12. Павел Суровой Тень золотой герцогини

ГЛАВА XI. Последняя аудиенция у "Красного Сфинкса"

 Дворец Пале-Кардиналь был погружен в зловещую тишину. Пахло ладаном, жженой медью и лекарствами, которые уже не помогали. Гвардейцы в траурных плащах стояли неподвижно, как изваяния. Я, лейтенант Орильяк, пришел сюда не как шпион Мари и не как офицер короля. Я пришел отдать дань врагу, который сделал мою жизнь достойной романа.

В спальне титана

 Меня впустили. Комната была огромной и пустой, если не считать массивной кровати под балдахином цвета запекшейся крови. Арман Жан дю Плесси, кардинал-герцог де Ришелье, лежал на подушках, и казалось, что под кружевной рубашкой нет тела — только дух, судорожно цепляющийся за остатки земного бытия. Его лицо, заострившееся и восковое, напоминало посмертную маску, сделанную еще при жизни.
— Подойдите... Орильяк... — его голос был тише шелеста сухих листьев.

 Я подошел и опустился на одно колено. В этом человеке, который сейчас не мог поднять руки, всё еще жила та пугающая власть, перед которой трепетали короли.
— Вы пришли посмотреть... как умирает старый паук? — его губы тронула слабая, почти призрачная усмешка. — Передайте вашей герцогине... что она победила. Я ухожу. Но я оставляю ей Францию, которую она... не сможет развалить. Даже если очень постарается.

 — Вы создали великое королевство, монсеньор, — искренне сказал я.
— Я создал порядок из хаоса... — он закрыл глаза, и на мгновение мне показалось, что он уже мертв. Но он заговорил снова, с трудом выталкивая слова. — Я любил Францию больше, чем Бога... и уж точно больше, чем себя. А Мари... Мари любила только танец. Скажите ей... что за кулисами всегда стоит смерть. И она... не берет взяток кружевами.

 Он внезапно открыл глаза — они сверкнули тем самым пронзительным блеском, который я помнил по нашей встрече в Мадриде.
— Берегите её, Орильяк. Теперь, когда меня не будет... ей станет скучно. А скучающая Мари де Шеврез — это опаснее, чем три испанских армии. Мазарини... этот итальянец... он хитер, но у него нет моей ярости. Она его съест... если он не успеет её изгнать.

Конец эпохи

 В этот момент в дверях показался священник с дароносицей. Ришелье жестом отослал меня. На пороге я столкнулся с Мазарини — тот проскользнул мимо, гибкий и вкрадчивый, уже примеряя на себя тяжелую мантию своего покровителя.
Я вышел на набережную. Ветер хлестал в лицо. В соборе Нотр-Дам ударили в колокол — тяжело, протяжно. Кардинал скончался.

 В этот миг я остро почувствовал, что со смертью этого великого и страшного человека уходит и наша молодость. Уходит время ясных целей и великих врагов. Наступало время сумерек, время Мазарини, время Фронды — интриг мелких, грязных и лишенных того трагического величия, которое дарил нам Ришелье.

Последний шифр

 Я нашел Мари в её кабинете. Она сидела у окна, глядя на огни ночного Парижа. На столе стоял бокал вина, к которому она не прикоснулась.
— Он умер, Жан? — спросила она, не оборачиваясь.
— Да, мадам. Эпоха закончилась.

 Она медленно повернулась к камину и бросила в огонь маленькую записку. Я узнал её — это был наш старый «код влюбленных» из Куврона, на котором она когда-то писала свои первые заговоры.
— Знаешь, — тихо сказала она, — мне теперь не с кем воевать. Ришелье был моим зеркалом. Он ненавидел меня так сильно, что это заставляло меня чувствовать себя живой. Мазарини... этот аптекарь... он не будет меня ненавидеть. Он будет меня бояться. А это так скучно.

 Она подошла ко мне и положила голову на мое плечо. Я чувствовал, как её бьет мелкая дрожь. Впервые за все эти годы я увидел в ней не «Золотую Герцогиню», а ту девочку, которая когда-то в конюшнях Куврона просила меня защитить её от грозы.
— Мы остались одни, Жан-Луи, — прошептала она. — Старики ушли. Мир принадлежит нам. Но почему мне кажется, что этот мир стал холоднее на сто градусов?

 Я обнял её, кутая в свой мушкетерский плащ. Ришелье оставил Францию могучей, но он унес с собой тайну того пламени, в котором мы сгорали.
— Мы вернемся в Куврон, Мари? — спросил я.
— Скоро, мой верный рыцарь. Как только я разберусь с этим итальянцем.

 Я знал, что она лжет. Она никогда не вернется. Её путь лежал дальше — через новые изгнания, через Фронду, через заговоры, которым не будет конца. Но в ту ночь, под колокольный звон, оплакивающий Кардинала, мы просто стояли в темноте, двое уцелевших обломков великой эпохи, понимая, что самая интересная глава нашей жизни только что была дописана рукой смерти.