Сешейлы, тильт и вайб

Сейшелы, тильт и вайб


Питахайя — это не ГМО

Улица Малая Конюшенная в этот час была уже не той, что днём. Свет фонарей, пробиваясь сквозь кроны старых лип, ложился на брусчатку причудливыми узорами, похожими на кружево, которое кто-то небрежно вышил серебряной нитью. Окна кафе «Вкусная точка» светились тёплым, янтарным светом, и сквозь запотевшие стёкла можно было разглядеть силуэты людей — такие же расплывчатые, как воспоминания, которые они пришли сюда перебирать. Было начало восьмого, солнце уже клонилось к закату, но в кафе  на Малой Конюшенной царил свой, особенный полумрак — тот, который бывает только в местах, где люди ищут не столько еду, сколько тишину и сладкое забвение. Пахло здесь кофе, ванилью и ещё чем-то неуловимым — той особенной, уютной горечью, которая бывает в заведениях, где собираются не для того, чтобы спешить, а чтобы забыть о времени. Стены, выкрашенные в тёплый, молочный цвет, были увешаны старыми фотографиями — чёрно-белые виды Петербурга, улыбающиеся лица, снимки, на которых уже никто не мог узнать себя. За столиком у окна, где на подоконнике сохли горшки с геранью, сидели Лиза, её сестра Алёна Кощеевна, Ржевский, Пенкин и Катюша. Розовый Пёс, как всегда, лежал на коленях у Лизы, и его стеклянные глаза отражали свет уличных фонарей.

Алёна была типичным зумером — в растянутой футболке с принтом «balenciaga», с длинными, крашеными в розовый концами волос и с выражением лица, которое можно было описать только как «да ну нахер». Она постоянно ковырялась в телефоне, но при этом умудрялась вставлять реплики с такой скоростью, что Пенкин, привыкший к более спокойному темпу разговора, то и дело открывал рот и закрывал его, не успевая вставить слово. От неё пахло Лизиным парфюмом, жвачкой и той особенной, немного дерзкой свежестью молодости, которая не признаёт авторитетов и не боится говорить правду в лицо. Ногти у Алёны были ярко-желтыми, и она постоянно стучала ими по столу, отбивая какой-то нервный, прерывистый ритм.

— Бро, — сказала Алёна, обращаясь к Лизе, — ну ты реально героиня экшна. Я бы на твоём месте уже всё забила и улетела в Таиланд греться.

— Ты и так со мной на Сейшелы летала, — напомнила Лиза. — И, между прочим, сама орала, когда рейс отменили.

— Я орала, потому что это был треш. Но я предлагала забить, а ты — нет.

Алёна подняла голову от телефона, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Она откинула розовую прядь с лица и добавила:
— Бро, ты как тот чувак из фильма, который идёт в горящее здание за котом. Я бы кота оставила.

— У меня не было кота, — усмехнулась Лиза. — У меня были принципы.

— Ну и где они теперь?

— При мне.

Ржевский, сидевший напротив, усмехнулся:
— Женщины, прекратите. Давайте лучше мороженое закажем. Пеня, ты как?

— Я за, — Пенкин уже вертел меню. — Тут новинка — сливочное с ананасом и питахайей. А для меня — карамельное, классика.

Пенкин говорил это с таким выражением, будто выбирал не мороженое, а судьбу. Он переворачивал страницы меню с той особенной, медлительной основательностью, которая отличала его во всём, что касалось еды.
— Сливочное с ананасом и питахайей, — повторил он, смакуя слова. — Звучит как название инопланетного коктейля.

— Или как новый альбом Твёрдого Мотива, — добавила Катюша.

— А вот кстати, — оживился Пенкин, — ты слушала его последний трек? Там же про Сейшелы.

— Потом, Пеня, потом, — остановила его Катюша. — Сначала мороженое.

Катюша кивнула:
— Мне тоже с ананасом.

— Мне с ананасом, — сказала Лиза.

— А мне, — Алёна подняла палец, — тоже с ананасом, но без питахайи. Я не доверяю розовым фруктам. Это всё ГМО.

— Питахайя — это не ГМО, — вздохнула Лиза. — Это кактус.

— А я и кактусам не доверяю. У них иголки.

Пенкин, вздохнув, сделал заказ. Официант — молодой человек с лицом, которое видело слишком много капризных посетителей и утратило способность удивляться, — записал всё в блокнот и исчез. Через несколько минут он вернулся с подносом, на котором высокие стеклянные креманки стояли, как стражи на параде. Розовое мороженое лежало в них, словно облака на закате, с вкраплениями белых семечек питахайи и кубиками ананаса. Пенкин же получил своё карамельное — янтарное, с солёными нотками, пахнущее топлёным молоком и ириской.

Мороженое было не просто десертом, а застывшей симфонией, в которой каждый ингредиент играл свою партию. Сливочная основа, густая и нежная, таяла на языке медленно, как последние аккорды виолончели, оставляя послевкусие горных лугов и утренней росы. Кусочки ананаса взрывались кисло-сладким фейерверком, а семечки питахайи хрустели, как мелкие драгоценные камни, рассыпанные по розовому бархату. Пенкин, уплетавший карамельное, издавал такие звуки, что Катюша толкнула его локтем.

— Пеня, ты ешь или стонешь?

— Я наслаждаюсь, — ответил он с набитым ртом. — Это не мороженое, это если бы карамель научилась летать.

— А моё, — сказала Лиза, — как воспоминание о Сейшелах. Розовое, сладкое, но с кислинкой.

Розовый Пёс, до этого лежавший неподвижно, вдруг зашевелился. Он приподнял голову, посмотрел на Лизу, потом на её креманку и жалобно заскулил.
— Розик, ты что? — удивилась Лиза.
— Можно мне? — спросил Пёс. — Один глоток. Ну, лизнуть. Я же тоже хочу праздника.

— Ты же игрушечный, — напомнила Лиза. — У тебя нет рта.

— А я притворюсь, — сказал Пёс. — У меня воображение богаче, чем у некоторых.

Алёна оторвалась от телефона и уставилась на Розового Пса с притворным ужасом:
— Бро, твой пёс разговаривает. Это норм? Или мне вызывать экзорциста?

— Он всегда разговаривает, — вздохнула Лиза.

— Жесть, — Алёна сделала селфи с Розиком на заднем плане, подписав в голове: «Мой новый краш — игрушечный депрессивный пёс». — И что он ещё умеет? Танцевать под Кассандра?

— Умеет, — серьёзно ответила Лиза. — Но не сегодня.

Лиза засмеялась, отломила крошечный кусочек мороженого от своей порции и поднесла к его стеклянному носу. Пёс прильнул к ложке, и хотя мороженое не могло исчезнуть — оно просто осталось на месте, — он издал такой глубокий, удовлетворённый вздох, что все поверили: он всё-таки попробовал.
— Вкусно, — сказал он. — Пахнет счастьем.

Алёна фыркнула:
— Пахнет пластиком, бро. Но вайб, конечно, зачётный.

— О, Сейшелы, — Алёна закатила глаза. — Сейчас начнётся.

— Начнётся, — кивнула Лиза. — Вы хотели историю — слушайте...


Завтрак на воде

Лиза начала, и голос её стал спокойным, словно она перебирала старые фотографии. Она отодвинула креманку, положила руки на стол, и в этом жесте было что-то от человека, который собирается рассказывать долгую, запутанную историю, где есть место и радости, и горечи.

— Мы прилетели на Маэ в конце февраля. Отель Hilton стоял прямо на воде. Сейшелы встретили их не просто океаном — они встретили их симфонией воды и света, где каждый оттенок синего был отдельным инструментом, а пальмы на склонах холмов — дирижёрами этого бесконечного оркестра. Завтрак подавали на плавучей террасе, где под ногами плескалась бирюзовая лагуна, а над головой кружили белые птицы, похожие на клочки тумана. Столы были накрыты белоснежными скатертями, которые колыхал ветер, и каждый гость чувствовал себя не просто туристом, а участником древнего ритуала — ритуала единения с океаном. Пахло йодом, жасмином и кофе, заваренным так, что его аромат, казалось, можно было пить, как само море. Алёна тогда сказала: «Бро, это вайб». А я просто смотрела и думала, что такое счастье не может длиться вечно.

— И не длилось? — спросил Ржевский.

— Не длилось, — вздохнула Лиза.

— О, это было вайбово, — вставила Алёна. — Завтрак на воде, прямо в лагуне. Ты ешь круассан, а под ногами рыбы плавают. Я чуть телефон не утопила, пока инстаграмила.

Лиза полезла в рюкзак и достала две бутылки рома в плетёных корзинках, — местный ром «Takamaka». Пьётся как компот, бьёт как танк.

— Спасибо, — Ржевский повертел бутылку. — А нам что, без рома? — спросил он, глядя на Катюшу.

— Вам — моральная поддержка, — усмехнулась Лиза.

Пенкин уже откручивал пробку, но Катюша отобрала.

— Пеня, ты за рулём.

— А я и не пить, я понюхать.

Он понюхал и закатил глаза.

— Это не ром, это жидкий рай.

— Ладно, — сказала Лиза. — Дальше было интереснее...



Канцелярский ад

Лиза отодвинула пустую креманку, погладила Розового Пса и начала рассказывать подробно, день за днём, как будто читала вслух исковое заявление.

— Пятое марта, утро, — голос её стал твёрже, почти официальным. — Мы должны были вылететь рейсом Qatar Airways через Доху. Приезжаем в аэропорт — табло красное, рейс отменён. Причина — военные действия на Ближнем Востоке, Катар закрыл воздушное пространство. Никто нам ничего не объясняет. Я звоню туроператору, «ПАКС». Они: «Ждите, решаем».

— Сколько ждали? — спросил Ржевский.

— Сутки. Почти сутки мы с Алёной просидели в аэропорту на чемоданах. Без жилья, без еды, без трансфера. Другие туристы уже разъехались по отелям, а нам сказали: «Решаем». В итоге только поздно вечером, после бесконечных звонков, нас поселили в BERJAYA  HOTEL. Сами добирались на такси — свои деньги. Питание в тот день не обеспечили. Алёна орала: «Бро, это треш, я не подписывалась».

— Я орала, — подтвердила Алёна. — И правильно делала.

— Шестое марта, — продолжала Лиза, и в её голосе послышалась та особенная, накопившаяся усталость, которая бывает у людей, долго и безуспешно боровшихся с системой. — Они прислали письмо. Сослались на форс-мажор, сказали, что оплатят проживание только на две ночи — с пятого по седьмое — и только с завтраками. А трансфер снова не обеспечили. Мы ездили в консульство на такси — свои деньги. Консульство помогло, а туроператор — нет.

— Ты им возражения писала? — спросил Пенкин.

— Писала. И шестого, и седьмого, и восьмого. Объясняла, что договор у меня с ними, а не с авиакомпанией. Требовала организовать вывоз любыми рейсами, хоть Аэрофлот,  хоть Ethiopian Airlines, через Аддис-Абебу. Они в ответ: «Ждите Qatar Airways».

Пенкин покачал головой.
— Классика. Перекладывают ответственность на авиакомпанию, хотя по закону отвечают сами.

— А седьмого? — спросила Катюша.

— Седьмого марта пришла Юлия Овац, руководитель направления, и написала буквально: «никто оплачивать другие билеты не будет». Предложили два варианта: ждать Qatar Airways или запросить возврат смешной суммы. Я отказалась.

— Восьмое марта, — Лиза повысила голос, и в этом повышении слышалась вся её обида, вся усталость, вся решимость. — Они наконец предложили мне вылететь одиннадцатого марта рейсом Qatar Airways через Доху. Но, во-первых, это было уже нарушение сроков — я должна была вылететь пятого. Во-вторых, я не хотела лететь через зону военных действий. МИД РФ рекомендовал избегать этого маршрута. Я отказалась и потребовала организовать перевозку девятого марта рейсом Ethiopian Airlines. Они проигнорировали.

— А что Алёна? — спросил Ржевский.

— Алёна сказала: «Бро, давай сами купим билеты». И мы купили. Девятого марта вылетели Ethiopian Airlines через Аддис-Абебу. А потом, уже в Москве, я узнала, что тот самый рейс Qatar Airways, который мне предлагали на одиннадцатое, тоже отменили — до двадцать второго марта. То есть они предлагали мне заведомо неработающий вариант.

— А деньги? — спросил Пенкин.

— Деньги они перечислили только четырнадцатого марта, без моего согласия. Сослались на возврат от Qatar Airways. Но я же с ними договор заключала, не с Qatar Airways. Я потребовала возместить мои расходы на билеты Ethiopian — сто тридцать тысяч рублей, плюс такси, плюс питание, плюс моральный вред. И неустойку — три процента за каждый день просрочки.

— И что они? — спросила Катюша.

— А ничего. Я отправила им досудебную претензию. Они должны были ответить в десять дней. Молчат уже двадцать. И самое смешное — они в письмах пишут моё отчество неверно: «Елизавета Андреевна». Я им: какая Андреевна, я Александровна! А им плевать.

Алёна, до этого молчавшая, вдруг фыркнула.
— Бро, это диагноз. Они даже имя твоё выучить не захотели.

— Диагноз, — согласилась Лиза. — Но я не отступлюсь.



Танцуй, бро.

В этот момент, словно из ниоткуда, за их столиком возник Мессир Баэль. В своём неизменном чёрном пальто, с подносом, на котором стояло шесть креманок с мороженым — три розовых и три карамельных.

— Мессир! — воскликнула Катюша. — Вы откуда?

— Проходил мимо, — улыбнулся Баэль, ставя поднос на стол. — Услышал про Сейшелы и про суд. Решил, что без второй порции мороженого такой разговор нельзя продолжать.

— А вы всё слышали? — спросил Пенкин.

— Всё, — Баэль сел на свободный стул. — И даже знаю, что вы сейчас начнёте советовать.

Алёна подняла голову от телефона и уставилась на Баэля.
— О, а это кто? Твой коуч по осознанности? — спросила она у Лизы. — И почему он в пальто в июле? Это такой флекс?

— Это Мессир Баэль, — представила Лиза. — Он... друг.

— Друг с чашкой чая и без прописки? — Алёна покрутила пальцем у виска, но беззлобно. — Лады, бро. Главное, чтобы мороженое не отобрал.

Он снял пальто — впервые за всё время, что его знали, — и повесил на спинку стула. Под пальто оказался баварский жилет из серой шерсти, и в этом жилете он казался не демоном, не хранителем времён, а просто усталым человеком, который пришёл в кафе за мороженым.

Алёна шепнула Лизе, но достаточно громко, чтобы все услышали:
— Он что, реально демон? Или просто косплеит Стивена Кинга?

— Реальный, — ответила Лиза.

— Жесть. А в Тиндере его можно найти?

— Алёна! — одёрнула её Лиза.

— Шучу, шучу. Синий платочек, спокойствие, только хардкор.

Ржевский отодвинул пустую креманку и посмотрел на Лизу:
— Лиза, подавай в суд. У тебя все шансы. Договор нарушен, перевозка не обеспечена, они тебе заведомо нерабочие варианты предлагали. Суд будет на твоей стороне.

— Исковое заявление — это серьёзно, — добавил Пенкин. — Насчитай им неустойку за каждый день просрочки. Три процента от цены тура. У тебя тур сколько стоил?

— 250 тысяч, — ответила Лиза.

— Ну вот. Посчитай.

— А я считаю, — сказала Катюша, — что надо не только в суд, но и в Роспотребнадзор, и в прокуратуру. Завалить их жалобами. Пусть знают, что с людьми так нельзя.

— А я, — Алёна подняла палец, — считаю, что вы все зануды. Надо забить. Нервы дороже.

— Легко тебе говорить, — усмехнулась Лиза. — Ты не с ними сутки в аэропорту сидела.

— Сидела, бро. Но я предлагала забить ещё тогда.

В этот момент Розовый Пёс, который до этого лежал на коленях у Лизы, вдруг спрыгнул и начал танцевать. Он кружился, перебирал лапами, а потом запел — тонким, механическим, но почему-то очень трогательным голосом:

Питахайя, розовый кактус,
Ты как мой экзистенциальный кризис.
Семечки чёрные — как моя душа,
Сладкая, бро, но внутри — шалава.

Ты красивая, но бесполезная,
Как туроператор в понедельник.
Обещал рай, а дал ад кромешный,
Как мой прошлый перепих, но не успешный.

Я игрушечный, да, я без рта,
Но я слышу ваши рофлы с утра.
Питахайя, уходи, не позорься,
Лучше рома налейте, не бойтесь.

А если нет — я пойду танцевать,
Свою розовую попку вилять.
Бро, не грусти, юзай этот хайп,
Питахайя — не друг, она просто лайфхак.

Он подпрыгнул, поймал воображаемый мячик и снова закружился.

Алёна выпала в осадок, стуча ладонью по столу.
— Розик, ты гений! — заорала она сквозь смех. — «Как мой прошлый перепих, но не успешный» — это ж надо было такое придумать! Ты реально зумер в душе.

— Я пёс, — скромно ответил Розик, замирая. — Но спасибо, бро.

— Он сказал «бро»! — Алёна схватилась за сердце. — Лиза, он мой тотемное животное. Можешь не возвращать.

— Розик, ты что, психотерапевт? — спросила Катюша.

— Я пёс, — ответил он, замирая. — Но псы знают: пока ты судишься, жизнь проходит. А ты её не замечаешь. Вот эти вот моменты — когда мы здесь, когда мороженое тает, когда Баэль приносит вторую порцию — это и есть главное. А суд — он будет. Но не сейчас.

— Он прав, — сказал Баэль. — Но и вы правы. Противоречие? Нет. Просто жизнь состоит из противоречий. Их нельзя решить, их можно только прожить.

Алёна покосилась на Баэля:
— Слушай, Мессир, а ты часом не из «Матрицы» сбежал? Ну, с пророчествами про проживание противоречий. Но лады, за рофл с мороженым — респект.

Он взял свою креманку, отломил кусочек мороженого и отправил в рот. И в этом простом, человеческом жесте было что-то такое, от чего Пенкин вдруг сказал:
— Мессир, а вы... вы вообще едите?

— Иногда, — ответил Баэль. — Когда есть повод.

— Мессир, — сказала Лиза, — а стихи? Вы обещали.

Баэль встал, поправил воротник пальто (хотя пальто уже висело на стуле) и заговорил на английском. Голос его звучал тихо, но отчётливо, и в этом голосе слышалась усталость и надежда одновременно:

The contract signed, the flight delayed,
The promises that never stayed.
You fought the system, won the right
To spend your money and your night

In endless calls, in written pleas,
In bureaucratic fantasies.
But here's the truth the lawyers miss:
The only justice is in this —

The ice cream melting on your tongue,
The song the little dog just sung,
The friend who listens, the hand that holds,
The story that the heart unfolds.

So sue them, yes, but not too long.
And let the memory of the wrong
Be not a chain, but just a scar
That tells you who you really are. (1)

Он замолчал. Тишина была такой, что слышно было, как за окном шуршат шины машин.

— Красиво, — сказала Катюша.

Алёна, отложив телефон, выдала:
— О, стихи на инглише — это мощно. Я нихрена не поняла, но звучит как трек Miyagi. Мессир, ты бы ещё бит начитал.

— Алёна! — шикнула Лиза.

— А что? Я рофлю, но с уважением. Серьёзно, вайб.

Все молчали. Пенкин шмыгнул носом.
— Ладно, — сказал он. — Завтра помогу тебе иск составить. А сегодня — давайте ещё мороженого.

— Мессир, — сказала Лиза, — а вы откуда знали, что нам понадобится вторая порция?

— Я всегда знаю, — улыбнулся Баэль. — Это моя работа.

Алёна наклонилась к Розовому Псу и прошептала, но опять громко:
— Слушай, Розик, может, тебе подкаст записать? «Психология для игрушечных». Я бы подписалась.

— Я подумаю, — серьёзно ответил Пёс.

— О, Господи, он ещё и подумает. Лиза, у тебя не пёс, а кринж-машина. Но я люблю его.

— И он тебя, — улыбнулась Лиза.


 Взгляд в окно

Когда совсем стемнело, они вышли из кафе. Алёна ушла в сторону метро, махнув на прощание: «Бро, удачи, но я бы забила». Пенкин с Катюшей поехали домой. Ржевский остался с Лизой. Они шли по набережной Мойки, молча, только Розовый Пёс посапывал у Лизы на руках.

— Ты правда будешь судиться? — спросил Ржевский.

— Правда, — ответила Лиза. — Не из-за денег. Из-за того, чтобы они знали: так нельзя.

— Я помогу.

— Знаю.

Она остановилась у парапета, глядя на чёрную воду. Розовый Пёс открыл глаза.

— Лиза, — сказал он, — а ты видишь, что там, в воде?

— Воду.

— А я вижу отражение. Наше. И этот фонарь. И эту ночь. И это — тоже справедливость. Не та, которую пишут в законах, а та, которая есть. Вот здесь. Сейчас.

Лиза ничего не ответила. Она только крепче прижала его к себе и пошла дальше. За её спиной шумел город — огромный, равнодушный, прекрасный. Где-то вдалеке сигналили машины, где-то играла музыка, где-то смеялись люди. А она шла, и в её руке был маленький, тёплый комок розового пластика, который, казалось, понимал её лучше всех.

Ей снился океан, и пальмы, и завтрак на воде, и Алёна, которая кричала: «Бро, это вайб!» А потом снился суд, и судья в чёрной мантии, и она, Лиза, которая говорит: «Ваша честь, я требую справедливости». Но главное, что снилось — это тишина. Та самая, которая наступает после того, как ты всё сделал, всё сказал, всё доказал. И остался собой.

А Розовый Пёс смотрел в окно машины, в которой они ехали домой, и думал о том, что жизнь — это не только борьба. Это ещё и умение остановиться. Посмотреть на луну. Почувствовать тепло ладони. И знать, что завтра будет новый день. И новые истории. И новые суды. Но это — завтра. А сегодня — сегодня был хороший вечер. И это уже победа.

— Спокойной ночи, Лиза, — прошептал он.
— Спокойной ночи, Розик, — ответила она, и в её голосе слышалась улыбка.

За окном проплывали огни ночного города. Где-то там, в тёплых краях, всё так же плескался океан, и пальмы качались на ветру, и, наверное, туристы ели мороженое и не знали, что их ждёт завтра. Но здесь, в этой машине, в этом городе, в этой ночи, было хорошо. И это было главное.

Примечания:
(1) перевод с английского:

Подписан договор. Отложен рейс.
И обещаний не сдержали, разумеется.
Ты с системой бился, выбил наконец
Лишь право до утра висеть на телефоне с месяцем.

Вся эта тяжба, письменный ответ,
Бюрократическая вязь химер.
Но адвокат забыл, а ты забыл запрет,
Что справедливость — это не размер
Компенсации, а тающее тесто
Пломбира на жаре, короткий взлай
Того щенка, что занял твое место,
И друг, который молча слушал лай
Событий дня, и жесткая ладонь
С ответным сжатием, и повесть без застёжек,
Которую бормочет в унисон
Нутро.

Судись, конечно. Но отложим
Азарт сутяжный. Пусть не груз цепной,
А шрамом на предплечье, кривизной
Рубца, а не хребта — непоправим,
Но и не отнимающим движенья —
Всё это станет. Чтобы в час сомненья
По шву узнать: «Я тот, кто был. Я справил».