2 Глава. Гончаров

Как бывает Господь щедр на страдания и скуп на милость Николай Михайлович Гончаров познал на себе в полной мере с самого детства. Жить бы ему, да творить дела добрые, но отчего-то случается так, что к таким людям средь бела дня врывается чудовищное горе, представить которое ещё накануне было невозможно. Обычно, услышав историю такого человека, хочется обнять родных и детей с одной только мыслью: «Слова Богу, что это случилось не со мной». Глядя на его жизненный путь диву даёшься, как только человека не выворачивает жизнь, словно Бог собрал воедино все беды и одному ему на голову и обрушил.
Родился он в семье геолога Михаила Тимофеевича Гончарова и Светланы Петровны Гончаровой, которая работала оператором связи в почтовом отделении. Жили тяжело. Существование его сызмальства было полно лишений, особенно после рождения брата Никиты, который был на пять лет его младше. Частое отсутствие отца воспитало в нем самостоятельность и дисциплину, а упорство он унаследовал от родителя, который, не щадя себя отправлялся в самую опасную экспедицию, будь то в мерзлоту или под палящее солнце. После одной из таких поездок Светлане Петровне сообщили о трагической гибели отца, который сорвался со скалы.
Одиннадцатилетний Коленька переживал смерть отца очень тяжело и пролежал в горячке неделю после похорон, где он, плача перед гробом Михаила Тимофеевича, поклялся оберегать шестилетнего братика и маму от всех невзгод как старший «мужчина» в семье.
Менее чем через год, опрометчивые клятвы Николая были услышаны и «небо» ниспослало ему новое испытание. Прямо под новый год заболел его брат, «сгоревший» за две недели от менингита. Вторая смерть была ударом, выдержать который мать не смогла и уже на похоронах младшего сына пережила помутнение рассудка, а Николай познал истинную цену своим зыбким клятвам. Долгие годы потом Николай помнил приход семьдесят первого года, кода сидел он один за пустым новогодним столом, слыша стоны матери и смотря на часы в ожидании новогоднего чуда…
Чуда, впрочем, не случилось. Первого января к ним приехал друг отца, геолог, который с ним находился в «последней» экспедиции. По каким-то причинам он не смог быть на прощании с отцом и привез Николаю и Никитке бинокль и компас отца. Николай принял подарки и разложив их на столе, заплакал такими горькими слезами, что даже мать с трудом смогла его успокоить.
«Не плачь, Коленька, только не плач, - вспоминал слова матери Николай Михайлович, - одни мы теперь с тобой остались, совсем одни. Но мы справимся с тобой, любимый мой сыночек. Мы обязательно справимся. Еще немножко надо потерпеть и все наладится. Все буде хорошо, только не плачь любимый мой, ты только не плачь».
Светлана Петровна, порой, заключала его объятия и тихо шептала ему о будущей жизни и обязательной радости, которая неминуемо сменит то горе, которое их постигло. В этих необыкновенных материнских объятиях она будто «забирала» всю горечь себе и в сердце Николая зарождалась надежда и ему казалось, что они смогут справиться с невзгодами и начнут жить заново, вдвоем, не оборачиваясь в прошлое. Увы, но всяким надеждам есть свой срок и никакая, даже самая бесконечная материнская любовь не в силах продлить его сверх положенного.
Состояние матери ухудшалось неприметно. Николай испытывал самые глубокие переживания, понимая необратимость изменений в ее душевном равновесии, но поделать с этим ничего не мог. Однажды он даже попробовал помолиться и как-то воззвать к Создателю, но никаких молитв советский школьник не знал и сделал это до того ребячески: неловко стоя на коленях и бормоча искренние и придуманные слова в открытое окно, что потом устыдился и более не повторялся.
Светлана Петровна, тем временем, стала испытывать трудности на работе. В последние дни, она несколько раз ошиблась с телеграммами и неверно приняла посылки, что привело к совершенной неразберихе. Начальник почтового отделения тогда чересчур сурово, но справедливо отчитал Светлану Петровну перед трудовым коллективом, после чего с ней случился первый нервный срыв после похорон Никиты.
К совершеннолетию Николая ей было уже сорок три года и она покинула почтовое отделение по собственному желанию. С той рассеянностью и забывчивостью, которые теперь преследовали ее изо дня в день, она смогла пристроиться уборщицей в детский садик недалеко от дома. Садик заслуженно был на самом хорошем счету в районе и трудоустроиться туда Светлане Петровне удалось лишь через рекомендацию одной из воспитательниц сада. Лизавета Плетнева, та самая воспитательница, которая опрометчиво порекомендовала Светлану Петровну, отчасти была знакома с ее «историей» через свекровь, соседку Гончаровых.
Первый месяц Светлана Петровна исправно исполняла свои обязанности по уборке, помогала на кухне и иногда присматривала за детьми на улице. Случилось так, что приметила она как-то мальчика лет пяти-шести из старшей группы. Мальчика звали Никита и был он смышлёным, белокурым сорванцом очень похожим на умершего сына. Никита оказался из крайне нуждающейся семьи и порой выглядел неопрятным и неухоженным. Мамаша его, дама лет тридцати пяти была не чужда алкоголю и часто не уделяла Никите должного внимания.
Светлана Петровна при всякой возможности угощала его конфетами или иными сладостями. Заметив неряшливый вид мальчика, она в «тихий час» принималась заштопывать ему колготочки и носочки или забирала погладить рубашку. Иной раз могла причесать его растрепанные после прогулки волосы или положить в кармашек чистый носовой платочек. Светлана Петровна, смотрела на него с умилением и любовью, вырванной из материнского сердца вместе со смертью сына.
Спустя два месяца между Светланой Петровной и Никитой сложилась едва уловимая чужому человеку связь, которая и стала причиной грандиозного скандала и второго, гораздо более глубокого нервного срыва.
Однажды, в совершенно будничный летний день, мамаша Никиты, пребывавшая на «веселе» с того момента, как привела его в сад, пришла забрать мальчика домой. Лизавета, почуяв чудовищную смесь ароматов дешевых духов, сигаретного дыма и многодневного амбре, отвернулась и, причитая, пошла в группу искать Никиту. Окинув взглядом детей, она обнаружила, что мальчика нет. Не придав этому значения, она поискала еще в нескольких помещениях – ребенка нигде не было. Запыхавшись от учащенного сердцебиения, она вернулась в раздевалку, где, засыпая сидела его мать и открыла шкафчик Никиты.
- Господи! - вырвалось у Лизаветы.
- Что? – встрепенулась мамаша.
- Ничего, посидите здесь, я сейчас, - Лизавета захлопнула шкафчик и побежала прямиком к директору детского сада, заслуженному работнику министерства просвещения Валентине Валентиновне Жмых, женщине строгой и бескомпромиссной.
- Валентиночка Валентинна, беда! – запыхаясь, тараторила Лизавета – ребенок пропал!
- Что! – тяжелым хриплым басом спросила Валентина Валентиновна. - Какой ребенок? Где пропал! Как пропал? У кого пропал!?
- У меня, пропал. Никита Антонов из старшей группы и одежды нет, - Лизавета села в кресло и зарыдала. – Господи, что теперь будет!
- Ну-ка перестань ныть! Сейчас разберемся, - после этих в кабинет ворвалась мамаша Никиты.
- Эт чё тут у вас за бардак? Где мой ребенок?!
- Мамаша, вы что себе позволяете! Не сметь так здесь разговаривать! – загудела монументальная Валентина Валентиновна и поправила яркие бусы. – Сигнал получен! Видите, разбираемся уже!
- Че вы тут в своем курятнике развели! Где сын мой?!
- Я заслуженный работник министерства просвещения… и я… я не позволю…я тридцать лет здесь … - загудела побагровевшая Валентина Валентиновна и после недолгой перепалки с мамашей, отдышавшись, подытожила. – Так, ладно, хватит здесь суматохой заниматься. Пойдемте его искать. Времени терять нельзя.
Тут уж поднялся настоящий переполох. Валентина Валентиновна поставила на уши весь коллектив и все, кто мог облазили каждый угол садика. Поиски оказались безрезультатными и только, когда все высыпали на улицу искать мальчика на верандах, дворник сказал, что видел Светлану Петровну с каким-то мальчуганом.
- А ты куда смотрел!? - обрушилась на дворника, раскрасневшаяся от нервов Валентина Валентиновна. – Пьяный опять! Выговор у меня получишь!
- Да, я… я-то причем?
- Бежимте к ней домой Валентиночка Валентинна. Она вон там на соседней улице живет! – указала пальцем Лизавета. - Бежимте быстрее за мной. Я ихний дом знаю у меня там теща живет.
- Посмотри-ка, теща у нее там живет! – завопила хмельная мамаша, едва передвигаясь от усталости и воздействия алкоголя. – Собралась тут мафия! Детей воруют средь бела дня!
- Точно, пойдем к ней! – Валентина Валентиновна вытерла платком пот с лица и не стала спорить с мамашей Никиты. – Ох, у меня, наверное, сейчас сердце выскочит! Пойдем, Лизавета! Пойдем!
- А мне с вами? – спросил вдруг дворник и тотчас, выслушав в ответ отборнейшую брань, получил задание звонить в милицию и вызвать наряд по указанному Лизаветой адресу.
Закончилось все уже очень скоро, но шумно и непристойно. Дворник, по недоумению наговорил дежурному такой ереси, что наряд милиции прибыл ровно к тому времени, как во двор ворвались две невменяемые женщины в белых халатах и обезумевшая мамаша. В это же самое время возвращался Николай из школы и застал воочию «расправу» над матерью.
- Вон она! – завопила Лизавета. – И мальчишка вон с ней сидит. Бежимте!
Когда вся разъярённая «компания» из работников детского сада и сотрудников районного отделения милиции окружила Светлану Петровну, она толком не могла понять, что происходит? Никита сидел рядом с ней на лавочке, крутил рукой со старым компасом и счастливо ел мороженное.
- Что происходит!? – завопил Николай, пытаясь огородить мать от нападок.
- Не лезь, шпана! – громовым басом заголосила Валентина Валентиновна и оттолкнула Николая.
- Мама! – вскликнул испуганный Никита, узнав мать среди разгневанных лиц.
- Сыночек! – мамаша схватила сына на руки, который, заплакал уронив шарик мороженного и держа в руке пустой вафельный стаканчик.
- Светлана, ты что учудила то! – нервно закричала Лизавет, ткнув Светлану Петровну в плечо. – Чокнулась совсем уже! Да, я из-за тебя чуть инфаркт не получила!
- Не смейте на нее орать! Не трогайте ее! – крикнул Николай и решительно шагнул в сторону Лизаветы.
- А ты чего стоишь истуканом? – рявкнула Валентина Валентиновна на одного из милиционеров и толкнула вперед на Николая. – Арестуй шпану!
- Гражданочка! – Завопил молодой сержант. – Это что за безобразие?!
- Я тебе не гражданочка, - Валентина Валентиновна грозно посмотрела на растерявшегося сержанта. – Давай, арестовывай! А то я доложу твоему начальству за твое бездействие. Будешь еще ко мне бегать извиняться.
В течение нескольких минут склока достигла своего апогея. К выяснявшим отношения женщинам присоединилось еще несколько зевак, сидевших во дворе со своим «видением» дела. Воспитательницы вопили о похищении ребенка, мать прижала к себе Никиту, а Николай сквозь общий шум пытался объясниться с сотрудниками милиции.
Светлана Петровна переводила взгляд с одного участника скандала на другого, пока они все не превратились в единую шумящую массу. Голова ее закружилась и она повалилась с лавки на землю.
- Мама, тете Свете плохо! – мальчуган, перестал хныкать и ткнул пальцем в сторону Светланы Петровны и мамаша заметила на его левом запястье большой, потертый компас.
- Это еще что за дрянь?! Дай-ка это сюда, – она поставила ребенка на ноги и сняв компас с руки и швырнула его на землю рядом со Светланой Петровной. – На вот, чокнутая, забери!
Николай присел рядом с матерью на колени и попытался обнять ее, стараясь отгородить ее от кричащих людей.
- Отпустите нас, отпустите… она не виновата, она болеет, ей плохо сейчас, понимаете? – вопил Николай и тут же нашептывал лежащей на земле матери. – Мама, все будет хорошо. Не волнуйся, пожалуйста, не волнуйся…
К толпе подошел участковый и отвел в сторону одного из милиционеров в звании лейтенанта.
- Так, товарищи женщины, будем заявление писать? – громко заявил лейтенант, после разговора с участковым.
- Ничего мы писать не будем! – вопили женщины в один голос. - Вы, вон, лучше эту допрашивайте или в психушку ее увезите. Она же больная!
- Последний раз говорю, что для подачи заявления необходимо будет проехать в отделение. Так, что прошу немедленно пройти в машину…
- Товарищ, лейтенант, - в разговор вступил участковый. – Я сам всех опрошу и составлю рапорт по вызову. Разрешите урегулировать ситуацию «на земле»?
Лейтенант, что-то буркнул и наряд уехал, после чего разошлись и зеваки. Никита с мамой еще некоторое время постоял в кругу воспитательниц и когда, стало понятно, что он не пострадал они разошлись.
- Мама, - задыхаясь от волнения вымолвил Николай, наконец, посадив мать на лавку с помощью участкового. – Мамочка, моя любимая, что случилось? Почему они набросились на тебя?
Николай отряхнул одежду матери и смахивая сухую землю со щеки Светланы Петровны посмотрел ей в глаза, которые были абсолютно пусты и неподвижны.
- Мама, пойдем домой, прошу тебя, - взмолился Николай. – Слышишь меня?
Светлана Петровна протянула Николаю руку с разбитым компасом и по-детски захныкала. Николай было совсем потерялся, но участковый успокоил его и помог отвести мать домой.
К вечеру того же дня Светлана Петровна лежала в полнейшем бреду и горячке. Испугавшийся Николай отправил мать в больницу, получив «передышку» на несколько дней. После возвращения из больницы мать стала забываться и Николай, уходя в школу, привязывал ей на руку ремешок с адресом, чтобы её могли вернуть, если она вдруг потеряется в городе.
В конце семидесятых Николай поступил в Лесотехнический институт и получил отсрочку от призыва на военную службу, оформив опекунство над матерью. Годы учёбы стали для него еще одним испытанием: днём он учился, вечером работал на мебельной фабрике, ночью же мертвецки усталый он возвращался домой, почти не обращая внимания на бредившую мать.
Будучи морально подавленным и истощенным физически, он чувствовал, как проваливается в бесконечную и беспросветную яму бытия, выбраться из которой он потерял всякую надежду. Бесцветные дни и ночи продолжались ровно до тех пор, пока Николай не встретил Екатерину, студентку из другой группы. Их неожиданное знакомство переросло в сильнейшие чувства не более чем через месяц. Екатерина была сама добродетель и полюбила его всем сердцем. Николай добился ее переезда из институтского общежития к нему и теперь вопрос их супружества зависел лишь от времени, хотя до брака им предстояло многое преодолеть и самым важным испытанием для влюбленных оказалось соседство с матерью Николая.
После третьего курса Екатерина покинула общежитие и на правах невесты переехала к Николаю. Её готовность принять на себя часть обязанностей по уходу за его матерью, восхищала его. Жертвенность и поистине, христианское терпение Екатерины облегчили душевные мучения Николая и отчасти развеяли весь тот мрак будущего, с которым он уже смирился. Екатерина же смиренно несла свою ношу и Николаю даже показалось, что мать временами шла на поправку.
На четвертом курсе Екатерина и Николай решили пожениться. Подав заявление в ЗАГС, они, держась за руки, счастливые шли по улице, размышляя о том, как устроят свою жизнь, трепетно рассуждая о своей семье в самых ярких красках свойственных влюбленным молодым людям. Восторженные, они приблизились к дому, разговаривая о том, каким приятным сюрпризом будет эта новость для мамы Николая. Уже находясь во дворе, они заметили машину милиции. Николай узнал того самого участкового, который помог ему несколькими годами ранее. Сердце его почувствовало беду. Весть, ожидавшая их, оказалась печальной – мать Николая угодила под автобус, пытаясь сходить в магазин…
Мать схоронили тихо, да и пригласить на прощание с ней было особо некого. За годы болезни о ней, как водится, все позабыли. Похоронили рядом с отцом и Никитой.
Николай со смертью матери смирился не сразу и лишь спустя три недели пришло то облегчение, которое позволяет уже не так часто оглядываться назад, тем более, что пришло время бракосочетания. Собирать на свадьбу гостей не стали и расписались без особых торжеств.
Годом позже Николай и Екатерина закончили институт и вместе трудоустроились на мебельную фабрику, где все эти годы подрабатывал Николай.
Несколько лет Екатерина не могла забеременеть и вот, наконец, к двадцати восьми годам ей удалось зачать. Бесконечно воодушевленный Николай Михайлович заметно изменился, стал невероятно внимательным к жене, стараясь оберегать ее и будущего ребёнка от всевозможных угроз и беспокоиться было о чем. Беременность для Екатерины проходила очень болезненно: на протяжении всего срока она чувствовала себя плохо, хотя и старалась не подавать вида Николаю, который с нетерпением ждал ребенка.
Срок появления ребёнка тем временем подходил к известной дате и в один из дней счастливый Николай привез с фабрики белую кроватку с резной спинкой для дочери, которую уже решили назвать Полиной. Вечерами, пока Екатерина спала, он подходил к кроватке, поправлял белое одеяльце и аккуратно укладывал подушечку, представляя, как уютно будет малышке.
Одним таким вечером он вдруг услышал болезненный возглас Екатерины.
- Коля, Коля! - кричала Екатерина. – Быстрей, быстрей сюда!
- Что! Что случилось?! Катя, что с тобой! – Николай прибежал с кухни и растерянно уставился на изнеможённую Екатерину.
- Кажется, воды отходить начали! – превозмогая боль и едва дыша вымолвила Екатерина.
- Как, Господи! Да какие ж воды! Ведь ещё почти месяц! – нервничал Николай, не находя себе места.
- Вызывай скорую! Быстрее!
Бригада «скорой помощи» приехала быстро. Фальшивая игривость врача, собиравшего Екатерину в больницу, насторожила Николая. Проводив жену и врачей, он вернулся в комнату и распахнул одеяло кровати, на которой лежала Екатерина. Вся простынь была в крови. Николай оцепенел от страха.
«Что же это!? Что же это такое… - беспомощно бормотал Николай, чувствуя, как ужас сдавил ему грудь и сердце. – Катя! Катенька! Я сейчас, сейчас…»
Наспех собравшись, он выскочил на улицу и отправился в родильный дом, где Екатерина уже начала рожать…
Всю дорогу с работы сегодня, он вспоминал тот день, который застыл в его памяти тридцать два года назад. Вернувшись около семи часов вечера и, скинув ботинки, Николай Михайлович остановился напротив зеркала в прихожей. Недолго рассматривая невысокого, поседевшего человека с круглым лицом и уставшими глазами он направился на кухню и достал бутылку холодного пива с которой уселся в кресло напротив телевизора.
Несколько жадных глотков «освежили» его, и он оглядел аккуратно убранную Полиной комнату, в поисках пульта управления телевизором. Заметив его на комоде в углу комнаты, он выругался, не желая вставать из «уютного» кресла и сделал ещё несколько глотков пива, искоса посматривая на пульт, словно тот намеревался «улизнуть» от уставшего хозяина.
Николай Михайлович поднялся и почувствовал усталость вместе с лёгким опьянением.
«Вот, чёрт! - выругался Николай Михайлович, - шестьдесят не тридцать. Не побегаешь уже.»
Шурша тапками, он добрел до комода и в это мгновенье в дверь раздался звонок. Николай Михайлович замер от неожиданности, затрудняясь вспомнить, когда в последний раз слышал этот звонок.
- Может, ошиблись дверью? - подумал Николай Михайлович, и, не двигаясь, прислушался к тишине, которую вновь разрушил многократный и назойливый звонок. – Кто бы это мог быть?
Николай Михайлович отправился в коридор, который теперь был наполнен бесконечным и, видимо, последним отчаянным звонком незваного гостя.
- Привет, Николай Михайлович! Узнаёшь? – на пороге стоял худощавый мужчина среднего роста с густыми, но небольшими ухоженными усами и взъерошенными волосами. Гость был в костюме с расстёгнутой на несколько пуговиц рубашкой и с ослабленным галстуком. Гость широко улыбался, обнажив крепкие белые зубы, очевидно, ожидая от удивлённого Николая Михайловича теплого приема.
- Я… - смутился Николай Михайлович, рассматривая провинциальный костюм гостя, и неестественно распухший портфель, который мужчина придерживал под мышкой в то время как в другой руке держал бутылку коньяка.
- Не мучься, Михалыч, - гость громко и раскатисто захохотал, - Александр Кулагин? Ну? Вспоминаешь?
- Сашка, - растерянно улыбнулся, Николай Михайлович. – Откуда ты!? Сколько же лет прошло… да тебя не узнать совсем!
- Пустишь? А то топчемся на пороге. Неудобно как-то.
- Конечно, давай проходи, - Николай Михайлович неловко обнял гостя. – Снимай-ка свой пиджак, а то душно у нас. Я, знаешь, боюсь этих кондиционеров - всегда простываю. Давай-ка, проходи в комнату, а я перекусить соберу. Сам только с работы пришел.
Александр поставил бутылку коньяка на журнальный столик и присел на подлокотник кресла, осматривая квартиру Николая Михайловича в которой он не был около десяти лет. Жилище Николая Михайловича сильно изменилось с тех пор. Небольшая трехкомнатная квартира была со вкусом отремонтирована, а в комнате стояла отличная европейская мебель.
Кулагин крутил головой, щурясь, и приглядываясь к фотографиям, которые были развешаны на каждой из четырех стен гостиной в стильных багетах. Гость всё же не удержался от любопытства и встал с кресла, желая внимательнее разглядеть семейный фотоархив.
Николай Михайлович скрупулёзно разместил фотоснимки в определённой последовательности, создав из них настоящую хронологию своей жизни. Оригинальности в снимках Александр не нашёл, поскольку это были портреты или малохудожественные групповые снимки дорогие лишь для хозяина квартиры. На всех фото, как водится, блистали улыбки и всеобщая радость, которой так не хватало Николаю Михайловичу на протяжении всей жизни.
Александр остановил свой взгляд на лучезарном портрете супруги Николая Михайловича. Кулагин помнил его вечерние рассказы о Екатерине на фабрике, которыми делился отчаявшийся отец с новорожденной дочкой на руках. Кулагин тогда терпел эти истории с известной долей безразличия, свойственной всякому молодому человеку, оказавшемуся невольными слушателем бед другого человека. Многими годами позже, когда Александр сам стал отцом, он с ужасом представлял, как Николай Михайлович растил дочь один, хотя и не без помощи соседей и нянек.
Александр, впрочем, как и многие другие не знал и догадываться не мог о тех мучениях, что разрывали душу Николая Михайловича, когда получил он свидетельство о смерти раньше свидетельства о рождении. Одному Богу было известно, как в перепачканных на кладбище брюках, рыдал он возле белой детской кроватки с резной спинкой, держа в руках портрет Екатерины с поминального стола и рассматривая спящую малышку. Как бессмысленно и тщетно вопрошал он, стоная: «За что?» и как безмолвен был в тот миг Создатель. Никому не ведомо было, что стоило Николаю Михайловичу полюбить Полину, рождение которой прервало жизнь другого любимого человека. Какие только греховные мысли не посещали его, прежде чем стала Полина смыслом его и жизнью его…
Александр трудоустроился на мебельную фабрику, когда Полине было уже пятнадцать лет и она уже переходила в старшие классы. Увидев её фотографию Кулагин замер, едва узнавая знакомые черты высокой, нескладной девчонки в короткой школьной юбке. Он не сразу разобрал, какого года эта фотография, но она оказалась последней в череде семейных сюжетов, несмотря на то, что Полине было чуть больше тридцати лет.
- Михалыч, ремонт у тебя знатный. Помнишь, мы у тебя лет, наверное, десять назад «стенку» собирали!? – Кулагин развернулся, окинув комнату оценивающим взглядом. - Так у тебя тогда совсем другой интерьерчик был.
- Помню, конечно, - крикнул с кухни Николай Михайлович. – Я уж выкинул ту мебель. А ремонтом Полина занималась, поэтому так современно все получилось. У нее знакомая была дизайнер, это она так красиво проект сделала.
- Да уж, современно, - подтвердил Кулагин. - У тебя тут прям галерея! Это супруга твоя?
- Да, это Катя. Мы еще студентами были. Восьмидесятый год. Олимпиада.
- Красивая она у тебя.
- Да, - Николай Михайлович появился в комнате с большим блюдом в руках. – Красивая… только вот пожить не получилось. Как Полина родилась, так и …
- Михалыч, ну что ты, ей Богу! – Александр выхватил блюдо с нарезанной колбасой и сыром из дрожащих рук Николая Михайловича и, поставив его на столик рядом с бутылкой, усадил хозяина в кресло. – Жизнь ведь продолжается, а ты… Ну, прости меня дурака. Ты ж мне рассказывал всю историю тогда на фабрике. Помнишь? А я вот…поверь, совсем не хотел тебя обидеть. Ну, Михалыч!
- Ладно, ты и ни причем тут, просто в последнее время вспоминаю её часто и чего-то сегодня опять нахлынуло вдруг, - Николай Михайлович шмыгнул носом. Не обращай внимания, сейчас все пройдет…
- Я, вот, коньяк привез. Давай по маленькой, а то я измотался в вашей Москве за сегодня. Второй раз за месяц приезжаю и вот здорово, что тебя застал. Я ведь неделю назад к тебе приходил, но дома никого не было. Я, знаешь, адрес то твой помню, а сам думаю, может ты переехал и квартиру продал, уж и не надеялся на встречу. Контактов-то нет никаких. И вот ты дома оказался! Я сразу решил, что судьба значит.
- Судьба? - несколько удивился Николай Михайлович.
- Да, судьба, - Александр разлил коньяк по рюмкам. – Давай-ка за встречу, а потом я тебе все расскажу. Не поверишь!
Александр подмигнул Гончарову и выпил свой коньяк
- За встречу! - улыбнулся Николай Михайлович и опрокинул рюмку.
- Помнишь, как ты «драл» меня тогда на фабрике? Когда за брак распек меня перед все бригадой и премии лишил? Ох и разозлил ты меня тогда страшно, но все по справедливости было… - Александр улыбнулся и снял пиджак. – А помнишь, как ты меня с конвейера снял и из цеха взашей выгнал, когда я спинку кровати запорол? Мужики потом надо мной неделю издевались.
 - Конечно, помню, а ты что думал я тебя по головке поглажу, - улыбнулся Николай Михайлович. – За свои поступки надо отвечать.
- Знаю, Михалыч, знаю. Я уже давно твои учения переосмыслил. Во многом ты был прав. Если бы не ты, то я и в институт учиться бы не пошел, инженером бы не стал и до начальника цеха не добрался бы, и теперь вот директором фабрики не стал бы. Я тебе Михалыч, правда, многим обязан и спасибо тебе сказать хочу. Не драл бы ты меня тогда, я бы так на конвейере и забивал бы шканты по сей день, да и спился бы, наверное.
- Ладно, тебе, - смутился Николай Михайлович. – На какой же фабрике ты директор теперь?
- В N-ске.
- Подожди, а не туда ли тогда за юбкой убежал и смотри-ка, - Николай Михайлович дружески засмеялся, - юбка тебя до директорского кресла довела.
- Да, было дело, - Александр пригладил ладонью усы и, разлив коньяк по рюмкам, выпил, не дожидаясь собеседника, - я уж и развестись успел. Такой… оказалась, даже вспоминать не хочу. Как денег не стало и я в долгах сидел, так она мне всю плешь проела и выгнала. А как зарабатывать начал, так проснулась. Звонит день и ночь.
- А дети-то есть?
- Есть, дочка. Вот фотография, - Александр открыл бумажник и достал фото. – Она у меня красавица. Прямо принцесса маленькая.
- На тебя похожа.
- Похожа, - Александр поцеловал фотографию и бережно спрятал обратно в бумажник. Александр помолчал некоторое время, собираясь сказать что-то важное. – Михалыч, я юлить не хочу. Ты знаешь я человек прямой. Я ведь к тебе по делу приехал.
- По делу? – ухмыльнувшись, спросил Николай Михайлович. – По какому же?
- Я Михалыч, как уже сказал, директор большого производства в N-ске, - Александр улыбнулся.
- Молодец, - искренне порадовался Николай Михайлович. – Ты как же так умудрился?
- Ох, даже не спрашивай. Там история удивительная случилась, - Кулагин задумался, собираясь с мыслями. – Где-то полгода назад поменялся у нас владелец на фабрике. Появился некий Тишлер Борис Юрьевич. Не знаю, как там они все разыграли, но в общем старого владельца след простыл в одночасье. Тогдашнего директора, прохиндея каких свет не видывал, и главного бухгалтера враз уволил. Потом снабженца, так на том вообще пробы ставить негде. Крутой этот Тишлер оказался, знаешь, крепкий такой хозяйственник. Ну, по фабрике разные слухи пошли и, что разгонят, продадут и тому подобное, а он взял и собрание назначил в актовом зале. Пришел с коллективом знакомиться. Собрался народ весь расфуфыренный, а бухгалтерия так напудрилась, что не узнать никого. Много говорил он про перспективы, про инвестиции всякие, про стратегию и говорит, мол, кто хочет высказаться. Я же тогда начальником производства был. Думаю, скажу, как есть, а то я все равно следующий на вылет. Пусть хоть знает, что не одно ворье на фабрике работает.
- Ну ты Сашка даешь! – засмеялся Николай Михайлович. – Смело!
- А чего мне терять то. Думаю, выгонит, так уеду я к черту с этого N-ска и поминай как звали. Выхожу на трибуну и как выдал ему все про станки изношенные, про цеха с текущими каждый год крышами, про столовую с тараканами… в общем нарезал ему правды полные карманы. А народ слушает, боязливо поддакивает, а в конце уж хлопать стали.
- А он что же? Молчит и слушает?
- А что ему сказать-то? Он тоже по фабрике ходил и все своими глазами видел, - Кулагин разлил коньяк по рюмкам. – Я, правда, струхнул потом. Ругал себя. Начерта, думаю, я наговорил тут. Кому вся эта правда нужна? А он вдруг встает и говорит прям при всех. Вы, говорит, Александр Евгеньевич готовы представить свое видение модернизации фабрики? Я, говорит, в своей жизни демагогов много видел, а если вы человек «дела», то и предложение дать сможете грамотное, - Кулагин, цитируя Бориса Юрьевича, как мог старался изображать его. – Я, Михалыч, прям завелся. Ты меня знаешь! Я говорю, дайте неделю и представлю план по всем направлениям. Народ тут прямо взбеленился.. Выкрикивают прям из зала. Поддерживают.
- Сашка, бунтарь ты был, бунтарем и остался.
- Михалыч, а куда отступать то? Ждать пока нас китайцы сожрут или итальянцы? Я ему и про это сказал, - улыбнулся Кулагин.
- Тут, ты прав, конечно. Сейчас конкуренция большая, - Николай Михайлович с неподдельным интересом слушал Александра.
- В общем, прошла неделя и звонит его новая секретарша, нашу-то «доярку» вместе со старым директором выперли и говорит, что ждут от меня сегодня план. Я уж все подготовил и доложил как мог. Зря может кипятился, но вошел к нему в кабинет начальником производства, а вышел директором фабрики.
- Ничего себе.
- Да, вот такая история, - Кулагин удовлетворенно улыбался, заметив, как его рассказ поразил Николая Михайловича. - Вот я уже несколько месяцев и кручусь день ночь.
- А как ты хотел. Взялся-вези. Теперь никуда не денешься.
- Так и везу, Михалыч, везу. Сейчас, вот, реконструкцию будем делать. Борис Юрьевич собирается кредит большой брать. Я уже и оборудование присмотрел. Не поверишь, половину Европы объездил, даже в Китае бы. Нашел! – Александр довольно улыбнулся. – Теперь вот тут к банкиру одному ходил по протекции. Борис Юрьевич направил. Деньги серьезные на развитие дадут, обязательно дадут. Банкиры эти, конечно, те еще прохиндеи, но деньги реальные и процент подъемный. Прорвемся!
- Ты всё такой же упорный, как и был. Не свернуть тебя, - Николай Михайлович слушал с удовольствием целеустремленного «ученика».
- Не свернуть, Михалыч, теперь уж никак не свернуть. Теперь меня сам чёрт не свернет. Мне только помощь нужна.
- Помощь?
- Да, - Кулагин уставился на Николая Михайловича. - нужен ты мне Михалыч на фабрике. Не с кем мне новое производство поднимать. Я вот, знаешь, ехал и думал о тебе всю дорогу. Думаю, дадут денег, а кто у меня всем этим заниматься будет? И понимаю, что некому.
- Да уж прям и некому?
- Нет, специалисты, конечно, есть, но все молодежь нового пошиба. Мне, знаешь, опереться там не на кого. Спина мне нужна, крепкая спина. Понимаешь? Опыт твой, трудолюбие, авторитетность, порядочность в конце концов. Ты только представь, ведь не меньше миллиарда дадут, а то может и больше. Деньжищи-то какие! Я же за них в ответе. Разве я могу доверять кому-нибудь больше чем тебе? Я же тебе, как себе доверяю.
- Понимаю, - захмелел Николай Михайлович. – Только как же ты все это решил устроить?
Александр встал из-за стола, нервно прошёлся по комнате и, остановившись прямо посередине, махнул рукой и заявил.
- Поедем ко мне! Замом моим будешь!
- Я… - Николай Михайлович не нашёлся, что сказать и выпил коньяк. – Да, ты хоть бы предупредил, а то прямо вываливаешь вот так. Разве так можно?
- Михалыч, я все обдумал, - Александр вновь сел напротив и внимательно посмотрел на Гончарова. – Там если с умом подойти, то работы на год-полтора. Зарплату я тебе положу достойную. Квартиру от фабрики сниму какую скажешь. Михалыч, прошу тебя!
- Я вот так с наскока не могу. Мне надо всё обдумать. Я тебе вот так за две минуты не отвечу. Я же не могу все бросить. Работу, дочь…
- Какую работу Михалыч? «Сторожить» эти бараки ржавые? Ездил я как-то посмотреть наше производство. Ностальгия меня пробрала. Меня и не пустили на проходной. Я с наружи через забор посмотрел и… там уж только цеха с прогнившими крышами остались. Охранник сказал, что под склады сдаете, производство мертвое. Кто там вообще сейчас шатается? Смотрю мужики какие-то курят возле проходной. Тьфу! Пьянь одна. За что тебе там цепляться? У нас то люди работать готовы… это же не Москва, это же Россия. Разницу понимаешь?
- Не говори так, - с обидой в голосе произнес Николай Михайлович.
- Да, мне самому тошно от этого зрелища было. - Александр характерным жестом схватился за горло. - Только один хрен - фабрика «стоит». Чего ты там делаешь-то? Штаны просиживаешь за тридцать тысяч? Ты же до мозга костей инженер. Вот увидишь, снесут там все к чертовой матери, да барыгам землю под рынок отдадут. А то ты не знаешь, как это делается?
- А как я дочь оставлю?
- Дочь!? Сколько ей лет уже? – Кулагин задумался. – Уж если мне сорок пять, то ей…
- Тридцать два.
- Тридцать два! Взрослый человек, - Александр закурил, не спрашивая разрешения. - Замужем?
- Нет, она…
Дверь в квартиру открылась и Александр с Николаем Михайловичем услышали приход Полины, которая, не подозревая о госте, повесила пиджак и расстегнула блузку, которую проносила весь изнурительный день.
Полина вошла в гостиную и увидела захмелевшего отца и гостя, который словно на производственном совещании стоял посреди комнаты со всклоченными волосами с сигаретой в зубах.
- Здрасьте, - тихо сказала Полина, отвернувшись и застегивая блузку. – Пап, это что за дела?
- Это дочка Александр Кулагин, мой ученик и коллега… друг … вот приехал из N-ска в гости. Ты помнишь его?
- Александр Евгеньевич Кулагин, - гость поправил галстук и протянул руку Полине.
- А ты его совсем не узнаешь? Помнишь, он тебе велосипед сломал?
- Нет пап, я про велосипеды уже давно не помню, - она не стала пожимать руку Александру и прошла мимо, желая открыть дверь на балкон.
Александр проводил её взглядом и подмигнул Николаю Михайловичу.
- Полин, ты не смотри так на нас. Мы сейчас всё уберём.
- Полина, вы извините, что я без приглашения, - Александр пожал плечами, - так получилось и отца не ругайте, пожалуйста. Я в последней надежде зашел. Знаете, какой он у вас человек…
- Знаю, - резко ответила Полина, собрав со стола остатки трапезы. – Сейчас сляжет с сердцем и потом всю ночь умирать будет и в скорую названивать.
- Полина, не ругайте нас. Я уже ухожу. У меня самолёт через два часа, а мне ещё до аэропорта добраться надо, - Александр обратился к Николаю Михайловичу. –Михалыч, вот тебе визитка, подумай. Позвони мне обязательно. Решишь отказаться, все равно позвони и откажись, а я поеду. Бывай, рад был тебя видеть и позволь мне тебя обнять.
Александр как-то неловко склонился над невысоким хозяином и обнял его, после чего взял портфель и направился в коридор, где к нему подошла Полина.
- Полина, я уже немножко выпил и мне теперь легче сказать будет. - Александр, взялся за ручку входной двери, – Мы, возможно, уже никогда больше с вами не увидимся и вы извините меня за такой вот визит, просто… поддержите отца. Он вам все расскажет. Он у вас редкий человек! До свиданья! И удачи вам!
Александр быстро справился с замком и ушел. Полина некоторое время в растерянности смотрела на дверь, чувствуя неловкость от того, как повела себя.
- Пап, что случилось? – Полина вернулась в комнату.
- Да все нормально, дочка, - Николай Михайлович глубоко вздохнул, - зря ты так с ним. Он нормальный мужик и мы столько лет не виделись, а он видишь специально нашел меня. Приехал Бог знает откуда и по адресу нашел меня.
- Пап, прости. Я очень устала и у вас тут все так выглядит ужасно. Зачем он квартиру прокурил всю?
- Знаешь, дочка, Александр пригласил меня к себе на год, полтора. Там помочь ему надо на фабрике. Он директор. Один, говорит, не справляется. Приезжал в Москву за кредитом и заехал ко мне.
- Куда пригласил? - с удивлением произнесла Полина.
- В N-ск, а что? Что тут такого? - Николай Михайлович продолжал говорить.
- Нет ничего, просто я … - Полина отвлеклась на звонок мобильного телефона и протянула руку с указательным пальцем, попросив отца говорить тише – Да, да это я, Полина Гончарова…
- У вас завтра последнее собеседование с вашим руководителем Германом Сергеевичем Зиминым, - сообщила секретарь Дубенского. – В двенадцать часов вам будет удобно?
- Конечно, - Полина нервничала и прикусывала нижнюю губу. – Ровно в двенадцать я буду у вас.
- Нет, к нам вам больше не надо обращаться. Вам следует вновь прийти в отдел кадров. Все указания относительно вас уже отданы и я официально подтверждаю ваше трудоустройство от имени Сергея Петровича. Осталось последнее формальное собеседование, а мы с вами свяжемся позже. Всего доброго.
- До сви… - вызывающий абонент отключился и Полина не успела попрощаться.
- Кто это, дочка? – спросил Николай Михайлович, заметив настороженность в лице Полины.
- Папа, - Полина широко улыбнулась и обняла отца. – Папа мне предложили работу…
- Пойдем, мое назначение отметим…
Полина прошла на кухню и включила чайник, пригласив отца пить чай.
- Дочка, ты выглядишь уставшей, - Николай Михайлович сел за кухонный сто и посмотрел на изнуренную поисками работы Полину.
- Как ты думаешь, ходить несколько месяцев по собеседованиям и выворачиваться там перед каждым? – Полина устало вздохнула. – Конечно, устанешь. Я уже выжатая как лимон. Слава Богу, хоть что-то нашла.
- Хорошее место?
- Не знаю ещё. Пап, да какая разница, где работать? Везде одно и тоже. Лишь бы платили, а остальное… - Полина на мгновение задумалась, прислушиваясь к бурлению воды в чайнике. – Ты мне лучше расскажи, что ты придумал с этим Кулагиным?
- Ты знаешь… - Николай Михайлович прервался и с досадой продолжил, - все-таки зря мы так прогнали Александра. Он ведь с чистым сердцем, а мы…
- Да нормально все, не переживай. Я ему напишу, извинюсь. Не забивай голову, - Полина выключила чайник и принялась возиться с чашками, заваривая чай. – Чего он хотел то от тебя?
- Зовет в N-ск фабрику мебельную поднимать. Поменялся, говорит, владелец и хочет производство заново на ноги поставить. В общем, предлагает переехать. Условия обещает создать нормальные.
- Пап, ты чего? Чего ты там один делать будешь?
- Работать и потом, - Николай Михайлович замолчал, пытаясь подобрать слова, - Полин, тебе свою жизнь надо устраивать. Квартиру мы ещё одну не известно, когда купим, а жить тебе со стариком… не правильно это, совсем неправильно. Может, на новом месте найдешь себе…
- Папа, опять ты, - с укором произнесла Полина.
- А что? Я внуков хочу, – Николай Михайлович с натянутой улыбкой посмотрел на Полину.
- Папа.
- Тебе нормального мужика надо найти. Крепкого такого, который на ногах как на сваях стоит. Вот такого, - Николай Михайлович замешкался, пытаясь привести пример, - такого… такого как Сашка.
- Какой Сашка, папа? Ты о чем? – с удивление смотря на отца, произнесла Полина.
- А что? Уж он не хуже твоего этого последнего… чистоплюя женатого. Что ты всё с ним якшаешься? Как его… Виталик?
- Валерий.
- Точно, Валерка.
- Да забудь ты про него. Нет его уже.
- Тоже мне, кобелёк хренов. Как я его тогда с лестницы только не спустил? Зря сдержался. Не мужик, а ... тьфу! Был бы я помоложе, так я бы ему эти цветы с шампанским засунул бы куда надо. Как ты с ним вообще могла…
- Папа! Перестань!
- Извини, дочка, - Николай Михайлович поднялся со стула и обнял Полину. – Просто я переживаю за тебя и ты все что у меня есть и было все эти годы после смерти мамы. Я ведь для тебя одной и жил всегда, а сейчас… сейчас, понимаешь, прав Сашка, сижу на ржавой фабрике, а зачем? Не знаю…
- Зря ты выпил.
- Да ладно тебе, - Николай Михайлович сел обратно за стол и решительно посмотрел на дочь. – Уеду я. У нас на работе дела все равно плохи, а новые хозяева и не заметят, что меня не стало. Плевать, теперь, всем на всех. И чего тут сидеть, если там хоть подзаработать можно. Ты же новую машину хотела… а я через год, полтора вернусь. А, как думаешь?
- Не знаю пап, решай сам. – Полина поставила чай на стол. – Только ты сейчас кого уговариваешь? Меня или может быть себя?
- Год пролетит и не заметишь, - Николай Михайлович говорил, не обращая внимания на вопрос Полины, – тут вон шестьдесят лет пролетело за миг, а я все чего-то жду… Поеду я, Полин? А? Подниму производство и вернусь, обязательно вернусь…