Тени французской концессии Глава Волков

Водку он принёс сам.
Поставил. Налил. Сел.
Не стал предисловий.
— Восемнадцатый год, — сказал он. — Тамбовская губерния.

Это была обычная деревня.
Название он помнил — Михайловка. Двести дворов, церковь, мельница на речке. Деревня как деревня — таких по России тысячи.
Их полк стоял в уезде третью неделю. Подавляли крестьянские волнения — так это называлось в приказах. Мужики прятали зерно, не давали реквизировать, двоих офицеров из соседнего полка нашли в овраге с проломленными головами.
Командир — полковник Бушин, пятидесятилетний донец с рыжими усами — получил приказ: навести порядок. Показательно.
Волков тогда был капитаном.
Исполнял приказы.

В Михайловку вошли утром.
Согнали мужиков на площадь перед церковью — человек восемьдесят. Бушин вышел перед ними, зачитал что-то про бандитов, про врагов России, про то, что прятать зерно от армии — государственная измена.
Потом кивнул Волкову.
Волков знал — что это значит.
Они отобрали каждого десятого.
Не по какому-то принципу. Просто — каждый десятый в шеренге. Первый, одиннадцатый, двадцать первый.
Восемь человек.
Волков помнил их лица.
Не имена — лица.
Один совсем старый, с белой бородой. Один — лет тридцати, крепкий, смотрел прямо. Один — Волков потом понял, посчитав — лет семнадцати. Почти мальчик.
Их расстреляли у церковной стены.
Волков командовал.

— Это была не первая акция, — сказал он Сергею. — И не последняя в том месяце. Я исполнял приказы. Все исполняли.
Пауза.
— Но что-то в тот раз — сломалось.
— Что именно? — спросил Сергей.
Волков смотрел в стол.
— Старик с белой бородой, — сказал он. — Когда его поставили к стене — он не кричал. Не молился. Просто посмотрел на меня.
Пауза.
— Без ненависти, — сказал Волков тихо. — Вот что я не могу забыть. Без ненависти посмотрел. Как смотрят на что-то — неизбежное. Как на погоду.
Он взял стакан. Не выпил.
— Он не считал меня врагом, — сказал Волков. — Он считал меня — стихийным бедствием. Чем-то, что приходит и уходит. Чем-то, против чего не борются.
Пауза.
— И я понял, — сказал он, — что он прав.

После Михайловки он пил три дня.
Отлёживался. Думал.
Думал об одном: он воевал за Россию.
Но Россия — это не те, кто отдавал приказы. И не те, кто в штабах двигал флажки на картах.
Россия — это старик с белой бородой у церковной стены. Который смотрел без ненависти.
И семнадцатилетний мальчик, которому не повезло стоять двадцать первым в шеренге.
— Я не стал марксистом, — сказал Волков. — Не прочитал Маркса и не прозрел. Я просто понял одну вещь.
— Какую?
— Что я воевал не за тех, — сказал он. — Не против тех — за не тех.
Пауза.
— Это разные вещи, — добавил он.

Через месяц он дезертировал.
Не к красным сразу — просто ушёл. Бросил полк, документы, всё. Две недели жил у крестьян в соседнем уезде, косил сено за еду, не называл имени.
Потом сам пришёл в губ ЧК.
Назвался. Сказал: бывший капитан Добровольческой армии. Хочу сдаться.
Его продержали неделю в камере. Допрашивали. Он рассказывал — про полк, про офицеров, про дислокации.
Потом пришёл человек. Не следователь — другой. Спокойный, в очках, говорил негромко.
Сел напротив.
— Вы думали — сдадитесь и всё, — сказал человек. — Чистая совесть.
Волков молчал.
— Так не работает, — сказал человек. — Искупление — это не момент. Это процесс.
Пауза.
— У нас есть для вас работа.

— Я думал — временно, — сказал Волков. — Год, может два. Пока не отработаю.
— Сколько прошло?
— Двенадцать лет.
Он наконец выпил водку.
— Они не отпускают, — сказал он ровно. — Это не угрозы, не давление. Просто — продолжают давать задания. И я продолжаю выполнять. Потому что... — он замолчал.
— Потому что — что?
Волков долго молчал.
— Потому что остановиться, — сказал он наконец, — значит спросить себя: зачем я это делал двенадцать лет. Если это было неправильно.
Пауза.
— А если спросить — нужно ответить.
Пауза.
— А ответ я знаю, — сказал он тихо. — И он мне не нравится.
— Старик у церковной стены смотрел на меня как на стихийное бедствие, — сказал он. — Я с тех пор не хочу быть стихийным бедствием.
Пауза.
— Это и есть ответ.
— Москва про вас не знает, — сказал Волков.
Сергей поднял взгляд.
— Совсем?
— Совсем, — сказал Волков. — Я должен был доложить сразу. Как только понял, кто вы. Протокол — любая аномалия, любой нестандартный источник. Немедленно.
Пауза.
— Не доложил.
— Почему?
Волков смотрел на стакан.
— Потому что если доложу — приедут люди. Специальные люди. С инструкциями.
Пауза.
— Я видел, что они делают с источниками, которые представляют стратегический интерес.
Он не договорил.
Не нужно было.
— Значит, — сказал Сергей медленно, — вы единственный, кто знает.
— Из Москвы — да. Здесь — вы, Вера, я.
— И Ямада.
Волков поморщился.
— И Ямада, — согласился он. — Это плохо.
За окном дождь усилился.
Сергей сидел напротив и думал о том, что этот человек — пришёл в ЧК сам. Из-за старика с белой бородой. Из-за мальчика, которому не повезло с номером в шеренге.
Это не малодушие.
Это — что-то другое.
Что-то, для чего не было хорошего слова ни на русском, ни на китайском.