Любанька - 21 глава

Глава 21

Без устали скакал Иван-Царевич. Все царства да и королевства наконец миновал. Много вёрст преодолел и днём одним ясным встретил Ёжика, горем охваченного.

Плачет Ёжик, слёз не остановить:

– Спаси, Иван-Царевич, ежат моих. Они в лесу, недалеко от дороги, в яму кубарем скатились, а выбраться из неё не получается.

Спешился Иван-Царевич, коня, спутника верного, в луга отпустил на время, пока сам ежат из беды выручать станет, – и прямиком в лесок, на помощь зверьку колючему.

Вынул ежат из ямины глубокой, а Ёж ему и говорит:

– Благодарю тебя, странник попутный. Вовек не забуду доброту твою. Ты только произнеси, как нужда настанет: «Ёжик быстрый, Ёжик шустрый, по ветру лети послушно, другу помощь окажи, путь-дорогу покажи» – и я тут как тут, всегда прибегу, помогу.

Распрощались добром. Вернулся всадник, мыслями о пути-дороге своей озабоченный, к месту, где коня на лугу пастись оставил. А нет скакуна. Всполошился Иван–Царевич.

– Травка зелёная, не видала ли, куда конь мой запропастился?

Не вняла словам тем трава-мурава зелёная, лишь по ветру прошуршала тихо-тихо: «Ш–ш–ш–ш–ш–ш...»

Ветер-шалун лишь мимо скитальца просвистел: «Я кручу-верчу и на месте не сижу, с облаками я играю, тех, кто ниже, я не знаю...»
Долго ли, коротко ли кручинился Иван–Царевич, только вспомнил про Лису. А вдруг да она поможет.

Повернулся к лесу и проговорил три раза:

– Лиска, Лиска, стань ко мне близко.

Хлопотливая не задержалась, рядом оказалась. Спросил её молодец, где ему коня искать, а Лиса три раза вокруг себя обернулась и, ни слова не говоря, стремглав исчезла.

Совсем опечалился Иван-Царевич, но недолго один оставался. Смотрит – впереди Лиса с Волком к нему спешат. Прибыли.

– Вот, – говорит Лиса, – он коня увёл. Задрал, наверное. Делай с ним, что хочешь.

Волк хвост поджал и виновато Ивану-Царевичу в глаза смотрит.

– Я коня твоего цыганам отвёл, а цыгане те в кибитках в Бессарабию отбыли – отсюда не видать... Но ты слёзы не лей, я сам тебя, по велению твоему, во всякую даль донесу.

Волк тот волшебным оказался. Ивана-Царевича на загривок – и по небу, с ветром наперегонки, к дубу с ларцом очутил. Море-океан за спиной у них остался.

А у дуба того костей да черепов, воронами добела объеденными, – тьма-тьмущая, грудами навалены лежат. Средь них аспиды шипучие копошатся. Тишина – царица округи той. Только цепь с ларцом на дубе от ветра качается да железом поскрипывает, жуть кромешную наводит.

Иван-Царевич на Волка глянул вопрошающе и проронил, не надеясь ответа получить:

– Что же было здесь?
Волк зубами щёлк и говорит со знанием дела:

– Всяк из лежащих здесь с мыслями нехорошими к ларцу прикоснулся, вот и погибли.

– Как так? Слова твои, Волк, разумом понять не получается, – растолковать просит Волка речи его добрый молодец.

– Все они смерти Кощеевой жаждали, чтобы вместо него единолично златом-серебром владеть и по своему разумению всесилием его управлять.

Волк дуб обошёл, недолго думая, и с другой стороны Ивана-Царевича подзывает. На плиту мраморную, травой поросшую, лапой указует.

– Посмотри, Иван-Царевич, тут написано что?

А Иван-Царевич с места стронуться не решается.

– Так читай. Вслух. Ты ж обучен.

Волк засмущался:
– Я по-таковски и не умею...

Глянул добрый молодец на буквы выбитые и прочёл вполслуха:

– Мёртвым станет всякий тот, кто вместо Кощея Бессмертного, всеми богатствами мира владеть возжелав единолично, до ларца рукою коснётся.

Иван-Царевич повеселел даже и, от плиты мраморной глаз не отводя, промолвил:

– Вот оно как оборачивается. Значит, тогда, во дворце каменном батюшки моего, тень моя меня уму разуму научиться сподобила.

– Это что ж, по дворцу батюшки твоего тени бродят и мудрость в разум внушают?

Волк, глаза умные, представить пытается ту картину, которую только что придумал. В недоумении пребывает.

А Иван–Царевич объясняет:

– Днём одним жарким мне к дядьке на урок чтения идти не льстило. Вот и спрятался я от него за углом, а про тень свою и в ум не взял. А она, предательница, тут и выкатилась, под ногами моими расстелилась. Так и раскрыла укрытие моё. На урок идти пришлось. Да, видать, наука впрок…

Волк тут лапой задней за ухом почесал и говорит мысль глубокую, по его разумению:
– Да-а-а, Иван-Царевич, меня мамка моя, Волчица мудрая, тоже наставляла, в школу провожала. Нам, говорит, знать не положено, как негаданно и в час какой неожиданный знания школярские сгодятся-пригодятся.

Иван-Царевич глянул на Волка с пониманием да и говорит:

–  Как учил – дай Бог памяти, а что выучил, то не запамятуешь. Ну да ладно, решаться надо...

И стоит Иван-Царевич, мешкает. А Волк ушлый его к ларцу легонько подталкивает.

– Не трусь, – говорит, – Иван-Царевич! Отвага – половина спасения. Мы же не за богатствами прибыли, а Любаньку вызволять со всеми остальными пленницами.

– И то верно! – осмелел Иван-Царевич и ступил к ларцу.

Он, как иглу заветную добыл, ломать её не стал. Не запамятовал про уверения свои перед Кикиморой болотной.

И впрямь, не смерти Кощеевой жаждал он. А только  увериться хотел, что Любанька не такая должна быть, как Кекевна её представила. Так с иглой той в руке и летел на Волке ко дворцу злодея бессмертного.

– Волк! – вдруг окликнул седок возчика своего. – А копейки те, что за коня моего ты от цыган улучил, где?

– Так со мной они. Все до полушки. Мне извести их пока не случилось, – отвечает Волк простодушно.

Иван-Царевич, простору вольному ликуя, кричит ему:

– Так ты бросай их вниз, в несчастье попавшим на пропитание.

Волк в горячке полёта от денег-то избавился.
 
А когда они уже от дворца Кощея совсем недалече очутились, в нём бережливость вдруг взыграла, он и говорит с обидой:

– Ты, Иван-Царевич, с деньгами-то неразумно поступил.

Иван-Царевич глянул на Волка укоризненно.

– Зато ты, разумом о наживе думаючи, ой как гоже поступил, когда коня моего без спроса у меня умыкнул!

Волк и отвечает седоку своему, будто взаправду:

– Не наживу чаял я, царевич Иван. Цыган жалеючи. Цыган без коня, что сирота.