Отомстил

рассказ


Началась эта история с того, что в совхозе «Коммунист», у директора Илюшина Вадима Сергеевича, пропал единственный десятилетний сын Артёмка. Искали всем посёлком, но никаких следов. Задействованы были многие структуры, тут тебе и милиция-полиция, и МЧС, и просто желающие помочь страдающим родителям. У них он родился поздно, отцу сейчас аж сорок пять, матери чуть меньше, можно себе представить, каково их горе, если ещё учесть, что многие в посёлке откровенно не любили этого пацанёнка. Зная, что его отец всех порвёт на куски, кто на него косо посмотрит, ушлый мальчуган этим пользовался вовсю. Плевался на всех, даже на стариков, швырял вслед камни, иногда попадал, делал людям увечья. Ну да, отец всё улаживал при помощи денег, но тот же отец и поговаривал:

-   Правильно, сынок. С быдлом так и надо.

Вадим Сергеевич был абсолютно уверен, что сын его растёт не тюхой-матюхой и за себя всегда сумеет постоять.
Алёна, жена директора, была против такого воспитания, но кто её слушал?
Теперь же, Вадима Сергеевича не покидали мысли, что Артёмку кто-то порешил из своих, но пойди, догадайся кто? Он почти всем тут поперёк горла. Возможно, убивать не хотели, но потом так случилось, что стукнули по голове без свидетелей, а он и испустил последний вздох. А потом тело припрятали и концы в воду.

Так и получилось, через три дня Артём всплыл в речке Пичуге, но экспертиза не подтвердила следов насилия над ребёнком, получалось, будто мальчишка сам утонул.
Илюшин этому не верил, на поминках сидел чернее чёрной тучи, на всех украдкой поглядывал из-под кустистых бровей, мрачно, с подозрением, ведь, по его разумению, всё-таки кто-то из местных отправил мальчонку прямиком к праотцам.

Директор не мог дождаться конца поминок, ему хотелось остаться одному, даже Алёны рядом не было, женщина, в которой ещё теплилась надежда, как только узнала, что её сына больше нет с ними, так сразу и потеряла сознание, не выдержало сердце, Алёна даже на похоронах не была, сейчас она находится в больнице в тяжёлом состоянии.

Илюшину надоело принимать соболезнования, идущие не от души, ему многие завидовали, даже лучшие друзья, потому некоторые откровенно радовались произошедшим горем в его семье.
Наконец, все разошлись, соседские бабки принялись наводить порядок на столах, а Илюшин, сняв пиджак и галстук, уселся в мягкое кресло, в своём двухэтажном доме, и прикрыл глаза. Но через некоторое время его потревожили, эта была Полина Николаевна Бугаёва, ей иногда кое-что позволялось, потому что Полина Николаевна приходилась подругой его покойной матери.

-   Что ты хотела, Николаевна? – нехотя открыл глаза Илюшин.

-   Вадим, тебя срочно зовёт к себе Ерохин Павел Андреевич.

«Ещё чего?! – хотел заорать Илюшин. – Понятно, что Ерохин помирает, но он не нашёл лучшего времени для прощания, когда я несколько часов назад похоронил своего сына»?

Директор только рот открыл, а Полина Николаевна продолжила:

-   Он сказал, что кое-что знает про гибель твоего Артёмки.

Илюшин мгновенно подскочил.

-   Да-да, уже иду.

Хотел пойти задворками, они с Ерохиным жили на одной улице, чтобы меньше светиться, но потом подумал, мол, пусть народ смотрит, что директор не брезгует проведать своего болящего специалиста.

Ерохин Павел Андреевич трудился в данном хозяйстве ветврачом, однажды, это случилось прошлой осенью, которая наступила слишком рано, каждую ночь одаривая землю крепкими морозами, а ведь было только начало октября. Коров и телят срочно стали перегонять с летних корпусов в зимние. Ерохин переживал, чтобы телята не помёрзли, потому принимал в этом мероприятии самое активное участие, возился на холоде до самой ночи. Результатом такой неосторожности, по отношению к своему здоровью, появилась простуда, вернее, он так думал и лечился две недели самостоятельно, упуская драгоценное время. Привезли его в больницу на скорой, выявили двухстороннее воспаление лёгких. Долго лечили, но, вроде, болезнь отступила, оказалось, что временно. Никакое лечение больше не помогало, человек таял на глазах, а врачи лишь разводили руками. Директор лично разговаривал со старшей медсестрой, она призналась ему, что жить Павлу Андреевичу осталось не так долго, да Ерохин и сам это чувствовал.

-   Вадим Сергеевич, хорошо, что ты пришёл. – встретил его худой бледный человек, сидящий в постели, весь обложенный подушками. В комнате витал запах лекарства и давно не проветриваемого помещения, то есть затхлости. Директор поморщился и поискал глазами свободный стул, ибо некоторые были завалены газетами или какими-то мятыми вещами. Наконец, нашёл одни, стоящий у дальней стенки, поднёс его ближе к кровати и, молча, с вопросом в глазах, мол, ну, я слушаю внимательно, уставился на бывшего ветврача.

-   А то знаешь, какое дело, вдруг помру и унесу с собой тайну, а ты имеешь право знать, потому что отец похороненного ребёнка. – щурясь, вроде от яркого солнца, начал Ерохин.

Директору хотелось прикрикнуть, мол, не тяни, говори уже наконец, но сдерживался изо всех сил.

-   Иногда случается, что умирающему легче становится перед кончиной, вот и я вышел в тот день на задворки и сел на лавочку, помнишь, ту, что сиренью от любопытных глаз огорожена?! Мы пиво часто на ней пили… - но, не дождавшись ответа, Ерохин продолжил: - Эх, времечко было золотое… Ладно, буду говорить только по делу. Вдруг вижу, Сергеевич, а твой племянник на речку направляется, а ещё раньше твой Артёмка туда побежал. Всё бы ничего, что тут такого, что Ваське, твоему племяшу, может захотелось ополоснуться, ведь он сам лично, что удивительно, перекрывал крышу на летней кухне. Но есть одно «но», Васька не хотел, чтобы его заметили, он прятался от людей, понимаешь? Филимоновы, как раз, ехали на машине, а он от них юркнул в кусты. К чему бы это? Но я и на такое не обратил внимание, мало ли что, потом слышу, твой малец пропал, вот я и подумал… Всем известно, что Васька не очень к Артёму относился, возможно, что он и виновен в погибели двоюродного брата. Но это моё предположение, а решать тебе, только промолчать об этом, Вадим Сергеевич, я не смог.

-   Во сколько это было? – у Илюшина заходили желваки на скулах. Ерохин прекрасно осознавал, что директор будет интересоваться у Филимоновых, ездили ли они за речку и когда это было, поэтому ответил всё по-честному:

-   Это было в обед, где-то около часа дня.

-   Ты правильно сделал, что сказал мне. Спасибо, Паша. – Илюшин поднялся, он стоял и не знал, что дальше говорить. Глупо желать выздоровления тому человеку, кто на днях отправится в вечность. – В общем, прости, если что… - наконец, выдавил из себя Илюшин и быстро вышел из комнаты.

Всю дорогу обратно, а потом и бессонную ночь, директор думал об одном и том же, мысли его крутились вокруг наболевшей темы, они не давали ему покоя.

«Ну и гад племянничек, что ему не хватало? Когда брат с женой погибли, то Васька был уже совершеннолетним, но всё равно ему было тяжеловато, они не так богато жили, как я. Мы его не бросили, я помогал ему во всём. В армию проводил, в институте выучил, дом построил, а в родном совхозе не пожалел для него место парторга. Думал, что помощник мне будет, а потом моему Атрёмке, когда передам сыну все свои дела, одному-то не потянуть, рядом должны быть надёжные люди. А он, видишь, какой надёжный, взял и утопил Артёмку, чтобы везде быть первому: и в наследстве, и в должности. Я замечал его взгляды в сторону моего сына, ехидные и насмешливые, но не придавал этому особого значения, а зря. Ну что ж, Васятка, пришло время заплатить по всем счетам, а как ты хотел»?

Вадим Сергеевич пригласил утром к себе племянника:

-   Давай, Васятка, с тобой вдвоём помянем нашего Артёмку. Так мне муторно, не могу ни работать, ни ночами нормально поспать.

Директор выставил на стол початую бутылку водки, специально, чтобы потом племянника послать в холодильник за очередной, затем на столе появилось несколько тарелок с закусками и, усевшись в мягкое кресло, Вадим Сергеевич дёрнул рукой, мол, наливай.

-   Ещё бы, дядя Вадим, я вас прекрасно понимаю. Лишиться единственного сына – это невосполнимая потеря. – выразил свои очередные соболезнования Васятка. - Я сам, будто чумной, до сих пор не могу поверить. А я говорил вам давно, помните, мол, учите Артёма плавать, но вам всё было не до этого, а кабы Артёмка умел плавать, он бы не утонул.

Директор скривился от этих слов, мол, ишь, артист какой, хорошо играет, не придерёшься, и, пока Васька ходил на кухню за следующей бутылкой, Вадим Сергеевич подлил ему в компот лошадиную дозу снотворного. Васька всегда запивал водку компотом или лимонадом.

-   Что-то зевается. – с улыбкой сказал Васятка. – Я сегодня всю ночь с девчатами прогулял.

-   Так спи, не стесняйся. Чай не у чужих находишься. – посоветовал Вадим Сергеевич.

Потом парень отрубился прямо за столом, через час Вадим Сергеевич проверил пульс племянника на руке и на шее, он отсутствовал. Мужчина замотал худое тело родственника в лёгкое покрывало и повёз его в лесополосу, в ту, которая самая широкая и заросшая до такой степени, что едва можно пробраться по ней на ту сторону. Такие посадки разнорабочие женщины никогда не чистили, они далеко от посёлка и никому не мешают, вот туда и наметил курс директор совхоза.

Все привыкли, что глава посёлка постоянно в движении: то по полям, то в соседний колхоз, поэтому за ним никто не следил, такие его поездки ни у кого не вызывали подозрения.
Яму он выкопал заранее, прежде пластом срезал верхний дёрн, который потом, как палас, и положит на могилу, чтобы никто не догадался, будто кто-то здесь нашёл своё последнее пристанище.
А через пару дней к Ерохину Павлу Андреевичу заглянула соседка, Мазурина Дарья Ефимовна, поскольку Павел Андреевич проживал сам, она за ним присматривала.

-   Паша, у меня новость. – сказала Дарья Ефимовна. – Вот нашему директору не везёт: то сын утонул, то теперь племянник пропал, уже обыскались везде, а Васьки нигде так и нету.

-   Да ты что? – едва заметно улыбнулся старик. – И правда не везёт директору, прямо сильно не везёт.

А когда женщина ушла, то Ерохин сказал сам себе:

-   Значит, пришло время писать. – и уселся за круглый стол, с трудом до него добираясь, примащивая на деревянный стул пуховую подушку. Руки тряслись, в голове кружилось, но Ерохин не сдавался, ему срочно надо было закончить начатое дело.

Он мог бы написанное отдать Мазуриной, и та бы всё отнесла в почтовый ящик, но побоялся, не доверил.

-   Сам. Только сам. – вслух сказал Павел Андреевич и обтёр полотенцем вспотевшее лицо.

Как только стемнело, он потихоньку отправился по направлению почты, здание которой находилось напротив, метров за двести, может чуток больше, но болящему человеку пришлось затратить на дорогу туда и обратно несколько долгих часов. Он останавливался через каждые три-четыре шага, задыхался. Немного переведёт дух и снова в путь. На порожки залазил уже на четвереньках, в постель упал одетым, раздеться у него совсем не оставалось сил. Этой же ночью он умер.

Утром директору сообщили, что не стало ветврача, Вадим Сергеевич распорядился похоронить бывшего специалиста со всеми почестями. Буквально через несколько минут к нему постучались, а Вадим Сергеевич только что плеснул себе в стакан с толстым стеклом коньяка и тонкими дольками порезал лимон. Илюшин закрыл бар и уселся на своё место, вроде занимался бумагами.

-   Войдите. – велел он.

В кабинет ввалилась дородная дивчина, её тут называли «забитой деревенщиной». Александра, так звали почтальонку, едва закончила восемь классов, учителя с закрытыми глазами поставили ей тройки, чтобы только выпустить её из школы, ведь ученица в том году стала уже совершеннолетней. Илюшин, жалея её родителей, работающих в совхозе, дал Александре эту должность почтальонки, вместо ушедшей на пенсию Скобиной Ксении Михайловны, ибо с таким знаниями никуда учиться дальше не поступишь.

-   Что там, Сашка? – спросил Илюшин.

-   Вам письмо, Вадим Сергеевич.

-   Письмо? – переспросил директор.

Она молча кивнула и положила перед ним конверт, а сама тут же поспешила на выход. Илюшин взял прямоугольное послание и покрутил его в руках, на месте обратного адреса были видны чернила какой-то печати.
Директор присвистнул, он узнал печать, такая была у ветврача Ерохина.

-   Неужели Павел Андреевич с того света мне написал? – мужчина, улыбаясь, вскрыл конверт.

«Вадим Сергеевич, - прочёл директор, - это снова я. Не обессудь, но ты должен знать правду, я ведь тогда тебя обманул…
В тот день я настолько поверил в свои силы, что на лавочке не сидел, как тебе сказал, на задворках, а потихоньку поплёлся к речке, понимая, что больше такой возможности у меня не случится. Хотел залезть на тот, самый высокий бугор на берегу, с которого видно, как наша Пичуга делает поворот вправо, кажется, будто она вливается в самый лес, но это обман зрения, красавица-речка протекает лишь по кромке этого лесонасаждения.

Обидно было, знаешь, что я не смог взобраться на бугор, упал и едва сполз с него на карачках. А ведь это с детства моё любимое место, я всегда там сидел и любовался на мутноватую воду Пичуги и пушистые ёлки. Что поделать, настали такие времена, что обстоятельства выше нас. Я уселся на старую лавочку, заросшую лопухами, чтобы отдышаться, как вдруг услышал чей-то разговор. Пришлось мне встать и выглянуть из-за бугра с самого берега, чтобы увидеть того, кто находится с той стороны. А это, Вадим, был твой Артёмка.

Нет, не думай, я даже пальцем его не тронул, ты же знаешь, что его в посёлке многие ненавидели, а я с ним дружил, меня твой сын никогда не трогал. Он приходил ко мне на ферму, я водил его в базы с телятами, ему нравилось их гладить, а я был счастлив. Хороший был у тебя пацан, Вадим, а вот воспитание плохое.
Я не стал его звать, было не до него, много сил ушло на преодоление бугра, которое так и не случилось, а Артёмка по-детски восхищался и радостно вскрикивал, кого он там увидел в воде – не знаю.

Но вдруг я услышал испуганный крик ребёнка, снова поспешил к берегу, как это было возможно, были видны одни ручонки, держащиеся за куст. Он, наверное, поскользнулся, но успел схватиться за тонкую ветку, только продержался на ней менее минуты, я бы, если б даже и в состоянии был залезть на эту преграду, то всё равно бы не успел. Я думал долго, Вадим, было время, даже если представить, что я, каким-то чудом оказался бы рядом с Артёмом, то сил у меня всё равно бы не хватило его вытащить. Когда он бултыхнулся и начал захлёбываться, я ведь знаю, что он плавать не умеет, а там сразу три метра, даже больше, у меня сердце разрывалось от боли. Я плакал от бессилия и злости, что на тот момент, когда с пацаном твоим получилось несчастье, то вокруг никого, только жалкий калека, который сам нуждается в помощи.

Когда я добирался обратно, обнимая для передышки каждое дерево, у меня созрел план, как правильно воспользоваться гибелью Артёмки, ведь ему уже ничем не поможешь. А вот твоего племянника, Васятку, я, Вадим, ненавидел. И было за что. Ты прекрасно помнишь, сколько раз он меня избивал для потехи, ты меня уговаривал никуда не заявлять. Я слушался тебя, и не потому, что ты давал мне приличные премиальные, а просто понимал, у тебя везде «кумовья», я всё равно проиграю суд, а мне жить здесь, с тобой и твоим племянником.

А помнишь, как он чуть не изнасиловал мою крестницу, хорошо я вовремя в комнату зашёл. И снова ты уговаривал меня, и снова я простил. Скажу честно, в душе-то я не простил, вот и настал долгожданный момент моей холодной мести. Вадим, Васятка не любил твоего сына, но он его не убивал, это был несчастный случай. А вот Васятку я прикончил, твоими руками, за что тебе низкий поклон и огромное спасибо. Такие люди, как он, не должны жить на белом свете. Не держи на меня зла, я от вашей семейки потерпел его достаточно. Прощай, Вадим, живи долго и счастливо».

Директор подскочил к бару и залпом выпил приготовленный стакан с коньяком, потом налил себе ещё.

«Сволочь, какая сволочь этот Ерохин. Всё-таки отомстил, недоносок».

Илюшин не знал, куда себя деть, он быстрыми шагами ходил по кабинету, ломая себе руки, потом вновь уселся за стол и изо всей силы стукнул по нему кулаком. Всё, что там стояло – подпрыгнуло и, со звоном и стуком, стало на свои места. В дверь испуганно заглянула секретарша, Рюмина Тая.

-   Всё в порядке, Вадим Сергеевич?

С искривлённым от злости лицом, он заорал:

-   Пошла вон отсюда! – и запустил в неё хрустальной пепельницей, но девушка вовремя закрыла дверь, и дорогая вещица разбилась на мелкие кусочки. Этот хрустальный взрыв, как будто немного отрезвил его, он, обезумившими глазами долго смотрел на осколки.

«Ну ничего, всё равно курить бросил. Спокойно, надо взять себя в руки, хотя не очень легко, ни за что Васятку отправил к праотцам. Ладно, уже ничего не вернуть, как говорится, дело сделано. Главное, нет свидетелей, Ерохин умер, он никому ничего не расскажет, а жизнь всё равно продолжается. Только бы Алёна выжила, она единственный мой родной человек. Но если не судьба, то найду молодую и красивую, которая родит мне двух или даже трёх детишек. Почему нет, мне только сорок пять и я выгляжу много моложе. У меня всё есть для жизни, денег – куры не клюют, так что, не всё потеряно, надо достойно принять навалившиеся на меня проблемы».

Илюшин не знал, что на самом деле - свидетели есть. Шофёр молоковозки в эту же посадку привёз местную продавщицу, только их машина стояла с другой стороны заросшей лесополосы. Мужчина и женщина видели Ниву директора, которая остановилась метров через двести от них, и любовники подумали, что Илюшин тоже кого-то сюда привёз, ведь Вадим Сергеевич был ещё тот ходок. Но когда по деревне поползли ужасающие слухи, то они сразу же пришли к участковому, именно поэтому быстро был найден прикопанный труп Васятки.

А ещё Илюшин не знал, что ветврач написал два письма: одно ему, другое в прокуратуру. На адрес прокуратуры Ерохин не решился отправлять, потому что он давно в курсе, что у директора везде «волосатая лапа», мало ли кому это письмо попадёт в руки, поэтому адресовал его своему другу, ветерану ФСБ, а тот сразу сообразил, куда и кому его отнести.

И за Вадимом Сергеевичем вскоре приехали, да, у него, как и у всякого успешного человека, были не только друзья, но и враги. Имущество конфисковали, ведь сразу же везде начались проверки, которые выявили большую недостачу в общей «копилке» совхоза. Был оставлен только деревенский дом, для Алёны, если женщина выпишется из больницы, то ей надо будет где-то жить.

Илюшин понимал, что комфортное его бытие окончено, несмотря на различные блаты, ему дали пятнадцать лет, потому что его судили сразу по нескольким статьям, но всё равно, он мужик грамотный и считать умеет. Сорок пять плюс пятнадцать, то получается шестьдесят. Именно столько ему будет, когда он отсидит свой срок. Кому он будет нужен, потерявший внешний лоск, а, главное, без копейки в кармане? Какая девушка пойдёт за него, ещё и согласится родить? Никакая. Да тут надо молиться, чтобы здоровым вернуться, и, чтобы вернуться вообще.

А вот Алёна выкарабкалась, молодой организм победил болезнь. Она продала оставленный ей дом, вырученную сумму отнесла в детский приют, чтобы потом Илюшин не упрекал её этими деньгами, и уехала в город. Там она устроилась на завод по профессии, бухгалтером, а через пару лет вышла замуж. Ещё через год Алёна родила девочку, постепенно, ни без проблем, к женщине возвращался жизненный смысл. Но каждый год, а иногда и два раза в год, она приезжала в деревню, чтобы постоять у могилы любимого первенца, Артёмки, так глупо закончившего свою короткую жизнь.