Семейная война миров... ч. 3

Продолжение...

Субботняя рекогносцировка началась с того, что полковник Петр Ильич не вышел к подъезду в девять утра, как обещал...

Он вышел...  в восемь сорок пять!

Громов, который только допивал утренний кофе, увидел в окно, как сосед неторопливым, но очень целенаправленным шагом обходит машину,  старый, но ухоженный УАЗ-«буханка» цвета хаки  и проверяет давление в шинах специальным манометром, который достал из кармана куртки. Куртка была армейская, лётная, с множеством карманов, и Громов почему-то был уверен, что в этих карманах есть всё необходимое для малой войны: от спичек до спутникового телефона... И ему мог позавидовать даже Вассерман...

— Света, я поехал, — сказал Громов, надевая свою обычную дачную куртку, которая на фоне полковничьего снаряжения выглядела,  как одежда мирного жителя, случайно забредшего на полигон...

— Коля, — Светлана Викторовна стояла в дверях, нервно теребя фартук. — Ты только… с мамой, если встретитесь, не ссорься. Она просто переживает...

— О чём? — искренне удивился Громов.

— О том, что ты от неё  тумбу не принял.
И вообще… что ты стал самостоятельный. Это её и  выбивает из колеи...

Громов поцеловал жену в щёку, надел ботинки и вышел. В лифте он подумал, что фраза «ты стал самостоятельный» в устах Светланы Викторовны звучала примерно,  как «ты перестал быть удобным!», и это его даже обрадовало...

Полковник встретил его у УАЗа с видом начальника штаба, принимающего рапорт.

— Доброе утро, — сказал Громов. — А машина у Вас… колоритная!

— «Буханка», — с уважением произнес полковник, похлопывая борт. — 1987 года выпуска. Двадцать лет в войсках отслужила, потом я её выкупил. В ней, Николай Петрович, есть то, чего в Ваших иномарках не найти!

— Что же?

— Душа, — сказал полковник и полез в кабину. — И лебёдка! Поехали!

Дорога до дачного товарищества «Сосновый бор» заняла сорок минут. Полковник вёл машину молча, сосредоточенно, двумя руками, и Громов, сидевший рядом, чувствовал себя рядовым, которого везут на передовую. Он попытался завязать разговор:

— Петр Ильич, а Вы давно в отставке?

— Пятый год, — ответил полковник, не отрывая глаз от дороги.

— И всё это время одни?

— Один, — коротко бросил сосед.

Громов хотел спросить про семью, но что-то в голосе полковника подсказало, что это закрытая тема. Во всяком случае, на данный момент...

— А Вы… — Громов замялся, — Вы вчера рассказывали про ту соседку. С мышами и чесноком. Это действительно сработало?

Полковник усмехнулся, но усмешка вышла какая-то невеселая...

— Сработало, — сказал он. — Даже лучше, чем я планировал!

— И что стало потом  с той женщиной?

Полковник помолчал, потом свернул на обочину, заглушил двигатель и повернулся к Громову. В его цепких глазах вдруг мелькнуло что-то, очень похожее на растерянность...

— Вы хотите услышать эту  историю, Николай Петрович? — спросил он.

— Если Вы готовы её  рассказывать...

Полковник вытащил из кармана куртки термос, налил в металлическую кружку чай, отхлебнул и начал рассказывать...

— Женщину ту звали Валентина Павловна. Пятьдесят три года, вдова, жила одна с пуделем. И с комплексом полководца. Она, понимаете, считала, что весь дом,  это её личное подразделение, а соседи,  солдаты, которые должны выполнять её  приказы. Не парковаться у её подъезда, не топать после десяти, не включать музыку громче шёпота. Если кто нарушал,  она шла в ЖЭК, в полицию, к участковому. У неё было на всех своё  досье. С фотографиями...

— Как у прокурора, — заметил Громов.

— Хуже, — поправил полковник. — У прокурора есть начальство. А у Валентины Павловны была только она и её пудель. Она чувствовала себя не просто правой,  она чувствовала себя мессией!

Полковник отхлебнул чай, поморщился, показалось, что слишком горячо, но Громов понял: дело не в чае!

— Я сначала пытался по-хорошему, — продолжил он. — Пришёл, поздоровался, сказал: «Валентина Павловна, давайте жить мирно! Я военный человек, привык к порядку, но и к уважению привык». Она посмотрела на меня так, будто я попросил у неё ножку её пуделя подержать. И сказала: «Петр Ильич, порядок у нас в доме буду наводить я. А Вы будете его  соблюдать!».

— И Вы не выдержали, — предположил Громов.

— Я выдержал полгода, — поправил его полковник. — Полгода терпел. Она жаловалась, что моя «буханка» портит вид из её окна. Она вызывала полицию, когда я сверлил стену в законное время. Она выливала воду из аквариума на мой коврик, потому что «рыбы  тоже живые существа, им нужна свобода!».

— Вы же говорили, что сами устроили… — Громов запнулся, подбирая слово, ей  диверсию...

— Устроил, — кивнул полковник. — Но не сразу. Сначала я пошёл к участковому. Знаете, что он мне сказал? «Петр Ильич, Вы человек военный, должны понимать: есть формальные основания, а есть бытовые! Формальных у Вас нет. А бытовые,  это уже  не ко мне». Я тогда понял: если закон бессилен, значит, надо действовать в обход!

— И Вы купили мышей?

— Я купил мышей, — подтвердил полковник. — И динамик. И чеснок. И три недели вёл психологическую войну и химическую...
Она писала заявления в Роспотребнадзор, в прокуратуру, вызывала газовую службу,  думала, что утечка газа. А я каждый раз, когда она спускалась, всё убирал. Идеально!

— Но Вы сказали, что сработало лучше, чем планировали!

Полковник поставил кружку на торпеду, сложил руки на руле и уставился в лобовое стекло.

— На четвертой неделе, — сказал он медленно, — я возвращаюсь с работы. Слышу,  у неё в квартире музыка. Громкая, танцевальная. И голоса. Я поднимаюсь, звоню в дверь. Открывает она. Вся в слезах. Но не от страха, не от гнева...

— А от чего?

— От счастья, — полковник усмехнулся, но усмешка вышла немного  кривая. — Говорит мне: «Петр Ильич, Вы не поверите! Я познакомилась с тааакиим  человеком! Его зовут отец Михаил, он настоятель храма! Он пришёл квартиру освятить от нечистой силы, а мы разговорились, и он… он такооой!»

Громов открыл рот. Спохватился и закрыл...

— Батюшка? — переспросил он.

— Батюшка, — кивнул полковник. — Тот самый, которого она пригласила после моих «спецопераций». Отец Михаил, сорока пяти лет, вдовец, с чувством юмора. Он пришёл, посмотрел на её пуделя, на стены, и сказал: «Валентина Павловна, нечистая сила здесь совсем  ни при чём. Вам просто не хватает радости. Пойдемте завтра со мной на рыбалку!».

— И она пошла? — Громов уже догадывался обо всём, но хотел услышать от него...

— Пошла, — полковник вздохнул. — И через два месяца они подали заявление в загс. Она продала квартиру, переехала к нему, в дом при храме. Теперь она поет в церковном хоре, печёт просфоры и, говорят, стала самым кротким человеком в приходе!

Повисла пауза...
Громов переваривал услышанное.

— И Вы… — начал он осторожно, — Вы не жалеете?

— О чём? — удивился полковник.

— О том, что Ваши диверсии привели не к победе, а к… эвакуации противника на другую территорию?

Полковник посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.

— Николай Петрович, — сказал он наконец, — в моём понимании победа,  это когда все живы и никто никого не ненавидит. Валентина Павловна нашла свое счастье. Я нашёл покой. Новые соседи,  тихие, молодые, их вообще никогда не слышно. Разве это не победа?

— Но Вы же сейчас собираетесь воевать с Маргаритой Степановной, — заметил Громов.

— Собираюсь, — согласился полковник. — Но не уничтожать же! Я собираюсь установить границы. Ваша тёща,  человек старой закалки. Она уважает только силу. Не жестокость, а силу. Если мы покажем, что её методы не работают, она перестроится. Может быть, даже подружится. Судьба, знаете ли, любит иронию!

Он завёл двигатель, и «буханка» снова покатила по шоссе.

— Вы думаете, она может подружиться с нами всеми? — усомнился Громов.

— Валентина Павловна тоже была врагом, — сказал полковник. — Теперь мы с ней на Рождество открытки друг другу  посылаем. Она мне  с ангелами, я ей  с танками. Шучу, шучу, — добавил он, заметив, что Громов даже напрягся. — С храмом. Я ей с храмом посылаю!

Они въехали в «Сосновый бор», и Громов сразу увидел то, о чем говорил полковник. Участок Маргариты Степановны гудел. Посреди огорода, ровно вдоль линии старого забора, была вырыта траншея. Рядом лежали мешки с цементом, горкой возвышались шлакоблоки, и какая-то фигура в платке сосредоточенно копошилась у будущего фундамента.

— Это она? — спросил полковник.

— Она, — с обречённостью в голосе подтвердил Громов.

— Тогда, — полковник открыл дверцу, — прошу к барьеру!

Они подошли к забору в тот момент, когда Маргарита Степановна, опёршись на лопату, отдыхала и смотрела в их сторону с выражением, которое Громов про себя назвал «а вот и мои любимые зятья!».

— Здрасьте, — сказала тёща без тени приветливости. — А это кто с тобой, Коля? Начальство новое привёл?

— Маргарита Степановна, — полковник перегнулся через штакетник с такой легкостью, будто это был бруствер окопа, — разрешите представиться!
Петр Ильич, Ваш сосед снизу. Лампочку Вам в подъезде вкручивал. Помните?

Тёща прищурилась. Она то  помнила. Она вообще всё помнила!

— Ааа, военный, — сказала она. — Тоже, значит, в союзники к зятю записался? Бухгалтерскую дивизию возглавлять будете?

— Маргарита Степановна, — полковник подошел к самой кромке участка и спокойно, будто речь шла о погоде, сказал: — Я вижу, Вы стройку затеяли? Фундамент закладываете! Забор, значит, решили новый поставить?

— А что? — тёща выпрямилась, и Громов с удивлением заметил, что ростом они с полковником почти одинаковые. — Моя земля! Хочу забор,  ставлю забор. Хочу два,  ставлю два!

— Ваша, — согласился полковник. — Только вот разрешение на строительство у Вас есть?

Теща даже поперхнулась:

— Какое разрешение? Это забор, а не особняк!

— По нынешним законам, — полковник достал из кармана телефон и начал листать, — любое капитальное сооружение, включая забор на фундаменте, требует согласования! Особенно,  если оно затрагивает интересы соседей. А новый Ваш забор, если я правильно понимаю, будет выше старого?

— Два метра, — с вызовом сказала тёща.

— Два метра?, — повторил полковник. — Значит, будет затенять участок Громовых! Нарушать инсоляцию. А это уже статья! Я могу, конечно, пригласить сюда знакомого из архитектурного надзора, подполковника Сапрыкина. Он всё по-быстрому проверит. Заодно и сарай Ваш осмотрят. Тоже, поди, без разрешения?

Маргарита Степановна побагровела. Лопата в её руках дрогнула...

— Это что же, — сказала она тихо, как-то страшно, — Вы мне, ветерану труда, забор построить не дадите?

— Отчего же, — полковник улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Громова мурашки побежали по спине. — Стройте! Только законно. Я Вам даже помогу. У меня и цемент есть, и арматура осталась. Но давайте договоримся только!

— О чём? — подозрительно спросила тёща.

— О мире, — сказал полковник. — Вы не строите глухую стену. Мы не вызываем надзор. Вы оставляете старый забор, просто ремонтируете его там, где нужно. А мы,  Громовы и я,  помогаем Вам с ремонтом. Вместе!

— А зачем мне с вами вместе? — фыркнула Маргарита Степановна, но в голосе её уже не было прежней уверенности.

— Затем, — полковник сделал шаг вперед и протянул руку через забор, — что у Вас, Маргарита Степановна, участок в сорок соток, и обрабатывать его одной тяжело. У меня есть руки и техника. У Николая Петровича,  голова и расчёты. Вместе мы  сила! А поодиночке,  просто три пенсионера, которые грызутся из-за какого-то забора!

Он замолчал. На даче было тихо. Слышно было, как где-то вдалеке лает собака и жужжит чья-то газонокосилка...

Маргарита Степановна посмотрела на протянутую руку. Посмотрела на Громова, который стоял за спиной полковника с выражением человека, который не верит своим ушам. Посмотрела на свои цементные мешки, которые вдруг показались ей не стратегическим запасом, а просто тяжёлыми мешками, которые надо ещё и  таскать...

— А коньяк-то хоть будет? — спросила она, соглашаясь почти...

— Будет, — сказал Громов, выступая вперед. — «Три топора». Я привезу!

— Три топора?, — повторила за ним  Маргарита Степановна и вдруг усмехнулась. — Один-то из них, поди, на меня точишь?

— На мир, — поправил Громов. — Три топора,  это для того, чтобы разрубить все старые обиды!

Тёща посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом, потом на полковника, потом перевела дух и,  Громов готов был поклясться, что-то в ней сломалось. Или, наоборот, сложилось...

— Ладно, — сказала она и пожала руку полковнику. — Уговорили. Но забор я всё равно подкрашу. Синим. Терпеть не могу этот ваш серый штакетник!

— Красьте, — великодушно разрешил полковник. — У меня даже  краска есть. И кисти. В субботу и начнём!

Они сидели на веранде Маргариты Степановны спустя  неделю... Стол был накрыт,  не на той тумбе, которая вернулась в квартиру тёщи и теперь выполняла роль буфета, а на старом добром раскладном столе, который Громов привёз с собственного участка.

На столе стояли три рюмки, тарелка с солёными огурцами (собственного посола Маргариты Степановны!), нарезанное сало, хлеб и, конечно, бутылка «Трёх топоров».

Забор был уже покрашен.
Не синим,  полковник привёз краску цвета «защитный зелёный», и Маргарита Степановна, поворчав для порядка, согласилась, потому что «военный, видно, знает, что прочнее». Старые штакетины были заменены, калитка отрегулирована, и теперь забор выглядел,  не как линия фронта, а как вполне добрососедская граница...

— Ну что, — полковник поднял рюмку, — за мир?

— За мир, — кивнул Громов.

— За то, чтобы не ссориться, — добавила Маргарита Степановна и, помедлив, сказала: — И чтобы Коля к нам на дачу чаще приезжал. А то Светка одна будет, скучно ей!

— Приеду, — пообещал Громов и вдруг почувствовал, что говорит это искренне. — Только без графиков и регламентов!

— Ну уж без графиков,  это ты брось, — наставительно сказала тёща. — Без графика и огурцы вовремя не засолишь!

Полковник рассмеялся,  впервые Громов слышал его смех, громкий, раскатистый, настоящий командирский смех...

— Маргарита Степановна, — сказал он, — а Вы, я смотрю, женщина с характером! Валентина Павловна, соседка моя бывшая, такая же была. Тоже с заборами воевала!

— И чем кончилось? — полюбопытствовала тёща.

— Замуж вышла, — ответил полковник. — За батюшку в церкви!

Маргарита Степановна поперхнулась огурцом, даже  закашлялась, а потом, глядя на полковника, сказала с неожиданным лукавством:

— А Вы, Петр Ильич, сами-то не собираетесь?

Полковник крякнул, отставил рюмку и, глядя куда-то вдаль, поверх крашеного забора, ответил:

— Я человек старый, привыкший. Мне моя «буханка» дороже иного батальона!

— Ну-ну, — усмехнулась Маргарита Степановна, и в усмешке этой было что-то такое, от чего Громов вдруг подумал: «А ведь неспроста она его об этом  спросила, оохх, неспростааа!!!».

Он посмотрел на полковника. Тот, кажется, ничего не заметил,  допивал коньяк и с удовольствием закусывал салом. Но Громов, главный бухгалтер и тонкий знаток человеческих балансов, вдруг понял, что история с Валентиной Павловной и батюшкой была не просто так! Полковник рассказывал её не случайно. Он примерял это, видимо, на себя, но не успел или не захотел додумывать...

— Маргарита Степановна, — сказал Громов, поднимаясь, — а давайте я Вас завтра в город подвезу? У меня как раз машина свободна!

— Подвези, — кивнула теща. — Мне в храм надо, за свечками!

— В какой храм? — спросил Громов, хотя ответ уже знал.

— А в тот самый, где отец Михаил служит, — невинно сказала Маргарита Степановна. — Говорят, у него там приход хороший. И хор. И просфоры пекут. Поеду, посмотрю!

Полковник, который в этот момент подносил ко рту очередной кусочек сала, замер. Потом медленно положил сало обратно, вытер руки и сказал:

— А Вы, Маргарита Степановна, не находите, что в Вашем возрасте менять приход,  это… как бы это помягче сказать…

— А я ничего не меняю, — ответила тёща, глядя на него в упор. — Я просто смотрю. Вы же сами говорили: в разведку ходят не для того, чтобы воевать, а чтобы знать обстановку!

Полковник открыл рот, закрыл со стуком и вдруг рассмеялся снова, на этот раз чуть как-то  виновато...

— Так точно, — сказал он. — Разведка, это  наше всё!

Громов сидел и смотрел на эту картину: полковник, тёща, крашеный забор, бутылка «Трёх топоров», и чувствовал, как внутри него медленно, но верно сходится очередной баланс!

Актив был такой: мир в семье, новый друг, покрашенный забор, съеденные огурцы!

Пассив остался: старые обиды, тумба, белый шум, полсотни резиновых тапочек, которые до сих пор пылятся в прихожей...

Итог,  ноль! Но тот самый ноль, с которого начинается что-то новое!

Он взял блокнот, перечитал план «Дача» и написал на чистой странице:

— «Операция „Сарай“ завершена! Потери незначительные. Достигнуты мирные соглашения...
Полковник П.И. переведён в категорию ,,друзья“.

Маргарита Степановна  в категорию „союзники“ (пока условно!).

Задача на следующий период: наблюдение за развитием отношений между П.И. и М.С. Возможное участие в качестве свадебного свидетеля».

Он закрыл блокнот, поднял рюмку и сказал:

— За мир. За то, чтобы заборы были только там, где они нужны. И чтобы коньяк всегда был «Три топора»!

— И чтобы батюшка был один, — добавил полковник, косясь на Маргариту Степановну.

— А Вы, Петр Ильич, не бойтесь, — ответила та. — Я человек прямой. Если что,  скажу прямо. А не мышами и чесноком!

Полковник опять поперхнулся, сильно  закашлялся, выпучив глаза, а Громов, глядя на них, подумал, что это, наверное, и есть то самое счастье. Не в отсутствии проблем, а в умении превращать врагов в соседей, соседей  в друзей, а тумбу,  просто в тумбу, на которую можно ничего не ставить, если не хочется...

Он допил коньяк, закусил огурцом и почувствовал, что жизнь всё-таки удалась!