Машинистка живёт в лагере

Памяти Юрия Марковича Нагибина

У неё была на редкость хорошая фигура. Узкая талия, широкие бёдра, очень откровенная грудь, что норовила шевелиться под блузкой как поросенок в мешке у сельской бабы. Даже самые строгие лифчики не могли укротить эту бесстыжую плоть. Стройные ноги всегда были в безукоризненных чулках. А ягодицы жили своей отдельной бурной жизнью. И когда она шла по коридору большой ленинградской газеты, встречные мужики, в особенности – кобелящиеся, невольно облизывались. Даже вечно бегущий завотделом информации Игорь Мурин успевал на бегу крикнуть – Белла, моё восхищение! И проносился мимо. И лишь упоротые коммунисты, в особенности заведующий отделом партийной жизни Борис Бельд, поджимали губы. Да этот Бельд, как поговаривали остряки – даже перед единственным в месяц трахом читал «Шаг вперёд, два назад» Ленина. А уж потом приступал к постылому.


Те же злые языки поговаривали, что горячий трах был у Беллы с Главным. Прямо на столе. Под портретом вождя. Но мало ли что болтают злые языки. Тем более, что основные злые языки проживали в отделе писем. Эти замордованные жизнью тётки находили особое удовольствие, которое и не снилось маркизу Де Саду - расписывать какому – нибудь чем – то не глянувшемуся им корреспонденту по сто писем трудящихся в месяц. А когда бедолага не успевал на них вовремя ответить, тут же писали докладную Главному. И Главный вставлял бедолаге такой фитиль, что палёным пахло на всю редакцию.


Газета была настоящим партийным гадюшником. Стиль был устоявшимся. Прокрустовым. С хрустом, смачным сопением выдёргивались из материалов, сданных неисчислимым стадом внештатников, всё, что хоть на миллиметр не вписывалось в жуткий, суконный язык партийной газеты. Так же поступали и с материалами сотрудников. И к тому времени, когда внештатник вдруг получал приглашение поступить в штат – он был готовеньким. Внутри как солитёр жил внутренний цензор.


При этом почти все, кроме совсем уж отмороженных, понимали, что все эти потуги, вопли – красные сопли – сплошное вранье и хрень. К счастью, на третьем этаже, где и помещалась газета, был буфет, где расторопные бабёнки наливали водяру и коньячок. Были и первое и второе. Но главное - было чем залить растревоженную душу. И утопить еще шевелившуюся совесть.


Совесть заливали и в кабинетах, закрывшись вечером на ключ. Но запах, шибавший сквозь щели двери, сбивал с ног. И частенько Бельд колотил в такие двери ногами и руками и вопил:


- Мерзавцы! Посмотрите, какого цвета ваш партбилет?


В особенности сильные духом бухальщики работали в отделе промышленной жизни. Днем, надышавшись духом блюмингов, мартенов и видом танков, сходящих с конвейера Кировского района, вечером корреспонденты лечились родным сучком. На закуску денег не хватало. Но на фортепьяно, которое какой – то партийный бес занес в этот отдел, красовались два больших горшка с традесканциями. Ее длинные плети были кисленькими. Поэтому бедные цветы выглядели как головы беспризорников, попавших в детский дом имени Дзержинского. Надо сказать правду – бухали во всех отделах. Бухала вся страна. Тот липкий кошмар, в котором она жила, просто вопил – нажрись, не то трындец!


Белла ходить в буфет брезговала. Ела на рабочем месте своё. Диетическое. Своих подчиненных машинисток держала в кулаке. В особенности доставалось неистовой Глашке. Глашка печатала с необыкновенной скоростью. Но и ошибки ляпала сверхъестественные. Иногда эти ошибки граничили со стилем Кафки. Иногда тянули на 58 – ую. Но часто были вдрызг смешные.


Белла была из семьи эстонских немцев. В её однокомнатной квартире чистота царила как в операционной. Орднунг должен быть орднунгом. Она просто не представляла себе, как вот в этой чистоте появится такое грязное животное как мужик. Белла не знала, что её работа обрекает на безбрачие. Она целыми днями колотила подушечками пальцев по клавишам. А это оборачивалось раздражительностью, истериками. Одиночеством.


На пенсию Беллу провожали путём, положенным в партийной газете. Главный рванул речь. На 30 минут. Бельд от него не отстал. Под стать им говорили и другие опричники. Подарили самовар, плед, собрание сочинений Максима Горького. Это, поняла Белла, Бельд постарался.


Выйдя на пенсию Белла стала томиться бездельем. И купила пишмашинку. Компактную – ТБМ Де Люхс, сделанную в Югославии. Стала подрабатывать. Заказчиков она дальше прихожей не пускала. И однажды к Белле пришла любовь. Он был лохмат, очкаст, неухожен. Но по первой же фразе его рукописи Белла поняла – это гений. Гения звали Егорий. Так он представился. И добавил – Победоносец. То, что он на самом деле бедоносец, Белла понимала сразу. Но ничего не могла с собой поделать. Женская плоть, так долго спавшая, вдруг взбунтовалась.


Стали жить вместе. Бедоносец проживал на кухне, писал он только перьевой ручкой. Даже перья гусиные притащил и стал писать ими. Перья брызгали, рвали бумагу. Белла перепечатывала всё, что  Егорий писал. А он писал и пил. Пил и писал. Пил исключительно бормотуху. Редкие гонорары приносил в дом. Основной заработок давал ближайший гастроном. Бедоносец там прижился грузчиком.


К великому своему изумлению Белла и сама стала писать прозу. Бедоносец изумился до протрезвления, когда жена сунула ему листки с первым рассказом.


- Я столько за свою жизнь напечатала такой партийной белиберды, - объяснила ему она, - что решила написать настоящее.


Егорий прочитал рассказ. И понял, что так – ему не написать. В тот же вечер он напился в стельку с грузчиками. И те посоветовали ему – а ты дай жёнке ебуков, чтобы знала своё место.


До ебуков не дошло. Как только Егорий ввалился в квартиру, он заорал:


- Белка – то, что ты пишешь – говно!


Белла Адольфовна зашла в комнату, взяла портативную пишмашинку и одним ударом убила бедоносца. Потом позвонила в милицию.


Ей дали десятку. Судья был мужик.


Вот так в женской колонии в Саблино появилась классная машинистка в канцелярии. А ещё она – лучший автор лагерной стенгазеты «С чистой совестью». Её материалы не раз отмечали в газете УИТУ (Управлении исправительно - трудовых лагерей) «Трудовой вестник».