Кубанский борщ для украинского казаха

Всё началось с борща. Честное слово. Представляете? Мама моя — кубанская казачка, из-под Новороссийска, где горы и море. А папа... папа по паспорту украинец, а вырос в Южном Казахстане, в селе Георгиевка под Чимкентом. Такая смесь, что голова кругом.
Мама после школы рванула учиться на Донбасс. Суровый край, терриконы, запах угля. И там, в общежитии, её и нашёл этот «украинский казах». Только он тогда, говорят, дружил с другой. С одной очень злой женщиной. Которая, как мама шепотом рассказывала, «что-то знала из потустороннего».
И вот он заходит к маме в комнату. А она такая: «Садись, студент, с дороги. Есть будешь?»
И поставила перед ним тарелку кубанского борща. С чесноком, со сметаной, чтоб ложка стояла. Тот, кто пробовал наш кубанский борщ — уже никуда не денется. Это не еда, это приворот без отката.
Они стали встречаться. А отвергнутая женщина, та самая, бывшая, подошла к маме и сказала прямо в лицо, глядя как-то не по-человечески:
— Не будет у тебя с Юрием жизни.
И ведь знала, ведьма... Как в воду глядела.

Поначалу всё было как у людей. Они ездили к папе на родину, в Казахстан. Я там не была, но мама рассказывала: степь, солнце, и бабушка моя Екатерина — папина мама. И две сестры — Лена и Мария, и два брата — Сергей и Леонид. Про дедушку — тишина. Мама молчит. Может, не понравилась им мама? Может, казачка не вписалась в их степной уклад? Уехали они оттуда быстро.
Свадьбу гуляли уже у нас, в Верхнебаканском, под Краснодаром. Казацкая станица, горы в дымке, виноградники. Гуляли широко — это мамина сторона умеет.
А потом родилась моя старшая сестра. Наташа.
Она умерла грудничком. От обезвоживания. Мама плакала так, что, мне кажется, до сих пор те слезы где-то в воздухе висят. Царствие ей Небесное, маленькой моей звездочке.
А потом родилась я. Живучая, орущая, с характером. Сразу поняла: раз выжила — значит, надо брать своё.
Про папу я помню странное. Мама говорит: любил выпить. Был ревнивый. И вот что врезалось в память: скалки. Они дрались скалками? Или просто мама их держала грозно? Не знаю.
Зато знаю другое. Раньше же покупали отрезы материи — на платья маме, на костюм папе. Лежат два красивых куска ткани. И вот папа... свой не порезал. А мамин материал — искромсал в клочья! Понимаете? Ножницами чик-чик — и нет платья.
Мама кричала. А я смотрела на эти лоскутья и хихикала. Отчаянный мужик! Псих! Красавец! Мама говорит: «Весь в тебя, Софка». А я говорю: «Это я в него!»
Он её любил. Бешено. Поэтому и резал, и ревновал. Любить по-другому не умел.
А мы с ним ходили в пивной павильон. Серьезно. Мне было года три, наверное. Папа пил пиво из большой кружки, а у меня была своя — маленькая, металлическая, тяжелая. И я любила пиво! Пену обожала. Мужики за соседними столиками ржали: «Юрий, дочка-то твоя — боевая!»
А если я вдруг обкакалась в этом павильоне — меня не ругали. Буфетчицы хватали меня под мышки и тащили к служебному крану. Мыли, как чугунок. Хохотали. Я пищала.
Это было счастье. Пропитое, ревнивое, грязное и настоящее.
Папа работал на ц/з «Первомайский». Не знаю кем — то ли трактористом, то ли грузчиком. Мама работала на коммутаторе — это с телефонами связанное, старыми, где штекеры втыкают.
Утро было обычное. Он пошел на работу.
И лег на рельсы.
Маме позвонили. Она была на смене. И знаете что? Она сказала: «Я видела толпу у переезда. Своими глазами. Хотя от того переезда до меня километры. Я просто знала, что там лежит «моё».
Ему заводской паровоз перерезал шею.
В костюме, говорят, нашли записку. Но никто — даже родная сестра, тётя Надя — её не видел. Исчезла. Или не было? Или было: «Прости»? Или: «Так тебе, ведьма, и надо»?
Я не знаю.
История умалчивает ещё кое-что: был мальчик или нет? Мне кажется, был. Братик, который не родился. Или родился и умер? Мама молчит. Я не спрашиваю.
Я выросла. И когда меня спрашивают, откуда у меня такой характер, я говорю:
— От папы. Он купил отрезы, свой не порезал, а мамин искромсал. И лёг на рельсы. Что вы хотите от Софии Лорен?
А внутри я просто Софушка. Та, которую мыли под краном в пивной. Которая помнит вкус пены и запах маминого борща — того самого, который украл папу у смерти, но ненадолго.
Не было у них жизни, говоришь, ведьма?
А я есть. Значит, была…

9 апреля 2026 год