более чем убедительные суждения об этом предмете И. Канта, который писал: «Никогда нельзя себе представить отсутствие пространства, хотя нетрудно представить себе отсутствие предметов в нем. Поэтому пространство следует рассматривать как условие возможности явлений, а не как зависящее от них определение…». (И. Кант. Критика чистого разума. М., Изд-во «Мысль», 1994, С. 50-51). Можно и должно говорить о пространстве того (явления, предмета), что простирается, реализуя соответствующую аподиктическую способность. Если же, как в нашем случае, имеется в виду не параметрические характеристики здания или улицы, а пространство смысла или, точнее, смыслов, то вернее было бы говорить о смысловом поле, «генерируемом» различными символами и знаками, наполняющими городскую застройку.

На заре человеческой истории, когда способ жизни наших предков был во многих отношениях примитивен в сравнении с современным, важнейшей проблемой было сохранение и передача из поколения в поколение жизненного опыта, приемов выживания в разных, как правило, трудных обстоятельствах. В качестве жизненно важного обстоятельства академик Михайлов Ф.Т. отмечал, что «включение  подрастающего поколения в жизнь взрослых во всех случаях создавало общее пространство творимых  здесь и теперь навыков общения во всегда заново делающемся деле». (Ф.Т.Михайлов. Самоопределение культуры. М., Изд-во «Индрик», 2003 г.С.227). В непосредственном окружении каждого нового члена сообщества было еще очень мало форм, выражающих человеческие цели и средства, а не просто сообразных породившей их естественной природе. Потребовалось много исторического времени и человеческих усилий, чтобы наиболее эффективные приемы охоты, собирательства, защиты и пр., связанные, прежде всего с коллективным характером действий, а в дальнейшем с разделением труда, оказались закрепленными в форме орудий и символов, в росписях и украшениях, в ритуалах и языке. За прошедшие с тех пор тысячелетия люди, расселившись по всему миру, наполнили его весь смыслами, раскрывающими современный, постоянно развивающийся способ жизни. В результате каждый рождающийся новый член человеческого сообщества оказывается сегодня в насыщенном «питательном бульоне» мыслей и чувств, который постоянно генерируется архитектурным и другим «говорящим» предметным окружением, и которому суждено постоянно трансформироваться в неповторимое содержание каждого формирующегося индивидуального сознания. Можно сказать, что осваиваемый и преобразуемый людьми мир – многозвучный и разноцветный, бесконечно сложный и изменчивый, добрый и злой, - остается главной и все более сложной школой жизни, учителями в которой являются не только педагоги и воспитатели или просто старшие и умудренные жизненным опытом, но и окружающие «говорящие» предметы. Мысль эта была очевидна, например, для Гельвеция, утверждавшего еще в середине 18 века, что «не найдется ни одного просвещенного человека, который не увидел бы во всех предметах наставников, коим поручено дело воспитания нашего детства». (Клод Адриан Гельвеций. О человеке. Соч. в 2 томах. Т.2, «Мысль», М.: 1974 С.21) Остается только сожалеть, что подобное видение утрачено к ХХI веку просвещенными людьми, формирующими предметное окружение горожанина.

Даже научившись говорить, читать и писать, и даже став профессионалом в каком-нибудь деле, далеко не каждый человек становится субъектом той формы культуры, которая основана на общечеловеческих ценностях. Идеологии, оправдывающие шовинизм, религиозный экстремизм, разные формы человеконенавистничества или просто безразличия и эгоизма, тоже закрепляются сегодня в пластике и форме возникающих элементов окружения, отравляя, а порой даже разрушая своим смыслом культурный гуманистический контекст, а значит, подрывая нравственные основы человеческого сознания, закладываемые родительской любовью и добрыми сказками.

В недалеком прошлом нашего государства полюса пространственной развертки любого города были образованы общедоступными общественными учреждениями с закрытым партийно-государственным ядром с одной стороны и одинаковым, безликим жилищем с другой.

В наши дни городское пространство трансформируется в соответствии с неудержимым и сокрушительным стремлением новой элиты общества на самые благоустроенные и дорогие территории. Общественные интересы, неотделимые от культурных и образовательных человеческих потребностей, отступают под натиском узаконенного государством, но безликого и безымянного частного интереса, не имеющего в нашей стране культурно-исторической основы и обычно сводящегося к простой меркантильности. В соответствии с единственной понятной ей логикой, денежная элита поглощает природные, и иные, прежде общедоступные ресурсы. Общественное ядро города, приобретая элитный, торгово-клубный характер и все больше утрачивая культурную и образовательную функцию, становится закрытым для большинства жителей. Вместо прежних общественных центров, в структуре массовой застройки и на периферии возникают новые полюса - торгово-развлекательные гиганты, способные предоставить доступные платные услуги одновременно тысячам людей. Они сами по своей структуре подобны городу, но городу, избавленному практически от всего, что препятствует торговой и финансовой деятельности. И все эти трансформации сопровождаются безудержным распространением и размножением в городском пространстве знаков и символов нового жизненного устройства, в котором на пьедестал  общественного идеала все уверенней забирается денежный знак.

Размышляя над состоянием городской среды К. Дэй пишет: «за пару десятилетий множество мест с их человечностью и греющим душу очарованием успели исчезнуть повсюду: они стали чем-то совсем иным, изменили свою природу, начали поглощать и излучать скорее самые негативные из свойств человеческого существа – алчность, желание, недоверие, жажду контроля над пространством». (Кристофер Дэй. Места, где обитает душа. М., Издательство «Ладья», 2000 г. С. 212)

Новые формы в городском окружении не просто говорят, они кричат, перебивая друг друга и стремясь влезть каждому посетителю в душу, соблазнить его, смутить и, в конце концов, добраться до его кошелька. И пока там остается хоть сколько-нибудь денег, эти обращения будут звучать и преследовать. Ни одна общечеловеческая ценность не утверждается в этом пространстве, поскольку здесь утрачена «бесконечная составляющая», а сохранилось лишь конечное, - параметричное, многократно посчитанное и пересчитанное. Кьеркегор, если бы случилось ему вдруг переместиться в нашего время из далекого 19 века, назвал бы, наверное, такое пространство пространством «отчаяния конечного», пространством человека, который ценой потери своего Я «…тотчас же обретает  бесконечную ловкость, благодаря которой его всюду охотно принимают и он достигает успеха в мире». (Сёрен Кьеркегор. Страх и трепет. М., Изд-во «Республика». 1993. С. 271).
Впрочем, само по себе «конечное и параметричное» не содержит зла. Оно необходимо нам как природа, как естество. Страшно, когда нужда занимает место человеческой потребности, когда из предшествовавшего оно превращается волей самого человека в предстоящее.

Формируется и крепнет новое для Москвы смысловое поле, где подрастают «экономические» люди, вектор социального успеха которых направлен в сторону прибыли. И если бы не было крепнущего противодействия этому процессу, страшно подумать, во что могло бы выродиться образовательное пространство нашей столицы уже в ближайшие годы.

Сентябрь 2008 г.