Мужской разговор

- Входи, мой сын! Входи, мой добрый Горацио! – Дон Антонио приветливо поднялся с кресла, протягивая руки навстречу сыну.
Молодой человек лет двадцати трёх, с роскошной гривой чёрных волнистых волос, аккуратно расчёсанных и закинутых назад, подошёл к отцу, привставшему с кресла при его появлении. Решительная походка сына и большие, сверкающие внутренним огнём глаза, говорили о его настрое. Впрочем, он послушно подошёл к отцу и почтительно его обнял.
- Мой милый Горацио! – Продолжил отец, держа руки на его плечах. – Мне думалось, что ты на охоте...
- Нет, отец, есть вещи важнее. – Коротко ответил сын, сдерживая распирающее его грудь дыхание.
– Твоя мать уже сказала мне, о чём ты хочешь поговорить, и скажу тебе, что я весьма рад. – Граф улыбаясь, чуть встряхнул сына, глядя ему в глаза. Казалось, что огонь, бушевавший внутри молодого человека, отчасти передался и ему, и лицо дона Антонио разгладилось и на мгновение наружу, словно бы выглянул ещё один молодой Горацио, точнее он сам лет тридцать назад – молодой дон Антонио. Ещё раз, похлопав сына по плечам, он указал ему на кресло.
Молодой человек испытующе вглядывался в лицо отца, но лицо пожилого дона не выражало ничего кроме радостного приветливого благодушия. Он медленно перевёл взгляд на кресло и сел, словно бы против своей воли. Казалось, что жар, пылавший внутри, требовал немедленного выхода, а посиделки в кресле не соответствовали его первичным намерениям.
- Отец... – многозначительно промолвил молодой человек. – Судя по вашему радостному виду, я прихожу к выводу, что моя добрая матушка не во всей полноте осветила то, что я хотел бы вам сказать.
- Разве? – Дон Антонио, потянулся к коробке восхитительных и очень дорогих манильских сигар. – Никогда не замечал никакой скрытности с её стороны. – Он, остановив в воздухе руку с сигарой, вопросительно посмотрел на сына.
- Возможно деликатность вопроса, с которым я пришёл к вам, отец, сделала её несколько сдержанной. – Проговорил Горацио. Он глубоко вдохнул и задержал дыхание, борясь и сдерживая чувства обуревавшие его. Он шёл сюда заранее настроенный на словесную баталию, готовый к буре и скандалу, и даже - кто знает - может быть и на испорченные отношения с отцом, которые впоследствии отразятся и на вопросах наследства... но он был готов, и настроен весьма решительно, а приветливое выражение лица отца несколько сбивало его с толку.
- Она сказала, что ты хочешь жениться. – Удивлённо поднял брови дон Антонио. Он, не отводя глаз от сына, рассеянно, поднёс манильскую сигару к носу и вдохнул тонкий аромат скрученных табачных листьев. – Это ведь, правда? Она правильно тебя поняла?
- Да, отец, она поняла меня совершенно правильно. – Медленно и глубоко дыша, проговорил молодой человек. – Но уточняла ли она, на ком я хочу жениться?
- Разумеется, она сказала это сразу. Ты же знаешь свою мать. Она в первой же фразе сказала мне всё. Что ты хочешь жениться, что она крестьянка и что её зовут Фелиция.
- Вот именно! – воскликнул Горацио, закаменев лицом, готовясь к бою. – Я хочу на ней жениться и моё решение непоколебимо, отец!
Дон Антонио, несколько удивлённо посмотрел на сына.
- Горацио! – несколько озадаченно воскликнул он. – Неужели ты решил, что я буду тебя отговаривать? – Он зашуршал инкрустированной коробкой с длинными охотничьими спичками, и чиркнув одну, поднёс оранжевый огонёк к кончику сигары. Чуть затянувшись, и выпустив облако терпкого дыма, он довольно откинулся в кресле, с доброй улыбкой глядя на сына.
Молодой Горацио вперил свой горящий взгляд в благодушное лицо отца. Но тот беззаботно курил и не думал ему возражать.
- То есть... – неуверенно переспросил Горацио, - я правильно вас понял, что вы не против, отец?
Дон Антонио, выпустив облако дыма, спокойно кивнул.
- Ты совершенно правильно меня понял, мой добрый Горацио. Теперь, пожалуйста, скажи мне, с чего бы мне быть против. Неужели ты делаешь что-то противное природе человеческой? Что может быть естественней для молодого человека, как любить такую же молодую девушку и самому страстно желать быть любимым?
- Да, всё так. – С некоторой долей смущения, промолвил, сбитый с толку, сын.
- Так в чём же дело? – Дон Антонио выпустил большое дымное кольцо.
Горацио долго смотрел на него, всё ещё никак не объяснив себе, такое радушие отца. Отец не злился, не спорил, не грозил лишить наследства. Не было ничего такого, к чему так старательно готовил себя молодой человек. Шторм и буря так и не грянули. Отец беззаботно пускал дым, и, казалось, и вправду был рад этой новости.
- Отец... я право же, не понимаю. Дворяне не вступают в брак с простолюдинами, это все знают. Я уже достаточно взрослый и наслышан о подобных историях... Это всегда был скандал и ссора. Возмущение благородных семейств и... – Молодой человек прервался, глядя на отца.
Дон Антонио лишь спокойно кивнул седовласой головой – продолжай, мол, сын мой.
- ... и моя матушка была сильно расстроена, когда я сообщил ей о своём решении. Она даже, кажется, плакала.
- Более того – она рыдала. – Грустно улыбнувшись, сообщил сыну дон Антонио.
- Но вы, похоже, не так расстроены, отец. Не так ли?
Дон Антонио рассмеялся.
- Ах, Горацио, единственно, что меня действительно расстроило, то это то, что рыдает твоя мать. Право же, она заслужила в её годы иметь спокойное сердце. Ты согласен со мной?
- Согласен, отец, но... – молодой человек непонимающе развёл руками.
- Давай сделаем так! – Дон Антонио подался вперёд на кресле, наклоняясь ближе к сыну. – Во первых, я не собираюсь чинить тебе препятствий. Это я говорю сразу, чтобы успокоить тебя. Пусть этот вопрос тебя не тревожит. Подробности, как всё устроить наилучшим образом, мы обговорим позже. Сейчас, первым делом, надо успокоить мать. Как ты думаешь?
- Отец?! – Горацио, изумлённо глядя на отца, встал с кресла. – Я не верю своим ушам. Вы, правда, не против, чтобы я женился на Фелиции?!
- Сын. – Отец тоже поднялся с кресла. Положив сигару в массивную яшмовую пепельницу, он, опять протянув руки, взял молодого человека за плечи. – Ты мне сын! – Торжественно проговорил он. – А я не враг своему сыну! Ещё раз повторяю, что я не буду отговаривать тебя. Но сейчас надо успокоить донну Терезу, твою добрую матушку. Ты согласен?
– Неужели можно сделать одно и другое одновременно?
- Конечно. – Кивнул дон Антонио.
- Но как? Матушка расстроена потому, что я хочу жениться на молодой крестьянке! Ты говоришь, что согласен, и притом велишь её успокоить...
- Мой хороший Горацио. Ты ещё не совсем понимаешь женщин. Они чувствуют всё острее и глубже, но могут понести ношу, которая, порой, ломает нас – мужчин. И впоследствии, она согласится с твоим выбором, но пока... – дон Антонио сделал многозначительную паузу. – Но пока, - продолжил он, - надо облегчить её терзания. Она и так проплакала всё утро и половину дня. Ты понимаешь меня?
- Да, но как?
- Ты сейчас выйдешь к ней, и приняв самый почтительный вид, возьмёшь её руку, поцелуешь, и скажешь, что ещё раз очень серьёзно подумаешь над своим решением. Понимаешь? Это успокоит её, и возможно она заснёт. А через пару недель, или, смотря по её состоянию, может, через месяц, то есть, когда она свыкнется с этой мыслью... – он многозначительно поднял брови, - мы вместе скажем ей о нашем решении. Но так, чтобы наименьшим образом огорчить её. Всё-таки, свадьба это повод для радости, а не для грусти. Ты согласен?
- Конечно, отец! Я хочу быть счастливым, и хочу, чтобы вы радовались тому, что ваш сын счастлив. – Горячо выдохнул Горацио.
- Иного мы никогда и не желали тебе. – Серьёзно ответил ему отец. – Поверь мне, никогда мы не желали своему сыну чего-то другого, кроме счастья.
- Да, отец. Я понял вас. – Слёзы горячей благодарности засверкали на глазах молодого человека.
- Вот и славно, сын мой. – Отец в порыве ответного чувства, обнял его. – А теперь, - промолвил он, отстраняясь, - иди и успокой мать. Сделай это хорошо и убедительно. Мы ведь оба любим её. Потом возвращайся и мы спокойно всё обсудим.

***

- Итак? – Ещё чёрные брови дона Антонио поднялись вверх.
- Я сделал всё в лучшем виде. – С лица Горацио ещё не сошло покорно-печальное выражение лица.
- Ты был убедителен?
- Думаю, да. Ты бы видел, как она обрадовалась. Мне, право же, неловко обманывать её.
- Сын мой. – Дон Антонио понимающе рассмеялся. – Всегда надо правильно называть вещи, и смотреть на них под правильным углом. Видеть суть. Я не сказал тебе «иди и обмани мать». Я сказал тебе «иди и успокой мать». Она успокоилась?
- Да. – Ответил Горацио.
- Итак, цель достигнута! – Резюмировал пожилой граф. – А на счёт обмана... Ты сказал ей, что ещё раз очень серьёзно всё обдумаешь, ведь так?
- Да, отец.
- Ну и где здесь обман? Мы сейчас, как раз и будем самым тщательным образом думать об этом. Нам надо очень много сделать, чтобы всё было наиболее... – дон Антонио задумался, подбирая слово, - приемлемым. Надеюсь, ты не хочешь, чтобы я один ломал голову над этим вопросом?
- Нет, конечно. Я тоже буду думать. – Поспешно заверил Горацио.
- Ну вот, и нет здесь никакого плутовства. – Резюмировал дон Антонио. – А, следовательно, не стоит испытывать никаких терзаний, по поводу мнимого обмана матери. Никакого обмана не было. Ты успокоил её растревоженное сердце. Одна проблема решена. – Граф Антонио Астутти радостно похлопал ладонью по подлокотнику кресла, и продолжил. – А теперь, Горацио, прошу тебя, возьми сигару, и давай не спеша вместе всё обдумаем. А я составлю тебе компанию – смотри, моя сигара потухла, а я не успел сделать и трёх затяжек. – Он снова взял в руки коробку со спичками.
- С удовольствием, отец...
- Не находишь, что манильские сигары более способствуют спокойному мыслительному процессу, нежели, скажем, те же кубинские.
-  Я не такой знаток, как вы, отец. – Улыбнулся Горацио, садясь в кресло и принимая предложенную сигару. – Я скорее разбираюсь в охоте, породистых лошадях и современной литературе.
- О! Тогда я тебя немного научу. – Граф Астутти чиркнул спичкой. – Все вещи, даже удовольствия, надо делать правильно. Нет, не так! Все вещи... – он сделал паузу, - а в первую очередь, удовольствия, - поправился он, - надо делать правильно. Иначе вместо обещанного блаженства, будет, в лучшем случае, конфуз.
Он поднёс огонёк к своей сигаре и пыхнув табаком, первый выпустил клуб дыма.
- Первое. Сигарой не затягиваются глубоко. Дым смакуют во рту и не спеша выпускают вверх, наблюдая за его спокойным подъёмом.
- Я вас понял, отец. – Горацио подкурил сигару, и в свою очередь выпустил облако ароматного дыма.
- Отлично. Теперь, второе. Откинься на спинку, максимально расслабься и отстранись от всего. Просто наблюдай, как замысловатые дымные изгибы медленно поднимаются к потолку.
Горацио, молодой граф Астутти последовал совету отца. Какое-то время они оба пускали дым к оббитому красным атласом потолку. Клубы терпкого манильского тумана поднимались и исчезали в полумраке кабинета.
- А всё же, отец, простите моё... я не хочу сказать «недоверие» - это не то слово. Но моё некоторое непонимание, если можно так выразиться.
- Что такое? Ты можешь говорить прямо.
- Почему вы так легко согласились?
Дон Антонио довольно закряхтел, поудобнее устраиваясь в кресле, и закидывая одну ногу на другую.
- Мой друг, тебе сейчас двадцать три, и это отличный возраст. Мне же пятьдесят два, и это тоже прекрасный возраст. Если смотреть и видеть правильно. Ах, эту оговорку всегда нужно делать... На все вещи нужно смотреть правильно. В этом ум, сын мой. В этом мудрость, если хочешь, знать. Итак, я смотрю на тебя и говорю себе так. Судьбе угодно было, чтобы ты, мой Горацио, родился в семье графа Конто Астутти ди Колоната. Этой же судьбе было угодно, чтобы эта девушка, Фелиция, родилась в крестьянской семье. Между вами пропасть, это верно. Сословная пропасть, материальная пропасть, образование и манеры... всё верно. Но! – Тут дон Антонио поднял указательный палец вверх. – Я задаю себе вопрос – имеет ли мой сын Горацио, какие-либо преимущества от того, что судьбе было угодно, что он родился в знатной и благородной семье? «Да!» - отвечаю я себе. Конечно. Это огромное преимущество, и с этим было бы глупо спорить. Однако! – продолжил свою мысль дон Антонио. – Где же, и в чём же это преимущество, если мой сын не может жениться на той, на которой он хочет? Какой смысл от богатства, если ты не можешь сделать того, чего ты так желаешь? Преимущества обладания богатством в свободе, которую она даёт, не так ли? – Он вопросительно посмотрел на сына.
Горацио кивнул, следя за мыслью отца.
- Итак, смысл богатства в свободе, а не наоборот. В свободе поступать так, как ты хочешь. Оно должно освобождать, а не связывать. Поэтому я и не стану тебя отговаривать. Вот тебе мой ответ.
Юный граф Астутти долго смотрел на лицо отца, забыв о сигаре. Затем, словно бы спохватившись, он затянувшись, выпустил дым губами, и посмотрел, как тот, струясь между развешанным на стене оружием, исчезает под потолком.
- Отрадно это слышать, отец. Право, даже я, доказывая своё право любить, не смог бы объясниться лучше.

Пожилой граф, вздохнул и поднёс руку к увлажнившимся глазам. Он согласно покачал головой, затем посмотрев на сигару в пальцах, промолвил.
- Ты никогда не задумывался, чем богатый отличается от бедного? Большинство скажет, что просто объёмом кошелька, и они будут неправы. А как думаешь ты?
- Позвольте отец, но разве не в этом разница, что у одного денег много, а у другого их крайне мало или совсем нет?
- И ты склонен видеть в этом некую несправедливость? И порой испытывать в душе чувство вины?
- Право же, мне бы хотелось быть честным с самим собой и с вами.
- Отлично, сын мой, в твоей груди бьётся честное сердце. Честное, но ещё неопытное. Разница между богатым и бедным не в том, что у одного много денег, а у другого мало. Если ты дашь бедняку богатство, тот просто не будет знать, что с ним делать. Оно просто превысит его воображение. Если же ты дашь ему лишь небольшую часть, то он купит себе больше земли и скота и будет вполне счастлив. Человеку же знатному и умеющему обращаться с деньгами, богатство даёт свободу. Свободу знать и выбирать. Запомни мои слова, Горацио. Свободу знать и выбирать. Право же, эти слова стоит высечь в камне. Но сейчас мы говорим в первую очередь о свободе выбора. Эта девушка, Фелиция не имеет свободы выбирать, но её имеешь ты, Горацио. Поэтому я и говорю, что у тебя есть преимущество, которым ты волен воспользоваться. С этим вопросом всё. Моё согласие ты имеешь, Горацио. А женское сердце... я имею в виду твою почтенную матушку, конечно, оно изменчиво... так что вскоре она смирится, и примет твоё решение легче.
- Хм, звучит не очень хорошо по отношению к женщинам. – Вполголоса заметил молодой граф.
- О! Как я люблю юность, с её суждениями! – довольно хмыкнул отец. – Изменчивость женских сердец, это как поток воды, мой сын. В этом их слабость и в этом их сила. Она просто есть и всё. Поток может унести прочь к водопадам страстей и гибели, да. Но умный человек, зная это, ставит на нём мельничное колесо. Я тебе уже говорил, что женщины порой могут понести то, что сломает мужчин. Они приспособятся, где мы не сможем, и объяснят необъяснимое, там, где мужской ум споткнётся в бессилии. Вот, о чём я. Чуть позже донна Тереза примет ту же самую новость гораздо спокойнее.
- Тогда мне не о чем больше беспокоиться! – Радостно воскликнул юноша.
- Тебе – нет, это верно. Все эти остальные мелочи устраивают родители, ведь верно? Это приятное бремя родителей, хлопотать о своих чадах. Устроить голубкам тихое семейное гнёздышко, окружить ненавязчивым вниманием и заботой. Да-а... приятные хлопоты. – Дон Антонио выпустил дым к потолку.
- Думаю, они сильно не обременят вас, отец.
- Меня? Нет. Меня не сильно это всё обременит. Но пока твоя мать, ничего не знает о нашем уговоре, я не могу с ней советоваться. Остаёшься ты. Тот, кто больше всех заинтересован.
- Вы хотите посоветоваться со мной?
- Да, Горацио. Чтобы не наделать досадных ошибок.
- Ошибок? Вы меня интригуете, отец. – Воскликнул сын.
- Не-ет, нет, ничего такого. Просто надо хорошо продумать некоторые вещи. Просто... просто, чтобы не попасть в те же ловушки, что другие.
- Другие?
- О, эти были друзья и знакомые моей юности. Это право же, стоит рассказывать, как злую притчу или недобрую шутку. – Дон Антонио смущённо рассмеялся, опуская глаза. – Горячность юности, о, как я люблю её! Если в жизни и есть, что чистое и незамутнённое, так это благородная юность с её искренними порывами. Право же, мне порой жаль, что это  проходит... весьма жаль.
- Что это за недобрые шутки? Мне, право же, любопытно. – Горацио аккуратно провёл кончиком манильской сигары по пепельнице, оставляя на её тёмно-зелёной поверхности небольшой столбик пепла.
Дон Антонио задумчиво смотрел на бахрому тяжёлого бархатного пояса, обхватывающего по талии его домашний халат, на просторные панталоны и удобные домашние туфли из мягкой телячьей кожи. Его чёрные брови сошлись на переносице, а взгляд стал туманным. Он, вздохнув, перевёл взгляд на сына и, вдруг, спросил.
- А не выпить ли нам по чашке хорошего алжирского кофе? Как думаешь, Горацио? Хороший кофе, это прекрасное дополнение к хорошим сигарам.
- Если правильно смотреть на вещи?.. – Улыбаясь, закончил его мысль, сын.
- Всё верно! – воскликнул граф Астутти. – Знаешь, порой я думаю, что бури и непогоды созданы специально, чтобы ценить огонь и тепло камина...
- Согласен. И на счёт кофе и на счёт тепла камина. В этом есть своя поэзия. В этом есть своя изысканность.
- И в чём ты здесь находишь поэзию и изысканность? – С хитрым прищуром уточнил отец. Он протянул руку к шёлковому шнурку, и дважды дёрнул за него, вызывая горничную.
- В контрасте. – Ответил молодой человек.
- Именно! – Дон Антонио, даже хлопнул в ладоши от наплыва чувств. – Именно так. Только контраст даёт прочувствовать вещи до конца. Чем свирепее ревёт буря за стенами, тем приятнее тепло камина, вкус вина на губах и дыхание охотничьей собаки, что спит у твоих ног.
- Совершенно согласен, отец. Вы коснулись моей любимой темы – охоты. – Улыбнулся Горацио.
- О! Я лишь хотел подчеркнуть уют и безопасность хорошего жилища, когда снаружи бушует стихия. В этом есть неизъяснимое упоение, для того, кто сидит там, но... – дон Антонио сделал многозначительную паузу.
- Но?..  – переспросил Горацио, ожидая продолжения мысли отца.
- Но горе тому, кто оказался снаружи. – Вздохнул он. – Горе тому, кто оказался снаружи.

***

Тёплое солнце Пьемонта уже клонилось к закату, озаряя золотистым светом могучие дубы вокруг родового поместья графов Астутти. Здесь, в тени кабинета, солнечный свет, отражаясь от листвы, обильно затенявшей окна комнаты, давал какую-то чудесную янтарно-медовую дымку, и молодому Горацио казалось, что он вот-вот сможет ощутить на своём лице дыхание сказок «тысячи и одной ночи». Аромат терпкого алжирского кофе, словно бы повеял горячим ветром африканской пустыни в раскрасневшееся лицо молодого графа. Абду-Латиф, марокканский евнух, исправно служивший его отцу неполных тридцать лет, всегда готовил и подавал его сам. Вот и сейчас, он с поклоном поставил дымящиеся чашки перед пожилым и молодым графом, и замер, ожидая, пока его господа сделают по первому глотку.
- Великолепно! – Дон Антонио глубоко вдохнул пар, замер с закрытыми глазами, и только потом слегка пригубил чёрный напиток. – Впрочем, как всегда, мой друг, как всегда. – Он ласково посмотрел на слугу в цветастом бурнусе, затем добавив ещё несколько слов по-арабски, лёгким мановением руки отпустил его.
- Жаль, что он не дожил... – тихо пробормотал он, думая о чём-то своём.
- Вы о ком, отец?
- А? – Граф Астутти поднял свои глаза на сына. – Ах, да! Виконт Онесто Чезаре, двоюродный брат подруги твоей матери.
- Вы имеете в виду донну Эстер де Треччини?
- Да, да, мой мальчик, именно. Ты ведь помнишь её? Потом даже сможешь спросить у своей матушки... хотя, она всегда начинает плакать. Безумно жаль виконта. Самый благородный и чистый человек, что я когда-либо встречал. Хм, он и пал жертвой своего благородства. Погиб в стычке с берберами в марокканской пустыне. Как жаль. Его труп потом два дня под палящим солнцем тащил на себе наш добрый Абду-Латиф.
- Абду-Латиф?
- Да, он служил... точнее, начал служить Онесто Чезаре. Там вышла довольно замысловатая история... впрочем... – Граф Астутти замолчал.
- Я что-то слышал об этом. Но мне никогда не рассказывали в деталях, что же там случилось. Все как-то уходили от вопросов и уклонялись.
- Да, да, их можно понять. Это такой позор...
- Позор? С каких это пор пасть в бою стало считаться позором? – Горацио даже привстал от удивления.
Дон Антонио успокаивающе помахал рукой.
- Нет, нет. Конечно дело не в этом. Его уход был наиболее достойным в той ситуации. Я же говорил тебе, что это было самое благородное сердце из тех, что я знал. Многим недоступны мысли благородного сердца. Они просто не могут их постичь, не в силах понять, что движет такими людьми. Их звёзды, которые ведут их среди других людей, называются «справедливость» и «бескорыстие»... А недостойные представители рода людского не то, что не могут видеть свет этих звёзд, им порой даже не под силу просто оторвать взгляд от земли и поднять его вверх. Ах, что уж говорить о том, чтобы позволить чистому свету этих бриллиантов совести вести себя небесной стезёй. Это всё равно, что придти в свинарник в белых одеждах и читать его обитателям прекрасные поэмы о высоких идеалах, и думать, что свиньи теперь станут вести себя культурно и возвышенно. Станут мечтать о прекрасном. Нет, нет... свиньи не поймут. Они втопчут такого чудака в навоз и всё. И знаешь, мой друг Горацио... в этом нет их вины. Свиньи просто свиньи. Им нужны не стихи, а помои. Сено или опилки, на которые можно завалиться. А ещё хозяин, который будет вовремя давать корм и иногда выгребать навоз.
- Отец, вы выражаетесь красиво, но чересчур уж метафорично. Это нисколько не приблизило меня к пониманию того, что же, всё-таки, случилось с вашим благородным товарищем, Онесто Чезаре. Нельзя ли начать сначала, и рассказать всё как было?
Дон Антонио допил кофе, и какое-то время молчал, задумчиво пуская дым. Лучи заходящего солнца сгустились, и весь кабинет погрузился в тягучую медно-красную дымку. В углах комнаты сумрак сгустился сильнее, словно бы желая удержать старые секреты. Античные статуи, выглядывая из этого красного полумрака, казалось, не хотели, чтобы тайны покидали, чьи бы то ни было, сердца. Молодой Горацио, вспомнив о манильской сигаре, слегка затянулся и выпустил дым. Ароматно-терпкие клубы проплыли над ним и окутали мраморную статую юной нимфы. Полосы дыма обвились вокруг её головы, словно бы надёжнее запечатывая её уста. Показалось ему или нет, но нимфа напомнила своим ликом Фелицию, любимую Фелицию... Он с блаженной улыбкой прикрыл глаза, вспоминая дорогое лицо. А дон Антонио тем временем взохнул и пробормотал.
- Изволь, я расскажу тебе его историю с самого начала.
Горацио встрепенулся и, протянув руку, допил остывающий кофе.
- Итак, отец, я весь внимание.
Седовласый граф, облокотился на подлокотник и чуть опустив взгляд, начал своё повествование.
- Итак, мой мальчик, ты, наверное, слышал про Кариньянскую графскую ветвь нашего Пьемонта. Все они имеют давнее родство с Савойским домом...
- Княжеский род. – Хмыкнул Горацио.
- В условиях нашей многострадальной Италии, при её печальной раздробленности, его можно назвать почти королевским. А если вспомнить об их тесной связи с Сардинско-Пьемонтским королевством...  то слово «почти» можно убрать... да. – И Дон Антонио снова замолчал, уйдя мыслями в какие-то стародавние воспоминания.
- Однако, отец, вы томите меня. – Снова напомнил о своём вопросе сын.
- Да, прости меня, мой милый Горацио. Бремя воспоминаний и былых событий порой так тревожат моё старое сердце, что мне бывает трудно оторвать свой взгляд от дел поистине великих и горьких, и говорить о делах мелочных и позорных.
- Опять позор...
- Да, сын мой, Но не буду тебя более томить. Семья Треччини пользуется заслуженным уважением среди дворянских родов Пьемонта, и даже за последний век дали Италии ряд блистательных мужей. Благородство и честность в делах и поступках всегда отличали отпрысков этой благородной фамилии. Так вот, молодой виконт Онесто Чезаре, как мне кажется, превзошёл на этом поприще остальных представителей своей славной семьи. Хотя, конечно, о его истории мало знают. – Дон Антонио вздохнул, и продолжил. – А началось с того, что он, при всём своём благородстве и образовании, умудрился влюбиться в юную крестьянку, и, будучи верен своим убеждениям, твёрдо решил жениться на ней.
- Ого! Это любопытно! – Воскликнул Горацио. – В его больших глазах мелькнул огонёк подозрительности. – Об этом ли позоре вы так сокрушались, отец мой?
- Нет-нет, Горацио, не подумай, что я хочу тебя отговорить от женитьбы, рассказывая о том славном молодом человеке... нет. Признайся, ведь именно так ты подумал?
- Что уж тут скрывать, отец, конечно, эта мысль сразу же пришла мне в голову.
- Нет-нет, сын мой, я слишком люблю тебя, чтобы прибегать к таким дешёвым уловкам, и думать, что они сработают. Я просто хочу, чтобы мы не наделали ошибок, как это сделали другие. Ты ведь далеко не первый, кто благородно протягивает своё руку и сердце человеку из низшего сословия. Поэтому, прошу тебя, не смущай свой ум такими подозрениями, а дослушай меня до конца.
Горацио кивнул, пыхнул потухшей сигарой и не получив дыма, чуть раздражённо бросил её в пепельницу.
- Становится темно, не находишь? – Граф Астутти встал с кресла, и, подойдя к шкафу из морёного дуба, потянул за массивное бронзовое кольцо. – Не будем звать Луизу, думаю, что зажечь пару-тройку свечей вполне под силу нам самим.
Горацио не ответил, весь уйдя в свои мысли. Оранжевый отблеск заката тихо таял на каменных губах юной нимфы. Взгляд молодого графа задумчиво скользил по сладостным формам белого тела мраморной прелестницы. Он протянул руку, и нежно провёл ладонью по изгибу стройного стана. Прохлада камня охладила его горячую руку. Он улыбнулся и повернул свой взгляд к отцу, который вставлял свечи в подсвечник замысловатой формы.
- Камин зажигать не будем, ещё слишком тепло, а вот свечи будут в самый раз. – Дон Антонио чиркнул спичкой.
- Итак, - продолжил он, - вернёмся к виконту Треччини... Он, конечно же, сообщил о своём решении отцу, а тот, как и стоило ожидать, наотрез отказал ему. Виконт же, будучи уверен как в своих чувствах, так и в чувствах той девушки – а его благородство не давало ему мыслить иначе – увидел единственным такое решение: раз уж он не может возвысить её до своего положения, то он может понизить своё. После череды бурных скандалов и ссор, он, к неописуемому изумлению своей семьи, ушёл жить к родителям этой девушки. Её семья, к слову сказать, тоже пришла в немалое изумление поначалу, но не найдя, что возразить дворянину... – Дон Антонио смущённо рассмеялся. – В итоге священник сельского прихода обвенчал их. Пришла почти вся деревня с её стороны, и никто, из его родни и знакомых. Лишь один его друг, одетый в простое платье, присутствовал на их свадьбе. Он же и помог деньгами для этого сельского праздника. М-да...
- Что же было потом? – спросил Горацио.
- А потом начались деревенские будни. Надо было работать. Ухаживать за скотом, обрабатывать поля и огороды. Терпеть скученность в простом сельском доме. Да, это уже была не охота с гончими, и не стихи на латыни и греческом. Это были не уроки фехтования или состязания по стрельбе. Но Онесто Чезаре взялся за дело с присущей ему отвагой и рвением. Что ж... вскоре он овладел крестьянским ремеслом, благо оно, как я уже говорил, было проще латыни и греческого. Кое в чём, благодаря его развитому и пытливому уму, он начал разбираться лучше крестьян. Он даже пытался привить некие новшества, но... – дон Антонио опять замолчал.
- Но?.. – С интересом, поторопил его Горацио.
- Но, видишь ли... мой дорогой сын. Если ты думаешь, что сельские жители, а в особенности семья жены, горячо полюбили своего нового родственника, то ты ошибаешься.
- Да? Отчего же им не полюбить его?
Дон Антонио снова печально рассмеялся.
- Да, поначалу всё вроде бы пошло неплохо. Первые пару-тройку месяцев, пока его новая семья не оправилась от изумления. Но постепенно, и замечу, довольно быстро, отношение к нему стало меняться. Он был чужак для них, понимаешь? Вся его манера держаться, говорить, рассуждать... нет, он не превозносился над ними, напротив, он старался быть ближе к ним. Но все его попытки рассказать им что-нибудь новое или научить чему-либо натыкались на хмурое недовольство, а со временем и на откровенную враждебность. Да... Через год его уже открыто гнобили, а ещё через время, его жена, которой он принёс себя в жертву, перестала делить с ним ложе.
- О! Какое унижение! – Воскликнул Горацио. – Всё стало настолько плохо?!
- Да, сын мой, но он терпел. Он снисходил к этим простым грубым людям, он твердил себе, что нужно время, что постепенно всё наладится. Да, он в своём благородстве шёл до конца, но становилось только хуже и хуже. Постепенно вся деревня включилась в эту травлю. Особенно всех злили его успехи в каких-то сельскохозяйственных делах. Они приходили в неистовство, когда видели, что их исконное дело он видит дальше и глубже. Они не могли простить ему того, что он был умнее и честнее их. Ему мешали, его работу портили, и дошло до того, что его начали бить, а жена открыто стала жить с другим деревенским мужиком. Своему законному мужу она сказала, что любила того крестьянина с детства, и что если бы не наш Онесто Чезаре, то она была бы счастлива.
- Но как, же так? – Воскликнул Горацио. – Есть ведь супружеский долг, обет верности данный в церкви!
- Знаю, мой мальчик, но низкий человек всегда находит себе оправдание. Вот так вот наш бедный виконт оказался совсем один. От него отвернулось всё его благородное семейство, а среди простого народа новой семьи он так не обрёл.
- Хм... свиньи не оценили поэзии.
- Именно, мой мальчик, именно. Это такое всеобщее заблуждение, что сельские жители чище и добрее. Чаще всего, злее, грубее и завистливее.
- И что же было дальше? Чем всё закончилось?
- А кончилось всё тем, что однажды его друг, тот единственный, что был на его свадьбе, приехал проведать его и застал отвратительную картину. Он увидел как несколько дюжих братьев жены Чезаре и их приятелей дружно мутузили беднягу под весёлый хохот его жены и остального деревенского люда. Друг влетел на коне в середину этой свары и ударами плети разогнал глумящуюся чернь. Затем он выстрелил в воздух из мушкета, и народ отпрянул ещё дальше. Он погрузил бедного бесчувственного Чезаре на своего коня и увёз прочь из того места.
- На том его брак закончился?
- Да, брак закончился, но не закончилась его история. Придя в себя в поместье друга, он долго молчал. А потом его словно прорвало, и он начал рассказывать, всё что было. Он говорил и не мог остановиться. Горячие слёзы жгли его лицо, а перенесённая несправедливость жгла душу. Друг мог лишь слушать и плакать вместе с ним. Вот так вот.
Дон Антонио достал ещё одну манильскую сигару и поднёс к губам, чувствуя лёгкую шершавость табачного листа и вдыхая аромат.
- Но что было дальше? История ведь не закончилась!
- Да. Оправившись от побоев, и немного восстановившись внутренне, Онесто Чезаре рассудил, что единственный путь вернуть себе доброе имя и как-то омыться от своих ошибок, это уйти на войну.
- Он захотел смыть позор кровью! – Воскликнул Горацио.
- Да, сын мой! Я же говорил, что в его груди билось благороднейшее сердце из тех, что я знал. Он записался в Африканский корпус, что воевал с берберами в Марокко и Алжире и уехал туда простым солдатом. Его друг помог ему деньгами... – Граф Астутти пододвинул свечу ближе к себе и прикурил сигару, выпустив клуб терпкого дыма.
- В Африке он довольно быстро прославился своей отчаянной храбростью. Ты ведь понимаешь, Горацио, что он искал смерти. А в этом случае человек либо быстро её находит, либо становится героем. Провидению было угодно сделать его героем.
- Но всё же, он погиб?
- Да, всё верно. Он опять пал жертвой своего благородства. Сейчас я расскажу тебе о том, как он умер... – Дон Антонио опять замер, задумчиво глядя на чуть колыхающееся пламя свечи.
- Ты знаешь, кто такие «сипахи»? – наконец спросил он.
- Да, отец. Это кавалерия из всяких турок и арабов, которые поддерживают наши войска в Африке. Французы называют их «спага». Старший брат моего друга Франческо выбрал себе военное поприще, и теперь он капитан спаги.
- Да, всё верно. Так вот и Чезаре, благодаря своему уму, отваге и благородному происхождению, довольно скоро, года через полтора-два, командовал своим отрядом в чине лейтенанта спаги. Он брал укрепления, пускался в дерзкие рейды по тылам противника, совершал отважные вылазки, граничащие с безумием. Он, словно бы преследовал смерть, а та всё убегала и убегала от него. Он неплохо выучил арабский и местный берберский диалект, имел несколько лёгких ранений и большое уважение в той части Марокко, где он служил. Однажды он со своим отрядом преследовал небольшую группу берберов, но те отстреливались и лошадь под Чезаре пала, а сам он получил лёгкое ранение в ногу. Тогда он отправил основную часть отряда в погоню, а сам с несколькими товарищами решил проверить старые развалины в пустыне, откуда вдруг и выехала группа всадников в белых бурнусах.
Граф Астутти грустно улыбнулся, глядя на мерцающее пламя свечи, и продолжил.
- Стоит ли говорить, что они попали в засаду? И он, и его товарищи отчаянно бились, умирая сами и убивая врагов. Все заряженные ружья и пистолеты они использовали сразу же, как только столкнулись друг с другом, и времени перезаряжать уже не оставалось, поэтому они бились на саблях и эспадронах. И в итоге все его соратники погибли в бою, а Чезаре остался наедине с двумя оставшимися берберами. В последней решающей схватке он одолел их обоих, сумев выбить оружие из их рук. Устрашённые его отвагой, они пали на колени и взмолились о пощаде, обещая, что будут его верными слугами, если он оставит им жизнь. Чезаре знал, что клятва магометан данная христианину, не воспринимается всерьёз, и поэтому насмешливо переспросил их, будут ли они её соблюдать, ведь он с их точки зрения «неверный», на что они, воздевая руки, поклялись Аллахом, что исполнят её. Тогда Чезаре – ах, надо было его знать, этого Чезаре – сказал им: «собирайте своё оружие, и оружие своих павших братьев, и идите за мной». Вложив свой эспадрон в ножны, он спокойно повернулся к ним спиной и направился к выходу из развалин. Марокканские берберы, онемев от такого поворота, молча, собрали оружие, и пошли за ним. Выйдя наружу, Чезаре всматривался вдаль, желая увидеть свой отряд, когда один из береберов, с рычанием, всадил кинжал ему в спину. Охнув, он упал на песок, и угасающим взором ещё успел увидеть, как второй бербер выхватил саблю и бросился на своего товарища, не сдержавшего клятву. Того, второго бербера звали Абду-Латиф... он ничего не знал, про отряд, который должен был скоро вернуться, но верный своей клятве, он два дня нёс на себе тело Чезаре к расположению наших войск.
- И что же было дальше?
- Дальше? – граф Астутти пожал плечами. – Дальше опять случилось то, что всегда случается, когда благородство сталкивается с низостью. Абду-Латиф дотащил труп Чезаре до итальянских укреплений,  и солдаты, вышедшие ему навстречу, узнав своего лейтенанта, принялись дружно избивать беднягу, который остался верен своему слову.
- Избивать? – Молодой Горацио недоумённо подался вперёд. – Но за что? Он ведь принёс его тело, он ведь не сбежал, он явно невиновен.
- Да, да, Горацио, всё так. – Дон Антонио согласно кивнул головой. – Но простые солдаты так не рассуждают. Их мысли примитивны и злы. Вот их командир, которого убили берберы, а вот бербер. И всё.
- Поразительно! – хмыкнул молодой человек. – Как они не задумались.
- Думать, сын мой, и делать правильные выводы, это удел благородных умом и сердцем. Однако, я продолжу... Один французский офицер, что неплохо знал Чезаре, увидев эту свару, вмешался и остановил избиение. И, право же, вовремя – ещё бы немного и не пить нам с тобой такого замечательного кофе. – Седовласый граф, посмотрев на свою пустую чашку, вдруг,  спросил. – Как думаешь, не попросить ли нам Абду-Латифа приготовить ещё этого бодрящего напитка.
- Извольте, отец. – Горацио улыбнулся. – Я, пожалуй, даже возьму ещё одну сигару – очень уж увлекательно вы рассказываете.
Граф Астутти дёрнул за шнур, снова вызывая горничную.
Луиза, тихо появившись из-за двери, молча, собрала пустые чашки на поднос и ушла, чтобы распорядится на счёт кофе.
- Но как Абду-Латиф оказался у вас, отец?
- Всё тот же французский офицер привёз его в Европу. Он был из этих... De la Croix. Французы говорят «де ла Круа». Очень обширная фамилия... м-да... множество обедневших ветвей... но суть не в этом. Они даже каким-то боком в родстве с итальянским родом Треччини. Но, собственно, речь не об этом. Тот офицер, швырнув горсть монет солдатам, забрал у них беднягу и выходил его. От него же он узнал подробности гибели нашего славного Чезаре. Он забрал его с собой, а далее, его уже принял я. Вот так наш дорогой Абду-Латиф оказался в Италии. И вот так мы узнали, что случилось с Онесто Чезаре виконтом Треччини. Вот так вот, сын мой. В лютую житейскую бурю, он оказался снаружи. Буря же, от этого не перестала быть бурей. Ни его благородство, ни его жертва не были, ни поняты, ни приняты, ни оценены должным образом.
- Да, конечно, таких ошибок допускать не стоит. – Пробормотал Горацио, уйдя куда-то далеко в свои мысли.
Дон Антонио лишь тихо покивал в темноте. Огонёк сигары, да лёгкое пламя свечей озаряло его лицо наполненное торжественной скорбью.
- Отец! – Вдруг встрепенулся Горацио. -  А как же звали того единственного друга, который помогал Чезаре?
Дон Антонио, задумчиво выпустив клуб дыма, проговорил.
- А звали его Антонио Астутти граф Конто ди Колоната.

***

Дверь неслышно отворилась, и Абду-Латиф, появившись, словно призрак из арабских сказок, с поклоном поставил серебряный поднос на стол. В мерцающем свете свечей дымящиеся чашки с горьким напитком, будто бы пытались напомнить Горацио о далёкой Африке, о кровавых битвах в пустыне, о забытых героях, и о благородстве души. Он взял чашку, и, поднеся к губам, вдохнул в себя терпкий запах кофе, приготовленный заботливыми руками слуги. Эти же руки, когда-то несли тело виконта по знойной Африканской пустыне. Горький аромат кофе, как благородный порыв души, который не каждому дано понять. Горацио пригубил терпкий напиток.

- Да, отец... В самом начале вы сказали, что это будет злая шутка или горькая притча. Что ж, признаю, что это действительно так. Тут вполне подходят оба определения. Однако, что на счёт удачных примеров?
- Это, смотря, что назвать удачным примером, сын мой. Я знал одного дворянина из Тосканы, кажется барон... имени не припомню, да и зачем упоминать имя этого человека. Достаточно помнить его историю.
- Что же там случилось? Надеюсь, в этот раз было не так грустно?
- Скорее, смешно. – Улыбнулся дон Антонио. – Но шутка вышла тоже злая, и смех от неё ранит, пожалуй, сильнее кинжала, что ударил в спину моего друга...
- И что же? Он ведь не ушёл жить к крестьянам?
- О, нет! Напротив, он поднял свою возлюбленную на свой уровень  она жила с ним в их баронской усадьбе. Она получила титул и богатство...
- Любовь стоит того, чтобы разделить то, что имеешь.
- Любовь? О, да, конечно... Но любовь не прививает благородства объекту своего обожания. Ни благородства, ни знаний.
- При чём тут знания?
- Ну... Он пытался выводить её в круг своих друзей. Но ей там было тяжело и неудобно. Она не говорила и не читала по-французски, она не понимала разговоров о моде, о театральных новинках. Она не понимала, какими вилками есть рыбу или мясо. Её терпели ради него, но... именно, что терпели. Он объяснял ей всё, что мог. Пытался, во всяком случае, насколько хватало его сил и её возможности понимать. Он нанимал ей учителей и гувернёров, но... Ты ведь, понимаешь, сын мой, что нельзя взять девушку, привыкшую к прополке огорода и курам, и в одночасье сделать благородной матроной. Она измучилась в итоге, бедняжка, и измучила его. Она замечала насмешливые взгляды и не могла завести подруг. Тем более, что другие семейства, боясь, что их отпрыски пойдут по тому же пути, всячески подчёркивали её чуждость их обществу.
- Хм, получилось то же самое, что с Чезаре, но только наоборот. – Проговорил молодой граф Астутти.
- Да, ты прав. С той лишь разницей, что её никто не бил и не унижал. Её, наоборот, старались научить. А бедный барон, её молодой муж, оказался меж двух огней. С одной стороны, его круг, который тянул его к себе, и его сердце тоже желало быть с ними... а с другой, его жена, которую этот круг тихо и негласно, но, тем не менее, решительно, отвергал. В итоге, его стали реже звать, и это сильно ранило его сердце. Он стал приходить на балы и светские рауты без жены – так он чувствовал себя свободнее. Проводить больше времени в поездках и на охоте. И когда его жена с упрёком сказала, что он с лошадьми проводит больше времени, чем с ней, он ответил, что лошади не жалуются и не упрекают его, как она. – Дон Антонио Астутти вздохнул, и продолжил. – Он нанял ей хорошего учителя верховой езды из Рима. Тот тоже был из простых, но вхож, благодаря рекомендациям, в дворянские круги. Он, в основном, занимался с детьми из благородных семейств. – Дон Антонио снова замолчал, глядя на слегка колеблющееся пламя свечи. – Надо ли сильно думать, чтобы догадаться, чем всё закончилось?
- О, нет, отец! – Воскликнул Горацио. – Только не это!
- Да, да, сын мой. Бедняжка почувствовала родственную душу. А как же? Ещё один из простых, которого рука судьбы занесла в круг знатных людей. Он понимал её... ну, или ей, во всяком случае, так казалось. И несчастный барон, её муж, узнал об этом далеко не сразу. Мужья такие вещи, увы, всегда узнают последними.
- Право же, какой позор! – Пробормотал Горацио, ёжась в кресле. Он искоса взглянул на мраморную статую полуобнажённой нимфы, и, вдруг, в пламени свечей, ему показалось, что та смотрит отчуждённо и враждебно. Он резким нервным движением раздавил сигару в пепельнице.
- Неужели она его не любила? – пробормотал он.
- Наверное, любила. Мне бы хотелось так думать. Но женское сердце изменчиво. Оно как вода, течёт там, где удобнее. А брак, скорее, как лодка, которую несёт этот поток. Мы порой не в силах повлиять на изменчивые женские чувства, но мы можем поставить лодку в правильный канал, по которому вода течёт в нужную сторону. Тогда можно быть вполне уверенными, что наша лодка не поскачет по полю и уж точно не побежит по лесу. А бедный барон взял лодку и посреди житейского бушующего океана пытался вручную выкопать канал, который приведёт его к счастливой цели.
- «Выкопать вручную... в бушующем океане»... хм. Какие яркие образы вы умеете находить, отец.
- Плоды долгих раздумий, мой сын. Жизнь, это всего лишь набор сценариев, которые постоянно повторяются. И в этом театре не каждому дано выбирать свою роль. Но если есть такая возможность, то, право, это надо видеть привилегией. Видеть и уметь пользоваться. Впрочем, я тебе уже говорил об этом. Поэтому стоит поспешать, не спеша, и всё хорошенько обдумать.
Горацио откинулся назад, так, что его лицо полностью скрылось в тени. Оттуда лишь едва-едва поблёскивали его глаза, испытующе смотрящие на дона Антонио. Но тот, был обращён внутрь собственных воспоминаний. Тогда молодой граф, не спеша прошёлся своим взглядом по так хорошо знакомому ему отцовскому кабинету, едва видимому в тихом свете свечей. Вот с этими кинжалами он любил играть в детстве. Отец порой бранил его. Не один ли из них пронзил сердце благородного Онесто Чезаре де Треччини? А вон, тот белый бюст Сципиона Африканского всегда внушал ему страх. Странно, но сейчас, мраморные глаза, казалось, глядели на него с пониманием. А вон, выше, на полках, исторические сочинения, которыми так дорожит отец. Дон Антонио собирал их всю жизнь. А вон, ещё выше, надпись на латыни: «Historia est magistra vita»*. Что ж, древним было виднее... или нет?

- Felix, qui potuti rerum cogoscere causas**- Негромко проговорил дон Антонио.
- О, отец! Узнаю вашу страсть. Это же Тит Лукреций Кар и его знаменитое «О природе вещей»? Я прав?
- Да, мой мальчик, но раньше него это заметил один древний царь. Скажи мне, знакомо ли тебе это изречение. «Qui stalis, ut sapiens est? Et qui scognovit solutionem rerum?»***.
- Это точно Библия. Вы цитируете из Вульгаты, отец?
- Да, сын мой, ветра Реформации пока не коснулись нашего тихого Пьемонта, и мессы всё ещё идут на латыни... Скажи мне, а эта девушка, Фелиция, читает на латыни?
Горацио чуть помедлил с ответом, но затем решительно сказал.
- Отец, я не уверен, читает ли она вообще, даже на итальянском.
- Ты не спрашивал её? – удивился отец.
- Нет, увольте, нам было о чём разговаривать.
- Хорошо, хорошо. Это молодость, я понимаю. Но о том, чтобы дать ей некий уровень образованности, надо думать сейчас. Она согласна учиться?
- Мы не говорили об этом. – Коротко ответил Горацио. В его голосе слышалась досада.
- Ладно, не к спеху, ты ведь ещё успеешь спросить.
- Конечно. – Быстро ответил Горацио, ещё глубже отклоняясь на кресле и уходя во мрак.
- Знаешь, - дон Антонио покивал седовласой головой. – Это хорошо, когда между супругами есть понимание. Я так рад, что встретил твою матушку, мою добрейшую Терезу. Она из благородного рода и ты, сын мой, можешь открыто смотреть в глаза представителям лучших фамилий Пьемонта, потому что и сам принадлежишь к не менее именитому роду. А ведь в юности я тоже был увлечён одной милой селянкой...
- О, отец! – Заинтригованно воскликнул юноша. – Я не знал об этом!
- Да уж, конечно, не знал. Кто бы тебе об этом рассказывал!? Я не говорил об этом своим родственникам, не говорил тебе, и уж, конечно ничего не рассказывал моей дорогой Терезе. Ах, мой мальчик, я был ещё моложе, чем ты сейчас, так что... не о чем и вспоминать. – Дон Антонио несколько смущённо засмеялся.
- Да, полно, отец! Расскажите! Вот уж что я бы хотел знать! Неужели и у вас была какая-то трагичная история? О, право, мне бы хотелось знать её во всех подробностях. – Горацио подался из тени вперёд, обратно под тихое мерцание свечей.
- Ну, трагедии тут не было. Здесь всё закончилось именно на комичной ноте. Однако, я надеюсь, что ты удержишь мою маленькую тайну в себе. Её звали Розанна. Она не блистала умом, как я понимаю сейчас, но была полна той жизненной естественной силы и чувственной красоты форм, что так пленяют взоры юношей. И она пленила мои взоры. Тогда я не думал ни о чём, я ж говорю, я был моложе, чем ты сейчас. Я увлёкся ей, и она, представь, ответила на моё чувство. Ох, пыл любви ударил мне в голову...
Горацио с удивлённой заинтересованностью наблюдал за отцом. А дон Антонио, расправил плечи и выпрямился в кресле. Казалось, что он даже стал моложе.
- ... Но, я, конечно, понимал, что вся моя родня восстанет на меня, и отчаянно искал способа, как всё устроить. И вот однажды, во время очередного свидания... Это было лунной ночью, на сеновале, на краю её деревни...
- О, отец!.. – Рассмеялся юноша.
- Да, мальчик мой. На мой пыл она ответила своим пылом, и я был тогда самым счастливым человеком на свете. Ах, никогда нельзя быть настолько счастливым, как в юности. Полноту этих чувств ты переживаешь только тогда. Но однажды, когда мы, после самых страстных объятий, лежали, обнявшись, я принялся ей излагать свои мысли, о том, как нам пожениться. Как обойти возможные препятствия со стороны моей родни, куда возможно нам уехать и прочее. Она, молча, слушала меня. И вот, когда я в какой-то момент посмотрел на неё... Ох, мне, и вправду, смешно вспоминать. – Дон Антонио закряхтел и покачал головой. – Представь себе, сын мой, она лежала, отвернувшись, и ковыряла в носу, думая о чём-то своём.
-О! Неужели ей было не интересно, и не хотелось стать графиней?
- Нет, не очень. Она даже не сразу поняла, что я замолчал. И только потом, она вытащила палец из носа и спросила: «что ты сказал?».  А я вдруг увидел ее, так как есть. Простую неотёсанную крестьянку. И всё.
- И ваша любовь прошла? – Улыбнулся Горацио.
- Ну, скажем так, я осознал, что совсем не понимаю её. Она была крестьянкой и мыслила как крестьянка. Пара новых коров, или, скажем, мельница сделали бы её счастливой гораздо более чем все эти непонятные титулы и образование, посещение балов и рассуждений об искусстве. Ей была бы не интересна опера на французском, а в полотнах великих мастеров она не нашла бы решительно ничего примечательного. Я просто увидел это... да, мы ещё встречались несколько раз... а потом, потом я рассказал обо всём своему отцу, уже без всякого намерения жениться. Твой дед спокойно меня выслушал, и без лишних слов распорядился на счёт нескольких пар коров и свиней. Хм... – дон Антонио улыбнулся. – Ты бы видел их счастье. Они сразу стали считаться самыми зажиточными в том селе. Моего отца они просто боготворили. И ни о какой женитьбе никто из её родни и не думал говорить. А эта девушка сразу же стала самой завидной невестой того селения. Вот так вот.

Свечи оплыли уже до середины и одна из них начала коптить. Пожилой граф, чуть смочив пальцы, прикрутил фитилёк. За окном чернела темнота.
- Однако уже поздно, а мы ещё не ужинали.
- Да, поздновато. – Промолвил в ответ Горацио, вынимая из кармана шёлкового жилета, вышитый платок, и промокая им лоб.
- Так надо поужинать. – Дон Антонио встал с кресла.
- Пожалуй, я сегодня воздержусь от ужина. Что-то не хочется. Пойду к себе.
- Что ж, сын мой, тогда дай тебя обнять, и увидимся за завтраком.
- Да, отец, конечно. – Горацио почтительно обнял графа Астутти.
- Ох, я всё это время предавался воспоминаниям, а о твоих делах мы так и не поговорили, милый Горацио.
- Ничего, отец, я не спешу. Мы вполне ещё успеем всё обсудить.
- Ну, тогда, скажи хоть, когда бы ты хотел сыграть свадьбу. Всё остальное можно планировать исходя из имеющегося срока.
Молодой Горацио задумчиво остановился, глядя в пол.
- Знаете, что, отец... Я, пожалуй, ещё раз всё серьёзно обдумаю, если вы не против. Не зря древние говорили «Festina lente»****.
- Против ли я? Нет, конечно. Думай на здоровье, ведь это самый ответственный шаг в твоей жизни. Конечно, надо всё самым лучшим образом осмыслить, и только потом решать. Иметь свободу думать, делать правильные выводы и распоряжаться временем, это, то преимущество, которым было бы глупо пренебрегать. К тому же, мне ли спорить с древними? – Дон Антонио пожал плечами. – Но, как надумаешь и решишь, приходи, сын мой, я во всём буду рад поддержать тебя.
- Что ж, и мне пока, скорее всего, рано спорить с древними? Я молод. – Пробормотал Горацио. Он ещё раз, почтительно кивнув отцу, развернулся, и, открыв дверь кабинета, исчез во мраке коридора.
- Слова уже не мальчика, но мужа. – Пробормотал дон Антонио, глядя ему вслед. – А это, что ни говори, вселяет надежду.

***

- Ты не знаешь, почему Горацио не вышел к завтраку? – Донна Тереза посмотрела на мужа.
- Конюх сказал, что он рано утром, взяв свои любимые ружья, уехал на охоту.
- Но он собирался ехать в этой своей...
- Фелиции.
- Да. – Донна Тереза поморщилась. – К Фелиции.
- А поехал на охоту. – Удовлетворённо резюмировал дон Антонио.
- Почему? Он что, передумал?
- Не знаю. Во всяком случае, он всерьёз задумался, как мне кажется.
- О, Мадонна и Святой Себастьян! Неужели мои молитвы услышаны?! Но, что ты сказал ему?
Дон Антонио налил себе молока и, отпив глоток, глубоко вдохнул утренний воздух Пьемонтских предгорий, столь упоительный в конце сентября.
- Правду, Тереза. Правду и ничего кроме правды.

Ан Ма Тэ. Находка. Апрель 2026.

Примечания.

*История - учитель жизни.

**Счастлив, кто познал причину вещей. (Тит Лукреций Кар «О природе вещей». лат.)

***Кто – как мудрый, и кто понимает значение вещей? (Библия. Книга Екклесиаста 8:1)

****Спеши медленно (лат)